Сланец

  - Группа Скороход начала движение. Гнездо, как принял?
  - Принял тебя Скороход, я Гнездо, - каждый раз, когда говоришь эти слова в рацию, ощущение, как будто бы прыгаешь с обрыва с резинкой на ногах, или как выпрыгиваешь из самолёта с парашютом, зная, что после этих действий нет пути назад. Весь план, проработанный до этого «от и до», начал своё исполнение без шанса вернуться в исходное состояние. И только внешние факторы, и враждебная воля противника, могут каким-то образом повлиять на движение группы.
  Перед этим пролетают бурей сомнения, переживания для того, чтобы всё было подготовлено к успешному выполнению задач.
  Далеко не в первый раз он выходил на выполнение боевой задачи, в разных амплуа. Он, выпускник военного ВУЗа, не один год отслуживший в армии, здесь, в ЧВК «Вагнер», нашёл своё место, и уже на протяжении многих лет выполнял различные задачи, как на «ближнем», так и на «дальнем» направлениях.
  Свою работу в «конторе» он начинал ещё в Сирии, где, борясь с терроризмом, он работал в огневых группах и корректировщиком, и инструктором. А здесь, на «ближнем» направлении, задачи его и обязанности расширились, но цели остались те же, делать Россию ещё более великой, на всех континентах.
  Начав свой армейский путь в родной Казани, он продолжил своё обучение уже в Северной столице, в Михайловском артиллерийском училище, и дальше, проходя службу в нескольких военных частях страны, он начинал понимать, что хочет чего-то большего, чего-то, что не может дать ему армия.
  Строгое воспитание в семье военных, и обучение в военном ВУЗе, укоренили в нём острую любовь к Родине. Но вместе с тем, наблюдая окружающий его мир, людей, действия властей, ползучую замещающую миграцию, упадок уровня жизни простых граждан, росло в нём и чувство несправедливости устройства мира, в котором живут все люди.
  Будучи ещё относительно молодым, ему было чуть более тридцати лет, при своём обучении в школе он застал только отголоски «советского» гуманизма, и при этом, новые вызовы его Родине порождали в нём мысли о том, что стране доступны большие победы, и больше достижения. Но всё зависит от людей.
  И не имея возможности воздействовать на массы людей, ему не хватало для этого широты мысли, он старался совершенствовать себя, насколько только может. Он изучал военное дело, науки, развивался физически, и интеллектуально.
  Но всё же, первостепенным для развития себя и близких, он видел военное дело, которое могло расширить как личный пределы, так и приблизить понимание Родины как «Империи». Но только потому, что не мог это объять мыслью «вождя», заучивал учебники. И каждое важное слово инструкторов, которых было в его жизни немало, он высекал золотом в своей душе, пытаясь сохранить их в себе до конца своего срока в этой жизни.
  От того, он, среднего роста, жилистый, и с виду невнушительный, инструктор с позывным «Сланец», казался многим странным, и более походил на так называемого «ботаника». А недалёким казался душным и занудным.
  Отчасти он и сам это понимал, когда очень долго пытался кого-то увещевать, что-то тому доказывать, объяснять. Но по большей части, все его усилия канули втуне среди относительно безграмотных и недалёких его учеников, здесь, в зоне СВО, куда он попал в двадцать втором году в качестве инструктора на одном из направлений.
  Сланец особенно досадовал на тех подопечных, которые ему попадались из проекта «К» компании, за их, зачастую, очень низкий уровень «IQ». И когда они его «доводили» своей тупостью, он выходил «из себя», и ругался матом на особо непонятливых, до кого, по его мнению, не доходили прописные истины, так ясные ему самому.
  Но условному «зеку», который и автомат то в жизни ни разу не видел, не то, что артиллерийские мудрости, разобраться бы как каску застегнуть, как автомат держать, и как не умереть в первую минуту боя.
  От того, Сланец всё лето просил командование командировать его на выполнение боевой задачи, передать своих учеников кому-то другому, и вообще, избавить его от инструкторской деятельности. Но ему всё отказывали, вплоть до того времени, пока в начале осени того же года, всё же таки не потребовался корректировщик артиллерийского огня на «переднем крае».
  И ему, по обыкновению, приказали «подмотаться», и выдвинуться на ПВД.
  Если бы кто-нибудь тогда увидел его прослезившиеся зелёные глаза, то подумал бы, что у него случилось какое-то незабываемое счастье, вроде крупного выигрыша в лотерее. Но нет.
  В тот день, он также провёл занятие, как всегда, чётко, по плану, как написано в книгах, и как он знал, как сам требовал, всё так же. Всех успевающих похвалил, не успевающих обругал. Кого-то даже порекомендовал перевести в «штурма». А вечером, собрав свой небольшой рюкзак, сел в машину, и уехал к месту назначения.
  И теперь, с группой разведчиков, экипированный, с автоматом на боку, он выдвинулся в ночь к своей настоящей работе, к которой привык, и которой желал.
  И он был уверен, что делает что-то важное для Родины, потому что в братстве частной военной компании он давно уже понял, что здесь собрались люди, которым небезразлична судьба страны, будущего их родных и близких, и то жёсткое соблюдение дисциплины начальством, и непредвзятое отношение к сотрудникам компании, связано не с животной жестокостью, а с целями, которые ставила перед собой компания: Победа России, и судьба Родины, превыше всего. Не личное счастье, обогащение. Не война и убийство как таковые. Это только мифы, дезинформация. На самом деле, все хотят жить в мире, быть со своими семьями, детьми, что бы было легко и безопасно.
  Но, к сожалению, враги России этого не хотят, и хотят, и хотели всегда, нас, русских, уничтожить. И только понимание того, что они всегда получат в ответ «по зубам», получат возмездие, что у нашей Родины есть защитники, всегда их останавливало, и останавливает, и они получают ответ «по зубам». И все, кто этого не понимает, даже и в своих рядах, получают ответ от командования, от начальства ЧВК, которое знает правду, которая за нами.
  Не то, чтобы Сланец всегда держал это в уме, и руководствовался такими высокопарными идеями. Наоборот, в начале выполнения задачи, он чаще действовал по указанию, думая, как «робот». Но это более от того, что эти идеи настолько укоренились в нём, что ощущались будто бы они были частью его души, тем столбом, который поддерживал, и в жарких песках ближнего Востока, и в ещё более жарких песках Северной Африки.
  И теперь, в душной, липкой и непролазной грязи Донбасса, каждый день мучений и испытаний отдавался отголоском будущей Победы, жизни его любимой Родины.
  После очередного контракта, в отпуске он был дома не более месяца, и ещё до срока выдвинулся за «ленточку». И вот, среди терриконов и лесопосадок, среди бескрайних полей и далёких холмов, в иссине-чёрной ночи, он снова двигался к переднему краю противника, чтобы с наступлением рассвета корректировать огонь своей артиллерии.
  Группа их была небольшая. Все разведчики сплошь ветераны компании, но Сланец даже не успел толком с ними познакомиться, как уже надо было выдвигаться. Экипированы они были добротно. Одеты все были в «волосатые» маскхалаты, которые в этом лесу выдавали их больше за некие кусты, чем за бойцов в камуфляже. Да и собственный небольшой их рост тоже помогал им в маскировке. У всех были приборы ночного видения или тепловизоры, установленные в кронштейны на их головах.
  И таким образом их отряд плавно и тихо продвигался к заданному району работы, пробираясь иногда через позиции своих подразделений, от дерева к дереву, стараясь быть незримой тенью.
  В одном месте, на позициях, Сланец разглядел в прибор ночного видения жильё одного из взводов, и несколько зеленоватых устало-замученных лиц, выглядывавших из своих «лисьих нор», но не видящих его в темноте.
  Разведчики-проводники пароли для прохода через дружественные позиции знали, поэтому проблем по дороге у них не возникало.
  А лес вокруг незаметно преображался. С каждым шагом пение ночных птиц сходило на нет, и свирели молодых соловьёв всё дальше и дальше оставались где-то позади группы. Лесопосадки периодически перемежались огромными погоревшими прогалинами, или рядами порубленных осколками деревьев, где порой даже и спрятаться было негде.
  Усталость от передвижения с большим грузом, с боекомплектом, с рюкзаком, затмевала собой все остальные чувства, и Сланец даже больше не стал тратить время на разбор своих чувств и ощущений, а сконцентрировался на конечной цели, и на то, что происходит вокруг.
  Шаг за шагом, уверенной поступью шёл он за своими проводниками, которые то и дело таяли где-то в ночи впереди, и возникали снова, только когда подманивали его идти в нужном направлении за ними.
  Уже когда природа вокруг начала проявляться первыми своими чертами, их группа наконец достигла края «серой» зоны, где раньше были лес и кустарники, а теперь, из земли, в основном, торчали погорелые палки. Но всё же, пройдя ещё с добрый километр дальше, Сланец с группой наконец подобрался к небольшому холмику, где у недогоревших кустов лежало несколько поваленных стволов деревьев, а небольшая воронка под ними создавала идеальный наблюдательный пункт.
  Сланец, предварительно сообщив старшему группы, занял эту позицию. Группа же не стала двигаться дальше, а сместилась чуть сторону, и бойцы все попрятались.
  Наступающий рассвет привносил восприятие окружающего мира не только светом и очертаниями, но вместе с тем, всё ближе и отчётливее проявлялись запахи гари, копоти, сгоревшего тратила, и сладковатый запах жареной человеческой плоти. Каждый раз приходилось к этому привыкать снова, начиная дышать сначала через рот.
  Как только стали видны очертания опушки леса на том краю поля, где как раз предполагались позиции противника, Сланец доложил по рации в штаб, что занял подходящую позицию, начинает наблюдение, и может корректировать огонь. С той стороны эту информацию приняли, и приказали ожидать.
  И в этом ожидании, Сланец педантично дооборудовал и домаскировал свой наблюдательный пункт корректировщика. Связался со своими разведчиками, чтобы договориться об условных знаках между собой. И далее стал наблюдать.
  Прошло немалое время, пока рассвет нового дня полностью вступил в свои права, и стало окончательно очевидно, что их группу не заметили, ибо никаких активных действий со стороны противника не предпринимались. Кроме нескольких неосторожных движений солдат врага, которые высмотрел Сланец в свой бинокль.
  Чуть солнце оторвалось от верхушек деревьев, начали работать свои артиллеристы, и очень густо обкладывать снарядами позиции противника. Им одобрили «в расход» большое количество снарядов. Чем пушкари с воодушевлением и пользовались.
  Задача в общем-то была рядовая: подавить и уничтожить опорный пункт противника в лесу, через поле, напротив своих позиций. Корректировать ещё мог бы наблюдатель с дрона, но это было не надёжно, в основном из-за погоды, которая, к слову, с наступлением утра, начала резко портиться, что часто здесь бывало. Начал моросить дождь, и налетел порывистый пронизывающий ветер, мешавший даже нормально общаться по рации. Да и к тому же, активно работал на этом направлении РЭБ противника.
  Специалист Сланец был классный, и все знали, что он работу свою сделает, при прочих равных, и даже больше. И он корректировал, в привычной своей манере, «натягивал» снаряды из тыла противника в его траншеи. А артиллеристы, в свою очередь, также педантично доворачивали орудие по корректуре Сланца, от чего, через некоторое время даже прозвучал довольно большой взрыв на той стороне, вероятно попали в склад снарядов или ещё чего-то.
  Мелкий моросящий дождь, разгоняемый всё усиливавшимся ветром, продолжал бросать холодные капли на окуляр бинокля. Наблюдать за разрывами становилось всё труднее, но работа всё шла.
  А когда обстрел начал подходить к концу, когда надо было сообщить по рации промежуточные данные о пораженных целях, от группы разведчиков пришло сообщение, что крайний наблюдатель заметил движение рядом с собой. Потом другой боец подтвердил наличие движения рядом. Чуть позже, по рации Сланец услышал, что ещё один боец видит группы противника.
  То ли это были разведчики, то ли ДРГ, тогда это было неважно. Противник был близко, и как назло, их было много. Как они здесь оказались? Специально или заблудились? Тогда это тоже было неважно. Важно было то, что они могли испортить всю работу по корректировке, и командир разведчиков принял решение: отвлекающим манёвром увести группу противника подальше от корректировщика, и, по возможности, проредить ряды вражеских солдат.
  Озвучив это, через считанные минуты, группа уже совершала задуманное. Стали слышны редкие приглушённые хлопки выстрелов, ещё через время открылся ответный огонь, но уже в стороне. Потом ещё дальше. Потом ещё. Разведчики уводили противника в сторону.
  Конечно же, отчасти, это было хорошо. Сланец даже немного нервно выдохнул. Но, с другой стороны, вся группа ушла, и, по сути, он остался здесь один. До ближайших своих траншей было порядочно, впереди, до траншей противника ещё больше. Но, как будто бы, это не давало облегчений. Задача перед ним ещё стояла, уйти он не мог. То расстояние, которое они преодолели ночью с группой, днём пересечь не представлялось возможным по всем соображениям.
  И только через время, когда связь с группой окончательная утихла, он доложил в штаб о своём положении. В ответ он услышал, что его приняли, и что будут решать его проблему. Не сильно обнадёживающий диалог, так ему тогда показалось.
  А пока, ему снова предстояло корректировать огонь артиллерий, только уже более крупного калибра. Тот, что работал до этого, был маловат. Это он мог и умел, на то и рассчитывали в штабе.
  В этих условиях он начал было работать, как будто бы, с неким отчаянием обречённого, но вскоре собрался, и стал отгонять тяжёлые мысли от себя, потому как окончательно ещё ничего не было решено, и он ожидал с минуту на минуту возвращения группы разведчиков. Ему как раз таки представлялось, что часть группы противника они уничтожили, других разогнали, и вскоре свои вернутся в нему, чтобы ночью, также выдвинуться к исходной точке. Но этого так и не происходило.
  Работа по корректировке только продолжала играться со временем, то растягивая его, то сжимая. Но, в такой, как будто бы, гармонической игре на инструменте времени, незаметно рабочий день придвинулся к вечеру, а с тем постепенно на нет сошла и работа.
  Пока Сланец работал, он лишний раз не беспокоил штаб, и не справлялся, где его группа, или будет ли другая? Когда дождь усилился, и южный ветер стал слишком уж докучать своей промозглостью, он всё же поинтересовался. На что ему раздражённо, но ответили, что связи с группой нет, и других групп рядом тоже нет. Возвращаться одному ему небезопасно, ночью штурмовики на переднем крае особенно нервно дежурят, и сначала стреляют по всему подозрительному, потом спрашивают пароль. И потому, ему рекомендовано было ждать, устроиться получше, пока не найдётся лучший вариант действий для выхода из его затруднительного положения.
  Ответом Сланец отчасти остался недоволен, и немного сетуя на судьбу, действительно устроился получше, благо его рюкзак был с ним. Но при этом, его не оставляли чувства некого одиночества на этом клочке ещё неуничтоженной земли, как на необитаемом острове, с которого он не может сбежать, в этом враждебном море жизни, где все его хотят убить. Теперь ему нужно было продолжать хорониться, оберегать это место, таится любой опасности, и ждать благополучного исхода для себя.
  Растянутый над его головой маскировочный тент немного оберегал от воды, льющейся с неба, немного от ветра, и от наблюдения противника. Но всё же, этот временный его дом, никак не походил на туристический кемпинг где-нибудь на Волге. Грязь, слякоть, холод, и ветер никак не ассоциировались с летними походами с семьёй в лес, рядом с его родным городом.
  Как это было давно, и недавно. Сланец прикрыл немного глаза, и отчётливые воспоминания о семье, о детях, возникли перед его внутренним взором, сжимая его сердце колючими тоскливыми объятьями. На мгновение захотелось оказаться с ними, там, дома, на всегда.
  Следом за этими мыслями приходило: чтобы дома родные и близкие жили спокойно, с мирным небом над головой, он и борется здесь с западным зверем, вечным врагом Родины, да и мира в целом.
  Наступила ночь, такая же холодная, сырая и неуютная, как и день. Сланец не спал, но на короткие мгновения «клевал» носом, после вздрагивал, тряс резко головой, передёргивал плечами, и снова пытался в мыслях своих вернуться к тем солнечным дням дома, чтобы хотя бы в воспоминаниях ему было тепло и сухо.
  И так, в бесконечной смене настроений, чувств, и в некоем забытьи, вслушиваясь в тягучую чёрную ночь, он таки добрался до рассвета, который не оповестил его хорошими новостями о его вызволении из «тюрьмы», в которой он застрял, как между молотом и наковальней, меж своих и чужих.
  Новый день разгорелся новыми боями, звуки выстрелов и разрывов увеличились своим числом многократно, и он мог бы на фоне этого почувствовать тяжесть стресса, или даже поддаться страху, но штаб не забывал ему подкидывать работу, и тем невзначай помогал ему.
  Опорный пункт противника, на той стороне, оказался крупнее, чем до этого удалось разведать, и под раскуроченными деревьями и кустарником, обнаруживались ещё новые укрепления, ДОТы, которые нужно было разрушать точными попаданиями. За что снова взялся Сланец. По приказу «сверху» были задействованы два 240-мм миномёта «Тюльпан», от разрыва мин которых, Сланцу даже показалось, что его обдало взрывной волной, хотя расстояние до позиции противника было приличное. Да и сами взрывы были феноменально-фантастичные, как взрыв ядерной бомбы «на минималках».
  Ещё на рассвете, корректировщик подумал о том, что его нахождение здесь может сильно затянуться, и с того момента, он начал экономить и распределять воду и пищу на дни вперёд. Это занятие его взбодрило, так как планирование действий, особенно расписанные на день-два вперёд, добавляли ему уверенности в собственных силах, и в успешном выполнении задачи, что было в синергии с его внутренним миром, и в моменте он даже получал от этого удовольствие. Хотя радоваться было особенно нечему, кроме разве что тому, что он до сих пор ещё жив и здоров.
  «Блуждающие» взрывы снарядов, то ли свои, то ли чужие, поднимали тучи пыли и грязи рядом с его постом корректировщика, и иногда комья грязи падали сверху на его тент, или на него самого. Где-то рядом, от «прилёта», снова загорелся недогоревший лес, потянуло гарью и дымом.
  Волнение, и первые маленькие уколы страха, всё чаще и сильнее пытались пробраться в его сердце, и Сланцу приходилось прикладывать ещё больше усилий и усердия в работе, делая сложные вычисления, чтобы не давать возможности страху завладеть собой. Он знал, что страху не надо давать волю, что это дорога в один конец в его положении, это почти что означало самоубийство.
  Он знал себя, свои сильные и слабые стороны, и старался только максимально выказывать рвение в работе. Тем не менее, около полудня, его охватили злость и ярость, когда у артиллеристов особенно не получались выстрелы. Разлёт был сильно больше, чем рассчитывали. Один из артиллерийских командиров, который участвовал в «корректуре», по рации высказал недовольство по поводу работы Сланца.
  Но тот в своей работе был уверен, у него было время, и он всё пересчитывал дважды. Он говорил при этом, что это что-то напутали там, на орудии, либо орудие это слишком много работало до этого, и большой разлёт снарядов уже идёт из-за износа ствола, и прочего, что было частым явлением в то время на направлении. А других орудий не было, либо быстро их было не заменить, и не отремонтировать, работали с чем было.
  В это время, может быть раньше или позже, Сланец потом думал, что может быть он совершил какую-то ошибку, и выдал себя, свою позицию, но как будто разрывы прилётов снарядов противника стали ближе, чаще, и кучнее ложиться к его лежбищу. Такое ощущение было, что били из миномётов, и даже несколько разрывов довольно близко раздались от его кустов, да так, что его обсыпало сверху землёй. Комья земли скатились на дно воронки, и тут же смешались с грязной водой на дне, которая постоянно пополнялась лившим сверху дождём, хоть теперь и менее интенсивно.
  Но самое волнующее, может быть даже и страшное, произошло позже, когда он услышал первый щелчок пули по бревну над головой, а чуть позже до него докатился звук одиночного выстрела, и точно не автоматный, и не пулемётный.
  Сланец сильнее вжался в землю, хотя и так уже довольно глубоко сидел в своей яме, понимая, что это, вероятно, снайпер. Как он себя выдал? Чем? Или это случайный выстрел, шальная пуля? Вопросов резко стало много, а ответов никаких. Но выглядывать, и смотреть в бинокль, хоть и с затемнёнными стёклами, и всматриваться в густоту деревьев напротив, он пока не рискнул, и отложил наблюдение, по крайней мере в ближайшее время.
  А его в это время запрашивали по рации, запрашивали его работу. Командир, руководивший артподготовкой, матерился в эфире, что есть силы, но смысл был один, Сланцу следовало поменять немного позицию, обезопасится тем самым от стрельбы снайпера, и продолжать корректировать огонь. Сланец осмотрел свою яму, задаваясь вопросом, как ему это сделать, там было ни вправо, ни влево не сдвинуться, пули щёлкают над головой, а его, хоть и маленькое тело, тем более голова с биноклем, всё же сильно выдавали его. Но это всё он подумал про себя, а в эфире лишь коротко произнёс «принял».
  Немного поразмыслив, отложив рацию в сторону, он выглянул из своей воронки, понаблюдал за передним краем противником, примечая изменения в обстановке, и уже надеясь на русский авось, продолжил работу.
  Пули только ещё несколько раз щёлкнули по веткам над головой, и всё прекратилось. То ли патроны закончились, то ли снайперу надоело попусту стрелять, то ли приближался вечер, кто знает.
  Хуже было то, что связь ухудшалась, садилась первая батарея его рации. Хоть она и была большого объёма, но выдержать такую нагрузку ей было не под силу Необходимо было менять на вторую батарею, крайнюю. Его рабочий телефон уже потратил на себя больше половины заряда «пауэрбанки». А сколько ещё так работать, сидеть, мокнуть, было абсолютно не ясно.
  Тем временем снова надвигались вечерние сумерки, и снова в его голове начали роиться мысли, и идеи, двинуться назад, к своим, дорогу-то он помнил. Может как-нибудь уговорить своих, фишкарей в траншеях, чтобы хотя бы взяли в плен, а там уж его узнают. Но снова и снова он сталкивался с мыслями о том, что с большей долей вероятности его сначала убьют, а потом спросят за жетон. И он всё отставлял эти попытки, надеясь на избавление, перебирая варианты.
  И он всё стоял в дозоре, отгоняя всем, чем только можно, тот липкий страх, которым мог заболеть. Сланец был с ним знаком, и ни в коем случае не хотел попадать его цепкие лапы, когда теряется контроль над всем, всё летит в «тартарары».
  Он бы ещё дальше занимался этими самовнушениями, если бы не услышал в стороне шорох. Потом ещё. И уже с сильно колотившимся сердцем от бурно меняющихся чувств возбуждения, радости и опасения, да и, собственно, от леденящего страха, он начал высматривать в прибор ночного видения источник этого шороха.
  Через время, он различил в ста метрах от себя группу солдат, двигавшихся со стороны противника в его тыл. Поначалу он хотел каким-то образом подать сигнал о себе, чтобы пришли за ним, если это свои. Но позже, он разглядел их получше, и эта группа показалась ему подозрительно похожей на группу противника. Сланец конечно же не стал ничего предпринимать, и только затаился, как и затаился страх над его сердцем, разогнав все остальные чувства, и ощущения. Страх сковал дыхание, сжимая каменной хваткой сердце.
  Выхватывая каждый звук, каждый еле слышный шорох, и каждое движение, различимое в прибор, он желал только, либо чтобы эти зелёные человечки вернулись к себе обратно, откуда пришли, либо чтобы они были уничтожены. Пока он так думал, параллельно, Сланец всё же коротко сообщил по рации старшему о замеченных. Но пока в штабе соображали, и задавали вопросы, вражеская группа скрылась из виду. И только много позже, в километре от себя, а может быть и больше, в тылу, он услышал звуки стрельбы, там шла перестрелка. Возможно как раз таки группу эту обнаружили и уничтожили, он на это надеялся.
  И также надеялся, что о нём вспомнят, и надеялся, что следующий шорох будет производиться ногами группы своих, которые придут уже за ним. Но снова тщетно.
  Сырое тусклое утро застало его в волнительном ожидании очередной работы, которая, как он смутно соображал чрезмерно уставшим сознанием, быстрее приведёт его к сумеркам, и к темноте, в которой, в крайнем случае, он сможет попробовать сам выбраться к своим. А может кто за ним и придёт. Всё чаще в спутанных мыслях его, возникали образы своих товарищей, и путь обратный.
  Но этот день ознаменовался очередью противника проявить себя. Лишь только свет объял окружающую действительность, начался артиллерийский обстрел, но на этот раз позиций своих, которые были у него за спиной. И довольно интенсивный обстрел. Били с разных калибров, и много орудий.
  Позже, когда канонада немного стихла, Сланец заметил чёрные точки, фигуры, и более крупные объекты, показавшиеся на опушке поредевшего леса, где были позиции противника. И с той стороны, от противника, всё пришло в движение, и двигались, в том числе, и в его сторону. Радиосвязь, как на зло, предательски «барахлила», и его сообщения «не проходили». Мысль молнией скользнула в голове его, что смысл его нахождения на этот посту в таком случае сводится к нулю.
  И что же делать? Что он мог в такой ситуации? Всё судорожно размышлял он, наблюдая за наступающими на него солдатами. Сдаваться был не вариант. Не та война, не тот он, не то подразделение, в компании так не принято, чтобы сдаваться.
  Отходить, убегать к своим, сейчас, когда наступает противник, и все свои, кто остался в живых после обстрела, находятся на позициях, в готовности открыть огонь. Сейчас было запросто попасть под огонь своих, случайный или нет. Об отходе тоже не могло быть и речи, продолжал думать он.
  Попытаться спрятаться. Но такое удобное место, в котором он находился, могло приглянуться и противнику. И как бы он не прятался в землю, его могли найти.
  Осталось стать героем, подумалось ему с усмешкой. И он придвинул автомат, патроны, и гранаты, поближе к себе. Я их встречу, подумал он вдогонку к первым тем мыслям. А, кстати они уже обходят под углом, я смогу забрать побольше с собой. Хотя бы так.
  При этом он разглядывал, как его слева обходят, проезжает бронированная техника, и уже скоро будет как будто бы окружение. Давненько я не бывал в окружении, сверкнуло в его мозгу. Сланец погладил рукой свой автомат, приготовил подсумки с магазинами, нащупал в подсумках ещё гранаты, и подвинул поближе рюкзак.
  Пользуясь последними, как ему казалось, минутами, он выкопал на дне воронки маленькую ямку, помочился туда, ибо из-за страха и мандража, он ощутил излишнее давление на мочевой пузырь. Закончив, он закопал ямку, и приготовился.
  Но, видимо, расстояние до его наблюдательного пункта было именно таким, которое необходимо было для действительного огня своих подразделений, которые держали оборону первой линии, да и технике врага дали подойти поближе, для уверенного её поражения.
  И вот, когда уже Сланец почти что различал номера и надписи на броне наступающих машин, вокруг разразился как будто бы ад, и несмотря на артобстрел противника, свои огонь открыли со всех стволов, от малого до крупного, и на супостатов обрушился целый ураган свинца и раскалённого металла, который тут же смёл добрую половину атакующей техники. Грохот и свист пролетающих над головой снарядов и ракет заполнил всё пространство вокруг, гремели взрывы и хлопки, перекрывая громоподобными всполохами, уже неслышимые в гигантской какофонии войны, звуки выстрелов автоматов и пулемётов пехоты.
   Сланец только вжал голову в плечи, а всё тело в стену своей воронки, пока, в считанные минуты, сгорала техника, пока в строю не осталось ни одной, а атакующие, мелкими группами, оттаскивая раненых, периодически их бросая, снова превратились в хаотично отступающие точки, убегая навстречу своей судьбе, на «запад», всеми ими любимый или нет. На «запад», который завёл их в этот смертельный тупик.
  Уже без чувств, и без ощущений, Сланец рассматривал эту картину, как в поле полыхали танки, БТРы, курясь чёрными клубами дыма во всё ещё моросящую высь. Небольшие бугорки тёмных фигур трупов уже навсегда отпечатались на этой земле. Их осталось только собрать, и похоронить. Но этим будут заниматься потом.
  Сланец всё вглядывался, пока не опустил усталую голову, и взгляд ему не упал на рацию. Заряд в аккумуляторе её ещё был, но вот со связью было по-прежнему плохо. Может рации за это время перепрошили вообще, мелькнула мысль в голове его.
  Он бы закурил, если бы были сигареты, такая усталость и опустошённость навалились на него. И он сделал глоток воды, которую берёг последние полдня, и только сейчас он вспомнил, и начал понимать, какая буря на него нахлынула тогда, когда он чуть не попал в окружение. Какое отчаяние и одиночество напали на него. И что в который раз, он боролся с тем предательским чувством того, что он может потерять с этой жизнью, чего он ещё в жизни этой не попробовал. За что держаться? За чем держаться за эту жизнь? Почему её стоит отдать?
  Подсознательно он знал, что за своих родных и близких, за любимых, за Родину, за дом, за семью и не грех отдать эту самую жизнь. Со слезами на глазах приходили эти мысли, раздирая всё сущность человеческую, подавляемые силой воли, воспитанной годами. Потому он и не ушёл с этой позиции, с этого рубежа. В каком-то смысле, это было и бессмысленно. Он не был стратегом, и не в его компетенции было решать такие вопросы.
  А вот сила воли и долг, это те незыблемые вещи, который как должно воспитал он себе, и которые не позволили ему дрогнуть в эти тяжёлые минуты. Сердце его «шалило», жар дышал грудью, глаза тупо смотрели на землю на краю его воронки, а мысли всё переваривались в гудящей голове.
  Эти мысли. Кому-то ведь может всё это показаться глупым. Всем тем в тылу, для кого война «не война», и мир не изменился. Кто живёт с простыми житейскими ежедневными проблемами, безыдейно, бездуховно, без прошлого и будущего, перенося в пространстве свою бренную плоть, и своё самолюбие. Он не захотел дальше развивать мысль в эту сторону, было слишком противною.
  Он вернулся к чувству некой величественности момента, причастности к судьбоносному предназначению, и только немного прерывисто выдохнул, при этом не прекращая вслушиваться в окружение, в постоянный фон из выстрелов и разрывов, то учащающихся, то умолкающих, но не прекращавшихся навсегда. Пока, до нашей победы, подумалось ему тогда.
  Он пытался услышать какие-либо знаки для себя, но ничего такого не было, и он лишь встряхнул замутнённую голову, смахнув с лица пыль, и лишние посторонние мысли, и задумался уже более детально.
  В таком положении его, выход, видимо, придётся находить самому. «Спасение утопающего, дело рук самого утопающего», вспомнилось ему. И вспоминая путь сюда, хоть и ночью, в свете зелёной подсветки прибора ночного видения, Сланец пытался максимально точно спланировать дорогу обратно, максимально в стороне от своих постов наблюдателей. Но учитывая артобстрел противника, могло всё сильно поменяться. Но всё же, он шёл на отчаянный шаг, рискуя быть подстреленным своими же.
  Уже пребывая в отчаянии от упадка сил, он всё же надеялся уговорить взять себя в плен фишкарей, а потом, уже побитого, но всё же живого, его отведут на ПВД, где его уже должны будут узнать.
  С такими мыслями он встретил сумерки. С наступлением очередной холодной ночи, Сланец уже подсобрал свой рюкзак, и подобрав ноги, готовился выползти наконец на поверхность, когда вместо свежих дуновений ночного ветра, как писк комара, позже усилившийся, откуда-то сверху раздались противные звенящие звуки лопастей пропеллеров дрона.
  Дрон пролетел где-то в стороне, обогнул длинную дугу вокруг его позиции, и, как будто, улетел в сторону. Но, уже пролетая почти над головой Сланца, дрон завис. Было слышно по изменению скорости вращения винтов, что тот поворачивается, вертится на месте. Тянулись секунды, и полагая, что его видят, Сланец поднял руку, и помахал ей, показывая, что он свой, здесь, и живой. Хотя после, он подумал, что как же они пойму, что он свой. Сланец снова взялся за рацию, и начал вызывать штаб, но ответом вновь была тишина.
  Тем временем дрон улетел, и довольно быстро. Сланец же перевёл дух, и снова начал собираться с силами, для первых движений своего плана спасения.
   Вскоре вновь возник противный звук работающих винтов, от чего ему снова пришлось немного залезть под брёвна, скрываясь от наблюдения. Но дрон прилетел, держась на этот раз сильно ниже. Он, как будто бы, был на расстоянии вытянутой руки. Чуть позже, из полной темноты, откуда-то сверху, что-то упало, и ударилась о землю на краю его ямы, и следом скатилось на дно.
  Ну вот и всё, подумал про себя Сланец. Хотя нет, если это сброс ВОГа, то взрыв должен бы быть сразу, а если граната, то почему не слышно, как шипит запал. Ни того, ни другого не произошло.
  Сланец с интересом начал ощупывать жидкую грязь в том месте, куда скатилась сброшенный предмет, и довольно скоро нащупал туго замотанный в полиэтилен брикет. Что это была рация, он понял только тогда, когда освободил её от многих слоёв полиэтилена, и сразу же вышел по ней на связь со своим штабом.
  За время его нахождения на позиции, кодировку раций пришлось сменить, и поэтому, последнее время она у него не работала, и слышны были только шипение и «десептиконы» в эфире.
  Ещё позже он узнает, что группа, которая в первый день предприняла отвлекающий манёвр, выполнила задачу. Правда в группе были потери, «двести» и «триста». Но им удалось выйти к своим, уничтожив немало солдат противника, рассеяв их ряды, и по итогу обратили тех в бегство.
  А сейчас, другая группа, ожидала его прямо напротив его наблюдательного пункта. Сланцу стоило только, по сути, протянуть руку, пройти немного назад, и нужным образом обозначить своё приближение, что лихорадочно пытался запомнить Сланец.
  И только по концу радиопередачи, он обрадованно выдохнул в темноту, оглядел ещё раз своё обиталище, но чернота ночи скрыла уже все очертания предметов, и только дальние огни, вспышки от выстрелов, и взрывов, были видны вдоль искалеченного войной поля.
  Первые метры он полз по-пластунски, потом полз на четвереньках, потом привстал, и на полусогнутых ногах, сильно пригнувшись, начал медленно красться вдоль недобитых кустов и остатков стволов деревьев, иногда останавливаясь и прислушиваясь.
  По дороге, чувство радости от скорого избавления, от встречи со своими, всё больше перестало в тревогу о том, что он может промахнуться, и выйти не там, где сказано, и снова ему придётся возвращаться к тому своему плану, где он может случайно быть пристреленным особо бдительным и радеющим фишкарём.
  Но пройдя так немалое расстояние, на короткой остановке, между шумом и треском из-под его ног, Сланец услышал родное «чи-чи». На что тут же ответил тем же. Кто-то из темноты назвал его позывной, и он тоже отозвался. Уже более тёплым тоном, голос позвал его подойти ближе. И мгновения после, дружеские, «свои» руки, похлопали его по плечу, и направили куда-то дальше, в тыл, вперёд себя. А позади уже прикрывали свои. Свои.