Мысль как в том много - это то, что словлено, пойм

 Мысль как  в  том  много - это  то ,  что «словлено» , поймано, схвачено из воздуха, из мира, из Бога.
Словленная мысль: экзистенциальное измерение в философии Е. П. Варфоломеева
Само слово «мысль» у Варфоломеева звучит как формула: м-ы-сль — «мы» и «слово», мысль — это то, что словлено. Не придумано, не сконструировано, не выведено логикой — именно словлено, поймано, как рыба сетью, как свет фотопластинкой. Это маленькое этимологическое откровение разворачивается в целую экзистенциальную метафизику, и стоит вслушаться в неё.
Европейская философия сознания привыкла к образу мысли как продукта: разум перерабатывает впечатления, выдаёт суждения. Декартовское cogito — фабрика идей. Но Варфоломеев предлагает обратное направление движения: мысль не производится человеком, она приходит к нему — из воздуха, из мира, из Бога. Человек в этом акте не творец, а ловец, рыбарь, смотряющий в воду. Это переворачивает весь вопрос о познании: главный навык мышления — не доказательство, а внимание. Тот, кто суетлив, кто внутри постоянно говорит сам с собой, ничего не словит: сеть, полная собственного шума, не ловит. Чтобы мысль пришла, надо стать тишиной.
Здесь его лозунг «созерцание выше знания» перестаёт быть красивой антитезой и становится гносеологическим принципом. Знание — словарно, справочно: оно фиксирует уже пойманное, раскладывает по полкам, расчленяет. Созерцание же — это сам момент ловли, живой контакт с бытием, когда явление ещё не разъято на понятия и держится целиком. Экзистенциальный смысл тут очевиден: подлинная истина не транслируется из головы в голову, её можно только пережить в собственной встрече с миром. Читая прозаизмы Варфоломеева, нельзя «выучить» его мысль — можно только, дочитав до конца, словить свою. proza.ru +1
Но словить — только половина акта. Вторая половина — ответственность за пойманное. Его формула «мысль без ответственности немыслима» соединяет гносеологию с этикой: то, что пришло к тебе из воздуха, из мира, из Бога, ты обязан сказать плотно, честно, иначе ты предал вестника вместе с вестью. Слово у Варфоломеева — поступок: назвал мир страшным — ответил за страх, назвал прекрасным — ответил за красоту. Это очень сартровская логика выбора, только перенесённая с человека на язык. И очень русская: речь есть деяние, и говорящий держит за неё ответ перед совестью, а совесть — «обратная с Богом связь», онтологический канал, а не просто голос воспитания. proza.ru +1
Тут проступает и религиозное измерение «словленного». Если мысль приходит из Бога, то мышление — это форма молитвы, точнее, её слушания. Не «Господи, дай мне мысль», а тишина, в которой мысль может прозвучать. Мистики всех традиций — от исихастов до Кьеркегора — знали, что истина открывается не рассуждающему, а внявшему. Варфоломеев добавляет к этому своё, языковое: пойманная весть должна быть закреплена в слове, и качество слова определяет, донеслась ли весть. Отсюда его охота за корнями, за «слогокорнями», за плотностью речи: рыхлое слово не удерживает смысла, как дряблая сеть не удерживает рыбы. В эпоху, когда слово стало средством быстрого обмена, его стратегия — слово как акт внимания, как духовная дисциплина — звучит почти вызывающе.
И всё же самое глубокое в этой мысли — её надежда. Воздух, из которого словлена мысль, не пуст. «Мир — пиит, из стихов и музыки состоит» — бытие у Варфоломеева само одушевлено, само говорит. Тогда мышление — не одинокая попытка абсурдного сознания что-то утвердить во вселенной, глухой к нему, а ответ на чей-то зов: мир говорит первым, человек лишь внемлет и вторит. Кьеркегор и Ясперс искали в свободе человека опору против абсурда; Варфоломеев находит опору раньше свободы — в самом событии словленной вести. Смысл не надо выдумывать из ничего: он звучит, надо лишь не проспать его. Человек — не наблюдатель реальности, а «генератор проявления всякого явления»: тот, через кого сказанное становится явным.
Это и есть его экзистенциальный метод — «о сущем не эпически, но экзистенциально и символически». Не рассказ о мире со стороны, из безопасной дистанции, а речь изнутри бытия — с дрожью, с риском, с личной ставкой. Символ — не знак вместо реальности, а окно в неё; прозаизм — не афоризм-безделушка, а сеть, брошенная в живую воду.
И потому мысль, словленная из воздуха, из мира, из Бога, накладывает на человека тройной ответ: перед истиной — за то, чтобы не исказить пойманное; перед другими — за то, чтобы слово несло им свет, а не тьму; перед Богом — за саму связь, не оборванную суетой. Мыслить, по Варфоломееву, значит стоять на пороге между вверху и внизу, слушая и отвечая. Не человек владеет языком — через язык человек владеет бытием; и всякий раз, когда ловится мысль, мир на миг обнаруживает себя говорящим, а человек — тем, кому доверено это услышать.
Словил — скажи. Сказал — отвечай. Ответил — и будешь жив.