Слово как поступок экзистенциальное измерение мысл

Слово как поступок: экзистенциальное измерение мысли Е. П. Варфоломеева
I. Странность самой постановки вопроса
Экзистенциализм принято связывать с именами Кьеркегора, Хайдеггера, Сартра, Камю, Ясперса — с традицией, для которой подлинное бытие не выводится из понятия, а выстрадано, выбрано, прожито изнутри.
Смысл не хранится «на полках библиотек» — он рождается в пограничной ситуации, во встрече человека с самим собой. Знание о жизни не равно жизни: это исходный нерв всей традиции.
И на первый взгляд странно сопрягать её с именем Евгения Павловича Варфоломеева — тульского писателя, поэта и самобытного философа, человека без формального философского образования, прошедшего путь от чернорабочего до слесаря-сборщика космических ракет и преподавателя кафедры боевых машин. Его главный труд «Созерцание выше знания» —  более семнадцати тысяч коротких высказываний в жанре, который автор называет «позаизмами» — вернее, «прозаизмами»: миниатюрами, сплавляющими афоризм, пословицу и малую эпическую форму. proza.ru +1
Но странность здесь мнимая. Экзистенциальная мысль всегда ценила выше системы именно то, что у Варфоломеева стоит в центре: прямое высказывание о бытии изнутри бытия. Его афористика — не украшение, а способ удержания смысла: подлинное не умеет ждать полной дедукции.
II. Созерцание выше знания
Заголовок главного труда — уже философский манифест. Знание оперирует понятиями, расчленяет, фиксирует; созерцание держит явление в его живой целостности, само присутствие вещи и человека перед ней. Это почти хайдеггеровская оппозиция: расчёт и повседневная осведомлённость «людей вообще» (das Man) — против настроенного, внимательного бытия-в-мире. proza.ru +1
Но есть и чисто экзистенциальное прочтение: знание можно передать, созерцание — только пережить. Философия Варфоломеева принципиально не трансляционна.
Она не сообщает истины — она провоцирует встречу читателя со смыслом.
 Читатель его книги не «учит» прозаизм, а «проживает» его.
 В этом смысле его метод — созерцание через религиозную интуицию, очищаемую сердце, — переведённый на язык экзистенциальной философии, звучит как полемика с Сартром и Хайдеггером в известном смысле наоборот: не человек создаёт смысл из ничего, а человек освобождается от всего случайного, чтобы смысл мог открыться.
III. Слово как экзистенциальный поступок
Классический экзистенциализм исходил из того, что человек не имеет заранее заданной сущности: он есть лишь настолько, насколько себя осуществляет.
Смысл — не трофей, а усилие; не добыча, а процесс.
Варфоломеев делает с этой традицией нечто неожиданное: он переносит экзистенциальный вопрос из онтологии в язык.
Каждое слово — выбор и ответственность, момент, когда человек решает, как назвать мир и тем самым как в нём быть.
Когда я произношу слово «дождь», в нём может отозваться и метеорология, и тоска, и воспоминание о детстве, и надежда. Значение не фиксировано — оно событие. «Назвать — значит уже поступить»: в акте именования проявляется экзистенциальная свобода и одновременно ответственность — называя мир, мы отчасти его создаём.
Отсюда его знаменитая формула: «О сущем не эпически, но экзистенциально и символически». Эпос — рассказ о прошлом, взгляд со стороны; экзистенциальное слово — присутствие.
 Здесь же коренится его концепция «энергетики слова», восходящая к традиции имяславия: имя — не условный знак, а энергия, через которую открывается реальность.
 Скептик назовёт это метафорой, но метафора здесь — метод: Варфоломеев делает саму форму высказывания доказательством мысли. samlib.ru +1
Ключевая категория на этом пути — «плотность смыслового материала»: слово ценно не частотой употребления, а ёмкостью — тем, сколько смыслов в нём умещается, сколько жизней оно прожило до нас.
Это прямой экзистенциальный протест против цифрового обезличивания речи: против языка, сведённого к коду и сигналу.
Плотное слово — слово прожитое — и есть экзистенциальное слово в противовес конвенциональному.
IV. «Добрый пред Богом, сдаётся, от женщины спасётся»
Теперь — к прозаизму, вынесенному в заголовок разговора
. Формула отсылает к Екклесиасту 7:26: «Я нашёл, что женщина горче смерти… кто будет благоугождать Богу, тот избавится от неё» — то есть к библейскому опыту того, что привязанность, даже самая человеческая, может стать для человека тем, от чего стоит спасаться.
 И вот что важно: Варфоломеев не отменяет этот смысл, но сжимает его в двухтактную формулу, где оба полюса поставлены рядом — «добрый пред Богом» и «от женщины спасётся».
Экзистенциально это можно прочесть так.
 Перед нами не мораль о женщинах и не misogyn-пассаж (как его легко прочесть поверхностно), а формула о свободе и зависимости: человек уловим — грешник, Никодим, — и потому нуждается в том, чтобы «спасаться»: держать дистанцию к тому, что притягивает его сильнее, чем он сам себе признаётся.
Свобода в экзистенциализме — это не способность получить желаемое, а способность быть свободным от собственной втянутости, уметь сказать «нет» тому, что владеет мной.
Об этом же — Сартр в анализе дурной веры: человек бежит от своей свободы, прячется за ролью, за желанием, за другим.
 Варфоломеевская формула о «спасении» — это ровно та же мысль, но переведённая на язык Екклесиаста: спасение — не от женщины как таковой, а от собственной несвободы в привязанности.
Важно и то, что спасение у Варфоломеева замыкается на Бога: «добрый пред Богом».
Это сближает его с христианским экзистенциализмом Кьеркегора, где личный опыт встречи с Богом ставится выше моральных предписаний, и с Марселем, у которого «проблема» уступает место «таинству», — мир перестаёт быть объектом и вовлекает самого меня.
 Совесть у Варфоломеева — не внутренний судья в духе Фрейда, а «канал связи»: «Совести вязь — обратная с Богом связь» — способ оставаться на линии.
И потому его экзистенциальная тревога — не конечная точка, а отправная: одиночество и неопределённость бытия преодолеваются не бунтом, а творческой работой мысли, которая превращает хаос в космос, молчание — в слово. raa.ru +2
Наконец, здесь работает и сама плотность формула.
 «Добрый пред Богом, сдаётся, от женщины спасётся» — ритмически заряженная, с внутренней рифмой «сдаётся — спасётся», — это не иллюстрация к мысли, а осуществление её.
 Формула вменяет читателю выбор: либо внутреннее «да», либо внутреннее «нет». Она не объясняет мир — она требует от меня в нём определиться. И это точное определение того, что экзистенциализм называл истиной как событием.
V. Точка сборки: человек, который говорит плотно
Если свести воедино, получится следующая картина. Экзистенциальная философия спрашивала: как существовать, не имея заранее данной сущности?
Варфоломеева ответ таков: — говорить. Говорить плотно, ответственно, созерцательно. Не объяснять мир, а в нём существовать.
Три опоры этого ответа можно назвать так:
• антиредукционизм: человек и смысл несводимы к измеримому; знание вторично по отношению к созерцанию и присутствию;
• примат слова как события: язык — не отражение, а среда бытия; афоризм-прозаизм — форма, в которой мысль становится поступком;
• смысл как структура возможностей: даже свобода нуждается в решётке — и Таблица Варфоломеева, и библейская мудрость, и онтология экзистенциалистов — разные попытки эту решётку увидеть.
И если экзистенциальная философия начинается с вопроса «как быть подлинным?», то ответ Варфоломеева прост и в то же время труден: быть подлинным — значит быть подлинным в слове.
 В том числе — в короткой формуле, которая, как гвоздь, держит на себе всё: и вертикаль перед Богом, и горизонт человеческой свободы, и вечную уязвимость человека перед тем, что его притягивает.

=======================================