Книга IV. Джерси, пять лет спустя. Глава 29

       На карте остров Джерси напоминает по форме тигра, изготовившегося к прыжку.
       Передние когти этого тигра – пронзающие скалистые пики Корбьера, бухты Портле и Нуармонта;  задние когти – смертоносные диоритовые рифы Ла Мотт и Бан-де-Виоле. Голова и шея, ужасные и прекрасные, вытянутые к западу, настороженно изучают бесплодные непроходимые просторы   Атлантики.  Его нос – это Л’Этак, лоб – Гроне, ухо – Племонт, пасть – тёмная пещера на Л’Этак,  а зубы – сомкнутый строй леса Брекетт. На почтительном расстоянии от головы и хвоста кружат шакалы Ла-Манша – Патерностер, Дируй и Экрео, сами разрушающие всё, до чего могут дотянуться, но пытающиеся украдкой присоединиться к тигриному пиршеству – стянуть останки кораблекрушений.   В действительности, грациозный хищник, попирающий ужасающие скалы и приливы,  с пастью, оскаленной на прибой главного течения, являлся, несмотря на свою завораживающую красоту, всего лишь отпечатком чудовищной лапы над  глубинами. 
      До сего дня тигриная голова – безлюдная заброшенная часть Джерси; сто лет назад она была так же далека от Вир-Марши, как Пензанс от Ковент-Гарден. Могло показаться, что джерсийцы опасаются приближаться слишком близко к прожорливой пасти короля джунглей.  Если на возвышенном плато ещё изредка попадаются жилища, то на тёмной грозной оконечности пустынно. Но, похоже, древний королевский суд решился утвердить своё владычество и здесь тоже, для чего протянул длань от Вир-Марши к шее хищника и воздвиг пояс обороны - линию укреплений; на выйной части – башню Мартелло* и казармы; ниже – ещё две башни Мартелло, похожие на зубцы ременной пряжки.
       Вся остальная часть острова ощетинилась оборонительными сооружениями. Высокие платформы воздвигнуты почти на расстоянии слышимости друг от друга, на них дозорные следят за французскими фрегатами и приватирами. Редуты и башни на расстоянии мушкетного выстрела друг от друга, а между ними – сторожевые посты; время от времени каждый здоровый мужчина в стране был обязан оставить своё ремесло, чтобы заступить на место часового, или отправиться с милицией в лагерь или казармы на месяцы. Британские крейсеры курсировали по Каналу: в настоящее время эскадра - сначала под командованием Баррингтона, потом Бридпорта - кружила вдоль побережья в надежде, что французский флот рискнет приблизиться.
      Но до всего этого не было никому особого дела в западных пределах прихода Сент-Оуэн. Племонт, Гроне, Л’Этак, вся эта гигантская голова тигра, могли прекрасно сами о себе позаботиться – зловещие утёсы были их защитой. Нескольких сторожевых постов было достаточно. Никто не жил в Л’Этак, никто – в Гроне; они были слишком унылы, далеки от всего и одиноки. Там не было ни домов, ни хижин.
      Если приближаться к Племонту со стороны Виншле-ле-О, направляясь к морю, то жителей не видно. Но если идти к пригорку у Племонт-Пойнт, не ожидая увидеть ничего, кроме неба, и моря, и далёких островов, то вдруг выходишь к маленькому каменному жилищу.  Вход его обращён на запад, к островам Гернси и Сарк. На северной стороне есть окно - глаз, устремлённый на неутомимый Патерностер. На восток, к Дируй и Экрео, выходило другое окошко, похожее на глубокую бойницу.
      В хижине имелась всего одна комната, не очень большая, с обширным очагом. Между очагом и западной стеной была лавка, которая одновременно служила и кроватью. На восточной стороне размещалась кое-какая кухонная утварь, превосходно начищенная, маслобойка и квашня. Пол был земляной, но перед огнём был положен коврик ручной работы, и ещё один на противоположной стороне комнаты. Также были там стол, прялка и полка с книгами.
       Это не было жилище рыбака, хотя на стене, противоположной той, где висела книжная полка, была развешена различная рыболовная снасть; снаружи, на скобах, вбитых в дымоход, висели корзины для ловли омаров. Ещё на двух полках были разложены плотничьи и бондарные инструменты, начищенные и в полном порядке. Всё же не создавалось впечатления, что в этом доме жил плотник или бондарь, постоянно использующий свои орудия. Везде были признаки ремесла, как мужского, так и женского, но царила поистине женская аккуратность. Если не считать инструментов, других знаков присутствия мужчины в доме не было. За дверью не висел мужской плащ, не стояли сабо для работы в поле, не было непромокаемой одежды для работы у моря, на выступе очага не лежала курительная трубка, на стене не висел календарь, пришпиленный грубой рыбацкой иглой. Чем бы ни занимался обитатель хижины, это явно не было рутинным занятием местного жителя. Так, на стене висела репродукция картины Рафаэля «Мадонна с младенцем»:  обычные дома джерсийцев так не украшались;   красивые часы  примостились между узким буфетом и полками с инструментами; несколько старинных фарфоровых вещиц виднелись в буфете, шпага с золочёным эфесом висела над огромным дубовым креслом, украшенным резьбой. Это кресло смотрелось в комнате весьма необычно, но гармонировало с простотой обстановки, усиливая общее впечатление достоинства и безмятежного покоя. Становилось ясно, что только женщина могла создать столь выверенную и совершенную атмосферу в этом скромном жилище. В этом доме не было мужчины.

       В тот осенний день 1797 года большая собака спала у камина, в котором горели водоросли; на стуле перед огнём висела детская одежда, которую отличало от одежды, что обычно носили дети островитян,  прекрасное качество материи и работы: каждый стежок на мягкой голубой ткани был аккуратно и тщательно проложен, а воротничок украшен красной шёлковой ленточкой.
      В комнате был и высокий детский стульчик, поставленный у окна, выходящего на Патерностер так, чтобы можно было следить за бегом волн, похожих на пантер, вонзающих белые когти в острый береговой гранит; за потоками, закручивающимися спиралью вокруг подножия скал; за полуводой**, когда она поднимается, заливая пески Грев-о-Лансон, и корчится в пещерах утёсов, словно дикий зверь от боли; за северо-восточным ветром ноября, что молотит по скалам, оповещая ведьм, варящих своё зелье в котлах среди руин Замка Гроне, что началась морская охота.  Ребёнок со своего стульчика мог видеть, как, в заповеданные дни, таинственные огни зажигаются в скалах Патерностер, озаряя море странным страшным сиянием.  Легендарная скала была почти не видна из хижины, но над водой вставали призраки: горящий российский корабль, флотилия лодок с высокими носами и длинными вёслами, дрейфующая к Дируй и идущая ко дну, крики крестоносцев «Туда! Туда!», затопленная скала женщин и детей на Экрео, над которой до сих пор звучат их плач и стоны.
       В тот осенний день в хижине никого не было; но если идти вдоль изрезанного побережья глубокой бухты под высокими утёсами милю или больше, то можно увидеть в песках женщину и ребёнка. За плечи женщины закинута маленькая рыбацкая корзинка. Ребёнок бежит вперёд, торопясь взобраться на пригорок и помчаться скорей по тропке, что приведёт домой.
       Сверху за ними наблюдает мужчина. Он приехал верхом по утёсу, видел, как женщина в лодке гребёт к берегу, стреножил лошадь среди каменных глыб, и теперь ожидает её. Он хихикнул при её приближении, как будто готовил для неё сюрприз. Чтобы удивить её ещё больше, он сначала спрятался за валунами, и когда она поднялась на вершину пригорка, неожиданно, с гнусной ухмылкой, выпрыгнул из своего укрытия.
      Женщина спокойно смотрела на него, ожидая, что он скажет. На её лице не было заметно ни страха, ни даже удивления – ничего, кроме спокойного вопроса и полного самообладания. С видом бахвальства мужчина произнёс:
- Ага, леди! А я ближе, чем ты … думала!
      Ребёнок бросился к матери и схватился за её руку. Однако в его личике тоже не читалось страха; он владел собой, как и его мать, и смотрел так же, как смотрела она, - ясным спокойным взглядом, с подкупающей искренностью. У него были правдивые глаза; ясноглазый – вот было бы его лучшее описание.
- Ты меня не одурачишь! А ну! Давай сведём наш счётец! – говорил мужчина, вытаскивая из кармана засаленную книжку в кожаной обложке, - Чёрт побери, я долго ждать не буду! Стой, говорят тебе! – грубо крикнул он, когда она двинулась прочь, и его желтоватое лицо выразило злобную радость при мысли о собственной вседозволенности.
- Кто вы? – неторопливо спросила она.
- Проклятье! Ты прекрасно знаешь, кто я!
- Я знаю, что вы такое, - спокойно ответила она.
       Он не вполне уразумел значения её слов, но уловил презрение в её голосе, что немного кольнуло его самодовольство.
- Я – бейлиф*** твоего сеньора, вот кто я! Дьявол, нечего строить тут гордый вид! Я за взносом, так что открывай сумку, посмотрим, что там у тебя!
- Я не платила никогда взносов сеньору.
- Так теперь будешь платить. Я – новый бейлиф, и если не заплатишь должное, завтра пойдёшь в ленный суд.
       Она прямо посмотрела ему в глаза.
- Если б я была мужчиной, я бы не платила взнос, и я пошла бы в ленный суд; но так как я женщина…
       Она на мгновенье крепко сжала ладошку ребёнка, затем со вздохом сняла корзинку с плеч и, открыв её, добавила:
- Но так как я женщина, то рыбу, которую я ловлю  в море, что принадлежит Богу и всем людям, я должна разделить с сеньором, который посылает бейлифов шпионить за бедными людьми.
       Мужчина гневно ругнулся и сделал движение, будто хотел схватить её за плечо, но её взгляд остановил его.  Сосчитав рыбу и отдав ему три из тех восьми, что поймала, она сказала:
- Я-то обойдусь, но ведь есть люди беднее, чем я; и они сильно страдают.
       С усмешкой он наклонился и, взяв рыбу, сунул её в карманы своего вязаного жилета, уже и так склизкие.
- Ну, конечно, ты-то обойдёшься! На два рта еды надо не так много, как на три, не так ли, мамзель!
       Не дослушав, не отвечая на оскорбление, женщина взяла ребёнка за руку и пошла по тропе к Племонту.
- Покедова! – расхохотался бейлиф. Стоя с широко расставленными ногами, засунув руки в карманы своего длинного жилета, набитые рыбой, он презрительно бросил ей вслед:
- А уж гордости-то! И не подумаешь, что таковская!
       Он развернулся на пятках.
- Отлично! На ужин есть макрель! – и взгромоздился на лошадь.
       Женщина и ребёнок торопились домой. Это была Гвида Ландресс с сыном, и жили они в хижине на утёсе Племонта.


Примечания переводчика:

*башня Мартелло -  круглое каменное береговое укрепление, строившееся британцами в конце XVIII - первой половине XIX века, чтобы защищаться от возможного вторжения Наполеона и контролировать побережье
**полувода - half tide  - момент, когда прилив (или отлив) доходит примерно до середины: то есть уровень воды находится ровно между высшей и низшей отметкой
***бейлиф - в Англии XVIII–XIX веков - не просто «чиновник», а фигура с ощутимым весом в местной жизни: он мог навести порядок на рынке, войти в дом по ордеру, описать имущество, задержать должника