Слово как судьба экзистенциальное прочтение филосо

Слово как судьба: экзистенциальное прочтение философии Е. П. Варфоломеева
«О сущем не эпически, но экзистенциально и символически» — Е. П. Варфоломеев
Экзистенциальная философия начинается с простого и неутешительного факта: готового смысла человеку не дано. Ясперс ждал встречи со смыслом в «пограничных ситуациях», Хайдеггер искал его в понимании бытия, Марсель — в таинстве живого отношения вместо решённой проблемы. Сартр вообще определил человека как существо, которое есть лишь постольку, поскольку выбирает себя. И вот на эту многовековую линию с русской стороны выходит мыслитель-самоучка, туляк Евгений Павлович Варфоломеев (род. 1937) — человек, который не писал трактатов, а спрессовывал мысль в короткие высказывания, названные им «прозаизмами» и «философизмами». Его главный труд «Созерцание выше знания» — около 17 000 таких миниатюр, соединяющих афоризм, пословицу и малую эпическую форму. proza.ru +1
Идея этой статьи проста: Варфоломеев — это лингвистическая версия экзистенциального проекта. Смысл не хранится на полках библиотек и не приходит извне; он рождается в напряжённой встрече личного опыта и языковой материи. А место этой встречи у Варфоломеева — слово. proza.ru +1
Созерцание против знания: спор с рационализмом
Само название книги — уже философская позиция. «Созерцание выше знания» — формула, которая стоит против всей европейской традиции рационализма. Знание оперирует понятиями: оно расчленяет, фиксирует, выводит. Созерцание держит явление в его живой целостности — и потому, в отличие от знания, не может быть передано. Его можно только пережить. Отсюда принципиальная не-трансляционность философии Варфоломеева: она не сообщает истины, а провоцирует читателя на собственную встречу со смыслом.
Это очень близко к тому, что Ясперс называл экзистенциальным прояснением: экзистенция не познаётся как объект, она обнаруживается в акте жизни. Философизм «Жизнь бренна — душа самоценна» не доказывает ничего — он ставит читателя перед выбором веры, который нельзя делегировать логике.
Слово как порог: где рождаются смыслы
У классиков экзистенциализма истина возникает в моменте живого отношения человека с миром. У Варфоломеева таким местом встречи становится слово — не нейтральный знак, а порог, на котором человек сталкивается с реальностью и одновременно с самим собой. proza.ru +1
Произнесите слово «дождь». В нём может отозваться метеорологическое явление, тоска, воспоминание о детстве, надежда. Значение не фиксировано: оно пульсирует, откликаясь на состояние говорящего и на контекст бытия. Каждое слово — это выбор и ответственность: момент, когда человек решает, как назвать мир и тем самым как в нём быть. Называя мир, мы отчасти его создаём — и в этом акте именования проявляется экзистенциальная свобода и одновременно ответственность за неё. stihi.ru +1
Здесь философия Варфоломеева смыкается с теорией речевых актов Остина: речь — не описание, а поступок. Но по происхождению это очень русская идея — в духе «осторожного слова» Флоренского и Трубецкого: слово есть действие, а говорящий отвечает за него перед совестью и Богом. Своя формула этого у Варфоломеева есть: «Совести вязь — обратная с Богом связь». proza.ru +1
«Языковой ореол»: таблица как экзистенциальная техника
Вторая опора его мысли — оригинальная лингвистическая концепция. Варфоломеев называет себя «корневщиком» и «буквечником»: по его теории, слова русского языка складываются из особых единиц — слогокорней, каждый из которых несёт определённый смысловой образ, а главный определяющий образ слова живёт в последнем слоге. Этому посвящён его труд «Периодическая система значений слогокорней и корнесловов». proza.ru +1
Внешне это выглядит как сугубо лингвистическая техника. Но философская глубина её в другом: разбирая «гнездо слов», мы вскрываем вокруг простого слова целую вселенную смыслов, культурных кодов, исторических пластов и личных ассоциаций. Каждый человек в каждый момент выбирает из этой вселенной свой фрагмент — и тем самым заново создаёт слово. Это не сухая лингвистика, а «технология ответственности»: изменяя суффикс, мы меняем оттенок смысла; углубляясь в корень, возвращаемся к истоку значения.
Язык, как это понимают и экзистенциалисты, несёт в себе и принуждение, и свободу: готовые шаблоны, клише, стереотипы речи — против возможности нового именования, новых оттенков смысла. Мы не можем выйти за пределы языка — но можем научиться в нём быть подлинными. Сам Варфоломеев сформулировал это в своей манере: «Сижу на облучке, как кучер, и слово смыслами окучиваю» — в этой метафоре слышится и труд, и ответственность, и свобода.
Ёмкость слова и подлинность
Ключевая категория у Варфоломеева — плотность, или ёмкость, слова. Слово ценно не частотой употребления, а тем, сколько смыслов оно умещает и сколько жизней прожило до нас.
Это почти дословный перевод на лингвистический язык хайдеггеровской идеи подлинности (Eigentlichkeit). Подлинное слово не скользит по поверхности, не маскирует «неумение быть» — оно задаёт глубину и делает возможной встречу с реальностью. Клише, напротив, — это разговор, который говорит сам себя, язык, чуждающийся человека. Повседневная экзистенция с её толпой и «das Man» у Хайдеггера получает у Варфоломеева простое измерение: болтовня — это слово без ёмкости.
Имя: признание присутствия другого
Есть у Варфоломеева и третья, глубоко этическая линия. Имя — это признание присутствия другого: назвать человека по имени — значит признать его право быть частью мира, признать, что он меняет мир одним своим появлением.
Здесь он невольно солидарен с Бубером («Я и Ты») и Бахтиным: бытие открывается только в отношении, в обращённости к другому. Классический экзистенциализм любит рисовать человека одиноким странником в абсурдном космосе — Камю с его молчаливой вселенной, Сартр с адом других. Варфоломеев делает нечто неожиданное: его тезис «Мир — пиит, из стихов и музыки состоит» переносит одиночество перед абсурдом в пространство, где само Бытие одушевлено и настроено на творческий лад, а его тексты не навязывают истину, а приглашают к её обнаружению — жест уважения к свободе адресата.
Энергетика слова: человек как точка сборки
Концепция «энергетики слова» у Варфоломеева опирается на традицию имяславия и исихазма: имя Божие — не условный знак, а энергия, через которую Творец открывает себя творению.
Отсюда и его образ человека: не пассивный наблюдатель, а «генератор проявления всякого явления» — через намерение, волю и слово человек становится точкой, в которой бытие себя проявляет. Это русская оптика вместо западной. Экзистенциальная тревога здесь — не конечная точка, а отправная: одиночество и неопределённость бытия преодолеваются не бунтом (как у Камю) и не отказом от смыслов, а творческой работой мысли, которая превращает хаос в космос, молчание — в слово, а слово — в акт присутствия.
Эпилог: спор с собой как несостоявшийся приговор
Если свести всё к одной формуле, философия Варфоломеева — это философия слова как экзистенциального поступка: смысл не даётся готовым, он рождается в напряжённой встрече личного опыта и языковой материи; называя мир, человек отчасти его создаёт и несёт за это ответственность; созерцание выше знания, потому что оно может быть только личным.
И здесь логично вспомнить фразу, которая звучит как готовый вывод из всей этой традиции:
До тех пор, пока человек спорит с собой, его судьба ещё не написана до конца.
В этом — всё экзистенциальное учение в одном предложении. Сартр сказал бы так: существование предшествует сущности — пока ты не выбрал, ты не завершён. Ясперс сказал бы: пока не встречена пограничная ситуация, нет шанса на прорыв. Варфоломеев сказал бы проще и суше, своим слогокорневым языком: спор с собой — это работа со словом внутри себя, с теми смыслами, из которых человек себя собирает. Судьба, которую уже «написали до конца», — это судьба человека, переставшего спорить, то есть переставшего выбирать и говорить. А пока спор идёт — слово живое, смысл не зафиксирован, и страница ещё не закрыта.
Возможно, именно в этом и есть самый практический итог встречи русской афористики с экзистенциализмом: не доказать человеку, что у жизни есть смысл, а показать, где именно он рождается — в каждом акте именования, в каждом внутреннем споре, который не закончен.

======================================