Три жизни. Часть 94. Глава 141

Контрасты девяностых

 На следующий день, в субботу, мы с мамой Верой и Настёной вышли прогуляться по городу. Кингисепп был провинциальным, но каким-то по-особенному родным и светлым. Я почему-то сразу вспомнила районный центр моей родины — Новый Оскол. Вообще всегда, где бы ни оказывалась, я невольно сравнивала каждое новое место со своим родным краем. В отличие от Нового Оскола, здесь почти не встречались частные домики — кругом тянулись строгие советские пятиэтажки, широкие зелёные улицы, и город казался куда современнее.
Но стоило зайти в магазин, как радость летнего дня мгновенно тускнела. В полупустых гастрономах было серо, неуютно и пахло сыростью. На прилавках сиротливо стояли банки с морской капустой, берёзовый сок да серые макароны, а между рядами молча бродили уставшие люди без улыбок, сжимающие в руках потёртые авоськи.
Глядя на эти пустые полки и потухшие лица, я невольно вспомнила свою поездку в Финляндию — тот другой, почти сказочный мир, где витрины ломились от красок, где в воздухе пахло свежим кофе, а люди улыбались друг другу просто так, без всякой причины. На душе стало горько от этого резкого контраста, и по дороге домой я не удержалась и поделилась этими мыслями с мамой Верой.
Она слушала меня внимательно, мягко кивая, с тем редким, искренним участием, которое невозможно сыграть. Доброта этой женщины ко мне была удивительно честной, чистой — порой мне даже казалось, что она любит и понимает меня глубже и нежнее, чем моя родная мама. Они с дедом тогда по-настоящему спасли и поддержали меня.

Мы шли не спеша, Настёна убежала чуть вперёд, весело перепрыгивая через трещинки на асфальте. Мама Вера на мгновение остановилась, с нежностью посмотрела на внучку, а потом повернулась ко мне и сказала тихо, но очень твёрдо:

  — Танюш, я вот всё думаю… А зачем тебе забирать Настю в Таллинн сейчас, в самом начале лета? Здесь ей куда лучше. У Мары есть дача, а мы с дедом Витей тоже сняли домик прямо рядом с ней. Девочкам там раздолье: свежий воздух, ягоды, речка, они с Шурочкой не разлей вода. А в Таллинне что она будет делать? В одной комнате сидеть, пока ты на работе крутишься? Заберёшь её в августе, как раз перед самой школой.
Я растерялась от неожиданности, хотела было возразить, но мама Вера взяла меня за руку, заглянула прямо в глаза и добавила то, от чего у меня перехватило дыхание:

  — Да, и ещё… Устраивай свою жизнь, дочь! Не оглядывайся. С Валерой у вас уже ничего не получается, это всем видно. Ты молодая, красивая, тебе жить надо. А за Настёну не переживай — мы с дедом её не обидим.

В этих простых словах было столько истинного материнского великодушия, сколько не встретишь и в толстых романах. Ни упрёков, ни обид за сына — только искренняя, светлая забота о моём женском счастье и покое внучки. Я стояла посреди тихой кингисеппской улицы, смотрела в добрые, чуть усталые глаза мамы Веры, и горячий ком благодарности подступал к горлу. Эта удивительная женщина переживала за меня, за Настю, за Серёжку — и ни единого слова в защиту своего сына.
В воскресенье я уже сидела в обратном поезде на Таллинн. Попрощавшись с Настёной, мамой Верой и дедом Витей, я чувствовала удивительную лёгкость. Впервые за долгое время впереди открывались два свободных летних месяца, и я всю дорогу обдумывала свой план действий.

Первым и самым главным пунктом в моей голове стояла мечта: поступить на курсы водителей легковых автомобилей. Денег на покупку собственной машины у меня тогда не было и в помине, да и казалось это чем-то из области фантастики. Но внутри жило твёрдое, почти упрямое чувство — мне это необходимо. Видимо, сама судьба уже тогда аккуратно направляла меня той правильной дорогой, которую мне предстояло пройти.

В вагоне стояла непривычная тишина. Чем ближе поезд подходил к Ивангороду, тем тише становились голоса — люди переходили почти на шёпот, словно боялись спугнуть удачу. А когда в тамбуре лязгнула дверь и в вагон вошла проверка, пассажиры и вовсе притихли и напряглись.
Рядом со мной сидела пожилая пара — муж с женой из Украины. Они ехали в Эстонию к родным и бережно держали на коленях накрытую платком маленькую клетку. Ещё в начале пути они шепнули мне, что везут в подарок внучатам жёлтенькую канарейку.
Пограничники и таможенники медленно шли по проходу, строго проверяя документы. Подойдя к нашему отсеку, немолодая женщина-таможенник в форме окинула взглядом сумки, остановилась на клетке и сурово произнесла:

  — Граждане, ваши паспорта. И на птичку тоже давайте.

В вагоне повисла мёртвая пауза. Пожилой украинец растерянно моргнул, посмотрел на клетку, потом на строгую женщину и искренне завозмущался на певучем родном языке:

  — Да шо вы, миленька?! Якый паспорт може буть у птички? Вона ж птичка! Бачите, вон скильки их за окном летае… И ни в одной нема паспорта!

  — Положено по правилам, — отрезала таможенница, не дрогнув ни единым мускулом. — Вывоз животных через границу без ветеринарного свидетельства запрещён.

Тут уж не выдержал весь вагон. Напряжение мгновенно сменилось дружным возмущением и смехом:

  — Да вы посмотрите на неё, она ж с напёрсток размером! Какой там паспорт?

  — Люди внукам радость везут, ну что вы, ей-богу!

  — Пропустите птаху, не грешите! — зашумели соседи со всех сторон.

Под этим общим, тёплым натиском вагона суровая таможенница сдалась, махнула рукой и пошла дальше. Пожилой украинец облегчённо выдохнул, поправил платок на клетке и тихо проворчал себе под нос: «Ох и времена настали… Скоро и у воробьёв прописку спрашивать будут».

Через десять минут поезд переполз мост через Нарову. На эстонской стороне всё прошло куда спокойнее — пограничники быстро проверили наши документы, мельком глянули на клетку, улыбнулись и не стали спрашивать паспорт у канарейки.
Состав тронулся в сторону Таллинна. За окном мелькали знакомые эстонские хутора и сосны, а я смотрела вперёд и улыбалась. Середина июня 1992 года была в самом разгаре. Впереди меня ждали автошкола, новая свобода и совсем другая жизнь.

               Продолжение тут: