Третий

Ноябрь в Петербурге держался на честном слове, двух каплях клея и старой привычке. Небо висело так низко, что при желании могло бы получить штраф за неправильную парковку, мокрый снег падал косо, как будто спешил куда-то по своим мокрым снежным делам, а панельные девятиэтажки Купчино стояли вдоль Бухарестской улицы молчаливой шеренгой гарантийных талонов на человечество. Из двора доносился звук ровно одной раскачивающейся качели — как выяснилось позже, качели раскачивал ветер, но в тот вечер никто не был готов поверить, что ветер способен так нагло паясничать.
На кухне четвёртого этажа горел свет. Не просто свет — жёлтая бухгалтерская лампа накаливания, купленная в далёком 2016 году и с тех пор освещавшая только правду. За столом сидели две женщины, обе тридцать два года от роду, и обе находились на разных стадиях человеческого износа.
Танька, главная бухгалтерша торговой фирмы «Аквамир», поставщика кормов для аквариумных рыбок, была собрана, строга и пахла рабочими моментами. Волосы стянуты в пучок с такой силой, что чуть приподнимал ей брови и придавал лицу выражение человека, который лично знал каждую строчку баланса и держал за горло каждую дебиторку. Перед ней стоял ноутбук, на экране плыл годовой отчёт — существо живое, злобное и голодное, и Танька время от времени тыкала в него пальцем, как укротитель, чтобы оно не забывало, кто тут главный.
Люська была её полной противоположностью и одновременно лучшим другом с институтской скамьи, где они однажды заснули на одной паре высшей математики и проснулись уже подругами. Люська была дизайнером, то есть ходячим хаосом с дипломом. Вечером она прибыла к Таньке в леопардовом пальто, которое носила круглый год, потому что считала, что леопард — это не принт, а состояние души, а под пальто у неё обнаруживалась футболка с дельфином и тренировочные штаны с пятном от манго, происхождение которого Люська обещала объяснить, но каждый раз забывала. Сумка Люськи была величиной с небольшую яхту и вмещала всё: три порожние флэшки, ножницы, пластилин, счёт за обед девятимесячной давности и один (один!) крендель.
— Я не могу больше, — сказала Танька, отодвигая ноутбук на расстояние вытянутой руки, как отодвигают от себя тарелку с оливье на четвёртый день праздников. — Люська. Интеркампани. Это слово даже произносить тяжело. Оно у меня во рту как скрепка.
— Проглоти, — посоветовала Люська. — Скрепки вообще-то полезные. Там железо.
— Это годовой отчёт, Люсь. Годовой. Он живёт у меня в голове уже третий месяц, спит в моей подушке и по ночам считает НДС вслух.
— Значит, его надо напоить, — сказала Люська с той абсолютной логикой, которая была доступна только ей. — Всё, что живёт, надо напоить. Рыбок твоих тоже. И дебиторку.
Танька посмотрела на неё долгим взглядом человека, который понимает, что разговор безнадёжен, и всё равно остаётся в нём, потому что хорошо тут. Потом вздохнула, встала, открыла шкаф над холодильником и достала оттуда остатки пятничного запаса — бутылку испанского полусладкого ценой четыреста девяносто девять рублей с этикеткой, на которой уставший крестьянин грустно держал виноградную гроздь размером с его собственный торс. Бутылка была открыта накануне, то есть вчера, и имела ровно два стакана содержимого и одно мутное дно.
— Тут на два, — сообщила Танька. — Ну, на два с припасом.
— Припас — это я, — обрадовалась Люська и придвинула стаканы. Стаканы были гранёные, советского наследства, и в свете бухгалтерской лампы играли гранями, как тогда, в детстве, только без бабушки и без манной каши.
Налили. Первый тост придумывался недолго.
— За то, — торжественно сказала Танька, — чтобы налоговая нас не трогала. Ни запросами, ни пояснениями, ни камеральными проверками. Чтобы ЕНС сходился, чтобы сальдо было нулевое и вообще чтобы все потеряли к нам интерес, как к хорошему человеку на собеседовании.
— За потерю интереса! — подхватила Люська, и они выпили, скривившись ровно на два градуса полусладкой правды.
Второй тост назначили сами себе через десять минут, потому что за десять минут успели обсудить мужчин, цены на гречку и одну коллегу, которая подписывает документы розовой ручкой, чтобы «смягчить имидж отдела».
— За мужиков, — сказала Люська. — Пусть будут. Как погода: не всегда хорошие, зато всегда есть.
— Пусть будут, — согласилась Танька без выражения, как человек, у которого за плечами двенадцать лет бухгалтерии и один развёлся, и они выпили второй раз, уже совсем легко, почти весело.
А потом Люська встала на стул.
Стул под ней скрипнул и принял свою историческую роль. Люська стояла на нём в леопардовом пальто поверх дельфина, держала стакан на вытянутой руке и говорила в потолок, как в галёрку вечности:
— Третий тост! За третьих! За всех, кого не хватало, кто не пришёл, кто опоздал и кто прямо сейчас где-то сидит и тоже пьёт без третьего! Пусть у каждого будет свой третий! И пусть он будет... — Люська задумалась, — ...подходящего размера!
— В смысле? — спросила Танька.
— В любом! Не важно! Пей!
И они выпили третий тост.
Про третий тост среди питерских женщин давно ходили слухи, похожие на легенды о Лох-несском: одни отрицали, другие боялись, третьи имели свидетельства. Говорили, что первые два тоста — это просто напитки, а третий — это договор. Что после третьего тоста у человека в голове щёлкает, как в старой розетке, и включается режим, который в народе называли по-разному — «режим безумия», «пятница», «мама, я в экспедиции». Наука это явление не изучала, потому что все учёные, которые пытались, сами выпивали третий и исчезали из поля зрения грантов.
У Таньки щёлкнуло в правом ухе. У Люськи — где-то в районе пятой точки, но тоже щёлкнуло. Время пошло ромбами. Обои в глазах поменялись с бежевых на весёлые. Ноутбук с годовым отчётом вдруг показался Таньке не врагом, а каким-то серым, безликим животным, которое можно погладить и которое от этого не станет меньше, но станет добрее.
— Знаешь что, — сказала Танька, покручивая в руке пустой стакан, — отчёт подождёт. Он терпеливый. Он же годовой.
— Вот! — воскликнула Люська. — Годовой! Значит, живёт целый год! Целый год может подождать одну ночь!
— Точно. Это же логика.
— Это моя логика. Я дизайнер.
Бутылка тем временем кончилась. Не просто кончилась — она показала своё дно, как ныряльщик дно Марианской впадины: вдруг, без предупреждения и с последствиями. Танька наклонила бутылку над своим стаканом, и из неё выпало ровно три капли, каждая размером с обиду. Люська заглянула в бутылку, потом внутрь себя, и её лицо стало лицом человека, узнавшего страшное.
— Тань. Вина нет.
— Не может быть.
— Может. Смотри. Тут вакуум. Тут философский вакуум, Тань. Тут даже крестьянин на этикетке теперь грустит по-другому.
Танька встала, открыла холодильник — расчётливым, бухгалтерским движением, ведь холодильник это, по сути, дебиторская задолженность еды, — и проверила активы. Активы были следующие: полпачки пельменей, три сырка «дружба в пластике», банка с огурцами, полкило гречки, живой рыжий кот Аудитор, сидящий прямо в холодильнике, потому что хотел на всякий случай контролировать запасы.
— Аудитор! — возмутилась Танька. — Из холодильника! Это нарушение регламента!
Кот посмотрел на неё взглядом, который говорил: всё, что не зафиксировано документально, не существует, а я зафиксирован и существую. Потом вышел сам, с достоинством, не дожидаясь внештатной ситуации.
— Люсь, — сказала Танька, закрывая холодильник. — У меня пельмени, сырки и гречка. Вина нет. Чая нет. У нас атмосфера пещеры раннего неолита.
— Тогда есть только один выход, — сказала Люська, и глаза у неё загорелись тем самым огнём, с которым она когда-то покрасила свою студию в цвет «страсть к переменам», а потом перекрасила в цвет «прошла к переменам».
— Какой?
— Пойти и купить!
— Куда? Сейчас одиннадцать вечера.
— Тань. Мы в Купчино. Тут круглосуточных столько, что ночью улицы просто светятся перебором. Поедем в «Авоську». Она же круглосуточная. Она нас ждёт.
— Она нас не ждёт.
— Все магазины нас ждут. Это их работа — ждать нас. Как у цветов — расти, а у магазинов — ждать.
И это было сказано настолько уверенно, что Танька кивнула. Третий тост уже делал своё дело: любая фраза Люськи теперь звучала как открытие века.
Одевались они торжественно и с комментариями. Танька натянула поверх домашнего махрового халата цвета «мокрый асфальт» пальто, на голову — шапку-бини с помпоном, отчего стала похожа на честного гнома на пенсии. Люська осталась в тренировочных штанах и дельфине, поверх надела леопардовое пальто и — как вишенку на торс — шапку-ушанку с бантом, потому что в ноябре бант должен выживать, как и всё живое. Обе на ноги взяли тапочки-шлёпки, потому что нормальной обуви в прихожей не нашлось, а на поиск нормальной обуви не было ни времени, ни третьего тоста.
— Мы идём в магазин в халатах, — сказала Танька на площадке лифта.
— Мы идём в магазин в халатах и с достоинством, — поправила Люська. — Это важно. Достоинство решает.
Лифт у них в доме работал в режиме «думает»: он долго гудел, раздумывал, потом вдруг соглашался ехать. Внизу во дворе их встретил ноябрь во всей красе: воздух был такой промозглый, что его можно было намазывать на хлеб. Снег шёл уже не падать, а плыть, и фонари стояли в лужах по пояс.
До «Авоськи» шли пешком, потому что расстояние было двести метров, а вызвать машину на двести метров в Купчино считалось дурным тоном и признаком слабости духа. По дороге Танька скользила тапочками по мокрой плитке, как фигуристка на неуважении к сезонности, а Люська шла широко и с песней, которую самозаблужденно напевала: то ли это была известная мелодия, то ли импровизация, то ли дельфин на футболке поддерживал творчески.
«Авоська» стояла на углу и светилась всеми окнами, как маяк для уставших от года. Часть букв на вывеске не горела, и вывеска читалась как «А ОСЬКА», что ничему не противоречило и даже звучало по-питерски философски.
Внутри было тепло, пахло хлебом, сосисками и вечностью. За кассой стояла продавщица Клава — женщина мощная, с наклейкой на кассе «Скидка на грусть — 10%», которая, как говорили постоянные покупатели, работала по пятницам. Клава подняла глаза на вошедших и оценила обстановку мгновенно, как опытный диспетчер:
— Вино в третьем ряду, тёплое. Закуски у входа. Настроение — по желанию, отдельно не продаётся.
— Нам много, — сказала Люська. — Нам очень много. Нам столько, чтобы хватило на годовой отчёт и на два уточнения к нему.
— Полусладкое или сухое? — спросила Клава.
— А что вернее помогает забыть дебиторку? — спросила Танька профессионально.
— Полусладкое. Сухое помогает забыть только вкус.
Они двинулись в третий ряд. Вино в «Авоське» хранилось при комнатной температуре, потому что жар отопления был для него, как считала Клава, «тёплый приём». Взяли два полусладких, одно сухое «для драматургии» и один вермут, который Люська выбрала, потому что этикетка была цвета мечты о море. В довесок набрали сыр, лимоны, шоколад и пачку сухариков с крабом, потому что краб на пачке выглядел счастливым, и это было единственное счастливое существо во всей покупке.
И вот тут, в четвёртом ряду, у молочной полки, они его встретили.
Он стоял боком к ним, держал в руке корзинку, а в корзинке лежали: кефир жирности 0,1%, один лимон и банка варенья, на которой было написано слово «инжир», но написанное так скромно, что скорее просило, чем сообщало. Сам он был высок, худ, в длинном пальто цвета «передуманный каштан», в шарфе, обмотанном вокруг шеи дважды и намекающем на третий виток, и в очках в тонкой оправе — тех самых очках, в которых обычно ходят люди, чья жизнь состоит из театров, букинистических магазинов и невысказанных мыслей.
Он размышлял перед полкой с кефиром. Размышлял так глубоко, что, казалось, полка сейчас сама ему предложит. В руке у него был кефир 0,1%, и весь его облик говорил: вот кефир, вот я, мы оба понимаем друг друга без слов, мы оба почти вода, но с самооценкой.
— Ты видишь? — прошептала Люська Таньке прямо в ухо, отчего Танька вздрогнула и чуть не уронила вермут. — Тань. Смотри. Третий.
— Где?
— Там. В пальто. С кефиром. Тань, он же он. Он же прямо по нашей заявке. Мы тост пили — он пришёл. Это же доставка!
— Люсь, это человек в магазине. Он покупает кефир. Он имеет право.
— Он имеет право, — согласилась Люська. — Но у нас есть нужда. Тань, есть же разница между правом и нуждой. Ты бухгалтер, ты знаешь.
— Я знаю, что это мошенничество получается.
— Это не мошенничество. Это кадровый подбор.
И Люська пошла. Танька осталась стоять с вермутом в руках, как человек, оставшийся один на один с ответственностью, и поспешила следом, потому что ответственности одной оставаться было нельзя.
— Здравствуйте, — сказала Люська так громко и так близко, что кефир в корзинке слегка вздрогнул.
Мужчина поднял взгляд из-под очков. Глаза у него были умные и немедленно испуганные, как у всех интеллиgentных петербургских мужчин, которых в пятницу вечером abruptly заговаривают на улице.
— Здравствуйте, — сказал он вежливо. — Собственно...
— Вы третий? — спросила Люська прямо.
— В каком смысле? — спросил он, прижимая корзинку к себе, как щит.
— В прямом. Мы две, нас нужно три. Третий тост требует третьего. Это математика.
— Простите, я, собственно, за кефиром, — сказал он. — Я обычно беру кефир и иду домой. Это моя... традиция.
— Какая жирность? — спросила Танька, включаясь, потому что начать разговор с цифр было единственным её способом вести разговор.
— Ноль целых одна десятая, — сказал он с гордостью человека, выбравшего сторону.
— Тоньше кефира в городе нет, — уважительно сказала Танька.
— Не бывает, — согласился он и, кажется, на секунду порадовался, что нашёл людей, понимающих кефир.
— А вы знаете, что кефир 0,1% — это практически молочная слеза? — сказала Люська, делая шаг ближе и включая тот самый взгляд, о котором в её окружении говорили «от него не отводишь глаз, потому что боишься пропустить продолжение». — Вы приходите за кефиром. Приходите в одиннадцать вечера. Берёте почти воду. Идёте домой. Домой, Аркадий...
— Откуда вы знаете, что я Аркадий? — ошеломлённо спросил он.
— Так написано у вас на сумке, — сказала Люська. Сумка у него действительно была, матерчатая, с надписью «АРКАДИЙ» — оказывается, его мама подписывала его сумку с детства, и привычка оказалась пожизненной.
— Мама подписала, — признался Аркадий, не понимая, зачем признался.
— Вот видите, — сказала Люська. — У вас даже сумка подписана как у артиста. Аркадий. Аркадий, послушайте меня внимательно. Смотрите мне в глаза.
— Я, собственно...
— Смотрите.
И Люська начала то, что сама она называла «гипнозом», а окружающие — «это уже не гипноз, это просто Люська». Она слегка покачивалась в такт невидимой музыке, пальто её переливалось леопардовым рыком, бант на ушанке дрожал, как антенна настроения, и голос её опускался ниже и ниже, обволакивая:
— Ты не хочешь домой, Аркадий. Дома — кефир. А с нами — тост. Ты любишь тосты, Аркадий. Ты интеллигент, а интеллигенты любят тосты больше, чем кефир. Просто тебе никто не говорил. А я говорю. Пойдём петь, Аркадий.
— Петь? — переспросил он, и глаза у него уже шли влево, как у человека, которого везут, и он это чувствует, но сопротивляется только технически.
— Петь. В караоке. Есть такое понятие — третий. Без третьего не бывает полного состава. Вы же театральный человек, я вижу по шарфу.
— По шарфу? — с гордостью переспросил Аркадий.
— По двойному витку. Одиночный виток — это про батоны и поликлиники. Двойной — это про сцену и отчаяние.
— Собственно, у меня один виток, — честно сказал Аркадий, глядя на собственную шею.
— Значит, ты ещё не раскрылся, — сказала Люська. — Пойдём, раскроешься.
Танька в это время, потому что совесть и профессия не давали ей стоять в стороне, сделала единственное, что мог сделать человек её склада: взяла у Клавы чек, перевернула его, достала ручку и написала на обороте аккуратным бухгалтерским почерком:
«Я, Аркадий, иду петь добровольно. Кефир при мне. Претензий не имею. Подпись:»
И поднесла Аркадию вместе с ручкой.
Аркадий, находясь в состоянии, которое потом сам он называл «пятничная гипнотическая проводимость», прочитал, кивнул и подписал. Люська поставила под текст ещё и слово «Молодец».
— Вот, — сказала Танька Клаве, показывая чек. — Теперь это законно.
— У вас каждый так приходит, — сказала Клава, пробивая вермут. — В прошлом году одна женщина унесла мужика, который за хлебом пришёл. Тоже с распиской. Вернул её потом через неделю — за новым хлебом.
— Мы вернём, — пообещала Люська. — Мы вообще за возврат. Мы люди слова.
— Слова «вернём»?
— Слова «вернём».
Аркадий тем временем оставил на полке недобранный лимон, взял кефир, как взяли знамя, и вышел вместе с ними из «Авоськи» под треск открывающейся двери и взгляд Клавы, который проводил их с нежностью диспетчера, выпускающего рейс.
— Машина, — сказала Танька на улице и достала телефон.
— Нет, — сказала Люська. — Сначала автобус. Для разгона.
Автобус был номер семьдесят четыре. Автобус номер семьдесят четыре вечером пятницы — это не транспорт, это эмоция на колёсах. Он трясся так, что печень у пассажиров пересчитывалась по секциям, и внутри него жили герои: женщина с сумкой, внутри которой явно находился четвероногий квартирант; два юноши, обсуждавшие, кто кого переобморочил; и водитель, чей голос объявлял остановки так, будто прощался с каждой навсегда.
Аркадий ехал стоя, держась за поручень и кефир, и Танька вдруг заметила, что он от радости слегка покачивается. Она потом ещё не раз заметит у него это свойство: Аркадий, когда был счастлив, качался. Не знал об этом, качался и всё.
— Мы на Думскую, — сказала Люська всей площади автобуса. — В «Фанеру».
— Удачи, — сказала женщина с собакой в сумке. Собака в сумке кивнула.
Думская встретила их светом, запахом шаурмы, смехом, горьким ноябрьским ветром с одной стороны и полной безответственностью пятницы с другой. Улица была живая, толпа — тёплая, и все вокруг выглядели людьми, которые тоже выпили третий тост, а некоторые — уже четвёртый и пятый, и у некоторых четвёртый был явно основной.
«Фанера» обнаружилась по вывеске, которая была сделана из настоящей фанеры. На фанере было написано «Фанера», и это признавалось городу честным подходом: тут не обещают ничего, кроме материала. У входа стоял охранник Богдан — человек сложения шкафа-купе, с лицом спокойным, как у шкафа.
— Трое? — спросил Богдан.
— Трое! — сказала Люська. — Полный состав!
— Проходите, — сказал Богдан, и что-то в его лице дрогнуло, как будто шкаф-купе вспомнил, что когда-то тоже пел.
Внутри «Фанеры» было тепло, тесно и пахло славой и луком — в равных долях, потому что сцена у них была одна, а кухня рядом. Посреди зала стояла сцена с треснутым микрофоном, трещина на котором считалась проверенной временем и придавала голосу тембр. За стойкой стоял бармен Гриша, полировать стаканы он умел так, что стаканы, казалось, сами просились в руки. Возле сцены сидели суровые завсегдатаи: трое байкеров из клуба «Ночные поршни» в косухах, мужчина по имени Вован — самый суровый, с взглядом человека, пережившего три зимы, одну любовь и все понедельники. Хозяйствовала над залом мадам Зоя — женщина бальзаковского возраста и режиссёрского темперамента, которая в «Фанере» была всем: и филиалом совести, и филиалом критики, и филиалом «наливает».
— Место есть? — спросила Таньку у ближайшего столика невидимый хозяин судьбы, и столик нашёлся сразу, потому что пятница расступается перед тремя идущими в ногу.
— Я пою, — объявила Люська, сев, — первой. Это не обсуждается. Я готовилась всю жизнь.
— Ты готовилась с той минуты, как прочитала очередь, — сказала Танька, глядя, как Люська уже тащит к себе планшет с меню песен.
— Вся жизнь — это очередь, Тань. Я просто встала в неё раньше других.
Очередь на сцену записывалась через планшет у сцены, и Люська внесла себя под номером девяносто девять, потому что все нормальные номера были заняты, а девяносто девять — это красиво. Аркадия записали под номером семьсот, «с запасом на величие». Танька отказалась от выступления сразу и навсегда, объяснив, что её творческий диапазон ограничен сверкой остатков.
Пока Люська готовилась, Зоя принесла им первый вермут и оценила состав.
— Учёная, — кивнула она на Таньку. — Художница, — кивнула на Люську. — Интеллигент, — кивнула на Аркадия, который к тому моменту уже сидел очень прямо и держал кефир на коленях, как первый в жизни приз. — Кефир со своим? — уточнила она.
— Со своим, — подтвердил Аркадий. — Собственно, я за компанию.
— У нас за компанию дают скидку на чувство, — сказала Зоя, и Аркадий не понял, но кивнул, как принимают всё в хороших театрах.
Номер девяносто девять вышел на сцену под оглушительный свист Вована, который свистел, наверное, чтобы запугать очередь. Люська сняла... нет, не так: Люська сняла ушанку, положила её на сцену бант наверх, как корону, взяла треснутый микрофон и объявила песню.
— «Шальная императрица», — сказала она, и зал загудел одобрительно, потому что эту песню в «Фанере» любили все, даже те, кто не признавался.
Диджей Гоша нажал на что-то воем, и зал запел в правой руке, а Люська запела в правой руке... в общем, зал запел. Люська пела так, как жила: широко, с перехлёстом, с полной отдачей и полным отсутствием задней мысли. Она пела про императрицу, шальную, про любовь с последствиями, про то, что величественно можно всё — и это песня разрешала. В какой-то момент она уже дирижировала залом левой рукой, а ушанку надела обратно, потому что императрица должна быть в шапке, это исторически.
А потом случилась молния.
Куртка Люськи — то самое леопардовое пальто — была на молнии, и молния эта, купленная за триста рублей на распродаже «всё честно», во время второго куплета вдруг заела. Люська потянула вниз — молния зарычала и не пустила. Она потянула вверх — молния согласилась, что вверх не надо. Она попробовала назад — и застряла окончательно, так что пальто превратилось в капсулу, а Люська — в послание в бутылке.
— Я застряла, — с достоинством сообщила она в микрофон. — Императрица застряла.
Зал взревел. Байкеры топали. Вован поднял стакан в знак уважения к судьбе. Зоя крикнула: «Работай, императрица!»
И Люська, будучи Люськой, решила не паниковать, а повысить художественную ставку. Она объявила:
— Это часть номера!
И начала номер. Она не могла снять куртку, потому что молния держала её, как держит честный кассир сдачу — за все купюры сразу, но она могла двигаться. И она двинулась. Она поворачивалась вокруг своей оси, как ледокол в узком пролёте; она приседала в такт и вставала не в такт, но с такой верой в себя, что такт извинился; она делала плечами такие волнения, что ушанка два раза слетала и два раза её ловил по очереди Вован и Богдан, подошедший ближе из профессионального интереса. Молния при этом заедала с видом соучастника.
Зал плакал от смеха. Байкер средний из троих вытирал глаза косухой. Зоя кричала: «Гениально! Стряпается же!» — что на сцене «Фанеры» было высшей оценкой, выше только «золотой голос» и «врачи разрешили на бис».
Аркадий смотрел, открыв рот. Кефир на коленях слегка качался от его счастья.
На восьмой минуте номера выяснилось, что молния не сдаётся, и тогда вышел Богдан. Он принёс ножницы — большие, честные, для оконных решёток — и сказал:
— Терпеть будем? Или освободим?
— Освободим! — крикнул зал.
— Освобождайте! — крикнула Люська. — Я готова!
И Богдан, действуя с нежностью сапёра, разрезал пальто по молнии сверху вниз. Пальто раскрылось, как гусеница, и Люська вышла из него — в тренировочных штанах, футболке с дельфином и ушанке с бантом. Зал увидел этот образ и оцепенел от его мощи: дельфин на груди, леопард в руках Богдана, императорский бант. Такого не видел даже Гоша за пультом, а он, по его словам, видел всё.
— Куртка погибла, — торжественно объявила Люська, подняв разрезанное пальто над головой. — Погибла героически. На сцене. Как и мечтала каждая куртка. Прошу почтить.
Зал почил минутой аплодисментов. Пальто Богдан отнёс к барной стойке, где его уложили с почестями, и Зоя поставила на него полстакана, «чтобы душа согрелась». Люська на сцене поклонилась трижды — влево, вправо и вообще.
И вот тут Зоя, увидев, что новый человек в зале сидит бледный от впечатлений, решила, что человеку нужно закрепить, и принесла текилу. Текила была в маленьких рюмках с солью и лимоном, и Зоя лично провела инструктаж:
— Лизни, выпей, кусни. Это же просто. Как жизнь.
— Собственно, а чем это отличается от кефира? — спросил Аркадий вежливо.
— Тем, что у кефира нет перспективы, — ответила Зоя.
— У меня тоже, — вздохнул Аркадий и, дождавшись официального разрешения Люськи, который в этот момент уже считала себя его продюсером, выпил. По правилам. Лизни-выпей-кусни, всё по форме. От соли его скривило, от текилы — распрям назад, от лимона — закрыло глаза, и, когда он открыл глаза, очков на носу не было. Он их снял, потому что мир без очков показался ему вдруг очень подробным и акварельным, и он хотел смотреть на него именно так.
— Тань, — сказала Люська, глядя на Аркадия с восторгом. — У него на лице идея. Смотри. У него вся сцена в лице. Он же творческий человек. Он же просто не знает ещё, что он творческий.
— Может, не надо узнавать? — осторожно предложила Танька.
— Надо. Все должны узнать о себе правду. Я узнала — теперь ты.
Текила шла по кругу. За кругом следовало повторение круга. Аркадий к третьему кругу качался, к четвёртому — пел какой-то оперный фальцет не в такт, к пятому — просил ещё лимона, потому что лимон, по его словам, «заставлял мысль быть точнее». Очки, снятые им самим, Гоша нашёл на пульте, куда Аркадий положил их «на память», и положил в карман до лучших времён.
А потом случилось то, о чём в «Фанере» будут рассказывать ещё года два, и каждый рассказчик будет преувеличивать, но никто не сможет преувеличить достаточно.
Диджей Гоша, вдохновлённый вечерним настроением, поставил бит — тяжёлый, честный, уличный. Зал загудел. И Аркадий, услышав этот бит, вдруг встал. Он встал так, как встают люди, в которых проснулся предок. Он прошёл к сцене мимо столиков, задевая воздух локтями со значением, взял треснутый микрофон, поправил несуществующие очки и сказал в зал:
— Это про меня.
— Говори! — крикнул Вован, почему-то уже подготовленный.
И Аркадий начал читать. Точнее — рвануть. Он читал яростно, с накалом, с той конкретной ненавистью к несправедливости, на которую способны только тонкие интеллигентные люди после пятого круга текилы. Текста он не знал, текст рождался прямо там, из него, из панелек, из подъездов, из его уставшей души:
— Я вышел из подъезда — во дворе туман! Во мне кефир ноль-один — я интеллигент-дон! Дебиторка на районе, кассовый разрыв, Я вешаю балансовый на город мотив!
Зал замер. Такого здесь не читал никто. Слова шли одно к одному, как вагоны ночного состава, и каждый вагон был про всех. Вован наклонился вперёд, как человек, услышавший себя:
— Девять этажей — девять этажей! Бабушки у входа — с виду всех верней! Сушилка на балконе — флаг моей земли! Я пацан с панельки, панелька — не жгли!
— Он про нас, — прошептал Вован Зое. — Зоя. Он про нас.
— Тихо, — сказала Зоя, и у неё дрожала губа. — Дай человеку дочитать.
Аркадий разогнался. Он уже стоял на сцене в полный рост, качался в такт, шарф его развевался, как знамя свободной интеллигенции, и текст лился:
— Очередь в кассу — очередь в судьбу! Я квартальный плачу — я прозябаю, груб! Но в пятницу — тост! Третий — за своих! Кто не выжил в ноябре — тот выжил для других!
Тут зал не выдержал. Средний байкер плакал в открытую, старший байкер плакал, прячась в бороду, а Вован рыдал так, что рыдала сама «Фанера»: фанера на вывеске снаружи, говорят, слегка дрожала. Танька сидела с открытым ртом. Люська кричала: «Да! Да! Ты раскрылся! Двойной виток! Двойной!» — и по её команде Аркадий дважды намотал шарф на шею прямо на сцене, не прекращая читать, и зал взорвался, потому что это было выше сил любых завсегдатаев.
— Финал! — кричала Люська.
— Кефир! — крикнул зал, подхватывая её ритм. — Кефир! Кефир!
Аркадий поднял над головой стакан с остатками текилы, крикнул:
— За тех, кто в ноль-один! Живых почти и настоящих всегда!
и опрокинул его. Зал встал. Аплодисменты были такие, что с потолка посыпалась старая фанерная пыль, а пыль в «Фанере» была почтенного возраста и считалась благословенной.
Зоя вытерла глаза барным полотенцем, вышла из-за стойки и сказала:
— На бис. Наливаю бесплатно. Впервые за восемнадцать лет — на бис.
Но бис не случился, потому что в этот момент в кармане у Аркадия зазвонил телефон.
Звонок был особенный: не обычный писк, а торжественная классическая мелодия, которую Аркадий поставил по совету мамы, «чтобы любой звонок звучал достойно». Аркадий вытащил телефон, посмотрел на экран, и лицо его сделалось лицом студента перед государственным экзаменом, на котором он не был ни разу, но о котором слышал.
— Мама, — сказал он шёпотом.
— Кто? — спросила Танька.
— Мама, — повторил он. — Она... она всегда звонит, когда я где-то. Она как радар. Она чувствует веселье через стены.
Аркадий ответил. И тут весь стол услышал голос из трубки — звонкий, требовательный, с металлом, голос человека, который спрашивает не «как дела», а «где ты и почему». Слова долетали не все, но долетали главные:
— Аркадий! Скажи мне честно! Где ты находишься! Ты опять в городе?! С кем ты?! Почему в голосе шум?!
Пьяная Танька и пьяная Люська переглянулись. У них обоих в одно и то же мгновение в мозгах сработала одна и та же мысль, мысль, недостойная взрослых женщин, но третий тост не выбирает мысли — он их назначает:
— Облава, — прошептала Люська.
— Оперативное мероприятие, — прошептала Танька бухгалтерски точно. — Ясно же: вопросы адресные. Прямые. «С кем ты». Это же опрос!
— Тань, нас вот-вот возьмут! — Люська уже вылезала из-за стола. — Что делать?! Прятать текилу! Текила где?!
— Выпита!
— Прятать кефир!
— Кефир у него! Кефир — его!
— Тогда уходим! По одному! По-английски!
Аркадий между тем продолжал разговор с мамой в традиционном жанре. Он говорил спокойно, интеллигентно, с лёгким покачиванием:
— Мама, я в экспедиции. Да, опять. Научная. Фольклорная. Мы собираем... — он посмотрел на рыдающего Вована, — ...городской эпос. Словарь дворовых гимнов. Нет, мама, это очень важно. Да, шарф при мне. Да, очки... очки в кармане у науки.
Подруги не слышали этого, потому что они уже действовали. Люська по команде «по-английски» повела отряд через зал мимо сцены, мимо стойки, мимо Богдана, который проводил их взглядом и не спросил ничего, потому что Богдан видел в своей работе всё и больше не удивлялся, только чуть шевельнул бровями — это у него означало «удачи, гражданочки».
На улице ноября было уже полночь, и Думская гудела. Аркадия вывели за руку. Он оглядывался на «Фанеру» с грустью артиста, покидающего зал после овации.
— Мы же на бис не спели, — грустно сказал он.
— Споём в экспедиции, — твёрдо сказала Танька, потому что уже вошла в легенду и легенда требовала последовательности.
— В какой экспедиции? — не понял Аркадий.
— В нашей. Фольклорной. У нас строго засекречено. Даже маршрут секретный.
— А куда мы идём? — спросил Аркадий.
— Мы уходим от облавы, — сказала Люська, оглядываясь. — Слышишь? Тихо. Подозрительно тихо. Это перед налётом всегда так.
— Тут перед налётом всегда громко, — возразил Аркадий с знанием улицы.
— Это новая тактика, Аркадий. Тишина — новый гром.
На углу, у арки, стоял дворник. Он был в оранжевом жилете, шапке, варежках, и рядом с ним стояла тачка — железная, строительная, с одним колесом, такая, в которой возят смесь, снег, кирпич и все смыслы этого города. В тачке лежал лопатой снег вчерашний, убранный, но не уехавший. У борта тачки прислонялся старый дорожный знак «Уступи дорогу» — спиленный, списанный, со стёршейся краской, ожидавший утилизации.
Дворника звали Семён. Он был местный, вечный, он чистил этот квартал столько лет, что знал все дворы лучше, чем их жители, а жителей знал лучше, чем они сами.
— Товарищ дворник! — Люська подошла деловым шагом. — Вопрос на минуту. У вас тачка сдаётся?
Семён посмотрел на неё сверху вниз. Потом на Таньку. Потом на Аркадия, который стоял с кефиром и слегка качался в такт ночи. Потом на знак. Потом опять на Люську.
— А зачем вам тачка? — спросил он.
— Экспедиция, — сказала Танька мгновенно. — Фольклорная. Мы записываем городской эпос. Вот он, — она показала на Аркадия, — наш собиратель фольклора. Он сегодня записал гимн. Про панельки.
— Про панельки? — переспросил Семён с интересом.
— «Пацан с панельки, панелька — не жгли», — процитировала Люська.
Семён помолчал. Уважительно.
— Про панельки редко теперь пишут, — сказал он. — Всё про центры торговые. А панелька — она душа.
— Вот! — воскликнула Танька. — Именно душа! И нам нужно объехать дворы, чтобы записать души. На тачке. Тачка — это же транспорт фольклора. Тихий. Экологичный. Культурный.
Семён почесал в шапке. Логика зашкаливала, но в полночь пятницы логика у всех зашкаливает, и люди это понимают и уважают друг друга.
— Тачка с одним колесом, — предупредил он. — Колесо скрипит. И тормозов нет.
— Тормоза — это у слабых, — сказала Люська.
— И аренда... — Семён прикинул. — Аренда будет.
— Сколько? — Танька уже достала чек и ручку. Профессионал.
— Семечек пачку. И чтобы вернуть к восьми утра. И знак пусть возьмут — на удачу. Он всё равно на утиль. Уступи дорогу, а сам всю дорогу уступал. Пусть хоть у вас уступит.
Танька написала на обороте чека договор аренды: «Тачка железная, одна (1) шт., знак дорожный списанный, одна (1) шт. Арендная плата: пачка семечек, одна (1) шт., и уважение, бессрочно. Возврат к 08:00. Без НДС, потому что мы всё-таки культурная экспедиция». Прочитала вслух. Семён выслушал, как слушают нотариуса, кивнул, семечки — из кармана Люськи, где они лежали с прошлого вторника — принял, знак вручил лично, и сказал:
— Чтобы без ДТП. И потом — гимн допишете про дворникам. Мы тоже народ.
— Обязательно! — пообещала Люська. — У вас же целая строфа. «Семён с лопатой — красит горизонт!» — она придумала на ходу, и Семён, услышав рифму про себя, чуть не расцеловал её в ушанку.
Дальнейшее — посадка Аркадия в тачку — было операцией быстрой и продуманной. Аркадия, потому что он после пятого круга стоял теперь уже с заметным наклоном, а фольклора в нём было столько, что нести его было опасно для исторического наследия, аккуратно усадили в тачку спиной к рулю, потому что руля не было, но он придерживался. Накрыли его шарфом в два слоя — «двойной виток, как на сцене» — кефир поставили ему в руки: «держи прибор». Он тут же объявил, что тачка — это его полевая лаборатория, и начал записывать в телефон голосом: «Двор. Асфальт. Отражение. Люди ходят с сумками. В сумках — их тайная жизнь...»
— Поехали! — скомандовала Люська.
И начался форсаж.
Никогда в этом городе ещё не было ночного гоночного заезда на строительной тачке, и судьба, видно, ждала его, как ждут премьеру. Танька и Люська рванули тачку с места так, что колесо заорало от счастья, а Аркадий из тачки крикнул: «Приборная доска работает!» — и начал сам, ртом, изображать рёв двигателя: «Вр-р-р-р!» — с такой самоотдачей, что прохожие оборачивались и уважительно расступались.
Они неслись по дворам-колодцам — по тем самым питерским дворам, где дома стоят кольцом, как старые друзья, обнявшись от ветра, где окна светятся ромашками, а арки ведут из двора во двор, как порталы между эпохами. Тачка входила в виражи так, что снег вчерашний вылетал из неё качественными порциями. Танька бежала сзади, руля, Люська — спереди, штурманом: «Право! Прямо! Впереди люк — берём люк справой!» — Аркадий из тачки диктовал: «Записываю! Люк — стык эпох! Крышка — под ними тайна!» — и снова изображал двигатель, а колесо скрипело свою партию, и получалось у них, если честно, первое в истории города симфоническое оркестрование ночного двора.
Погоня началась на втором дворе.
Собаки. Дворы Купчино и центра вообще-то не знали такой собачьей мобилизации. Первой выскочила овчарка Дизель — суровая, деловая, с ошейником по званию. За ней подтянулась такса Капитан, маленькая, но с самыми громкими лёгкими на районе, и дальше пошло: пудель-интеллигент, лайка-романтик, неизвестная порода «нечто доброе и большое». Они бежали за тачкой стройной сворой, и такса командовала — не лаем даже, а диапазоном.
— Собаки! — крикнула Люська. — Это не облава, это пресса!
— Уступи дорогу! — крикнула Танька, выхватив из тачки знак Семёна и держа его перед сворой, как щит. — Тут же написано! Официально!
Собаки, встретив официальную просьбу, на секунду задумались — все, кроме таксы. Такса Капитан был лично не согласен с дорожной документацией.
— Аркадий! — крикнула Люська. — Прими их как фанатов!
И Аркадий, верный своим новым склонностям, высунулся из тачки и сказал в ночь бархатным, сценическим голосом:
— Уважаемая публика!
Своры остановились. Собаки вообще уважают сцену.
— Сегодня вы слышали гимн панелек! Впереди у нас — припев про дворников и куплет про лужи! Следите за афишами!
И собаки, получив анонс, одобрительно завиляли. Дизель кивнула, как босс. Капитан дал короткий гавк — по всей видимости, «аплодируем, но следим». Сова была разряжена. Форсаж продолжался.
Через три арки, один двор с недостроенной версией снеговика, мимо окна, за которым кто-то честно смотрел телевизор в одиночестве, и через двор, где у лавочки сидели две бабушки и один самокат, — помнят их? — экспедиция достигла конечной точки маршрута. Дальних подробностей этого путешествия подруги утром не вспомнили. Они вообще многие подробности должны были восстанавливать по уликам, а улики, как известно, вещь беспощадная.
Как они добрались из центра до Купчино в строительной тачке — вопрос, который останется в истории города нераскрытым. На дне тачки утром нашли два билета: «взрослый» и «тачка (детский без места)», что позволяло предположить участие ночного пригорода и контролёра, у которого, очевидно, было очень человечное сердце и очень упрямое чувство буквы правил. Также в тачке обнаружилась фотография, на которой Люська, Танька, Аркадий и контролёр стояли в тамбуре электрички, а колесо тачки целовало рельс, и все четыре лица светились так, что фотография могла бы продаваться на почте как открытка «Счастливые люди едут с логистикой».
Подъезд встретил их запахом подъезда. Лифт, в тамбуре которого висела табличка «не влезай — убьёт мягко», они обошли пешком — пятый этаж, четыре пролёта, тачка по лестнице не поднимается, и тут случилось невозможное: Аркадий, наклонённый, качающийся, шарфом к небу, вдруг сказал:
— Я сам. Позвольте. Я в экспедиции много раз переходил горные перевалы с лучшей публикой.
И он понёс кефир. Тачку несли по очереди Танька с Люськой, по одному пролету каждая, споря, кто несёт главную часть тачки, хотя главная часть тачки была у неё одна. На четвёртом этаже дверь соседа приоткрылась, и нос соседа понюхал происходящее, но ничего не сказал, потому что за десять лет жизни здесь сосед научился видеть в этом доме всё и комментировать только погоду.
Дверь квартиры открылась ключами, найденными Танькой в собственном кармане с третьей попытки, — карман, надо сказать, был карточный бухгалтерский и ключи в нём находились всегда, вопрос был только в периоде.
— Аудитор! — объявила Танька в темноту. — Гость! Не трогать! Это наш третий!
В темноте прихожей сидел кот и смотрел. Кот посмотрел на тачку. Потом на Аркадия, который качался в такт ночи. Потом на кефир. Кот сел, положил лапы перед собой и высказался позой, в которой было понятно: все прибывшие находятся под наблюдением.
Тачку поставили в прихожую — как арт-объект, потому что выносить её обратно ночью никто не решался, а по правилам экспедиции транспорт подлежал консервации до утра. Аркадия проводили до дивана, накрыли пледом, и он, уже полусонный, пробормотал:
— Записал... эпос... двенадцать дворов... средний темп... публика доброжелательна... мама не звонила, значит, экспедиция легальна...
И уснул. Кот Аудитор запрыгнул в тачку, покрутился и уснул в ней, как в депутатском кресле: с чувством и правом.
А дальше по квартире случилось то, что случается всегда после третьего тоста: ночь закончилась не там, где её отпускали.
Суббота пришла в Купчино поздно. Ноябрьская суббота вообще приходит позже, чем календарная: город отсыпается, небо соизволит побелеть только к девяти, а свет, если идёт, то стесняется и идёт вбок. В девять сорок Танька открыла глаза.
Точнее — открыла один глаз, потому что второй был занят мыслью. Первое, что она увидела, был треугольник. Треугольник висел перед ней в воздухе на расстоянии носа. Треугольник был белый, в красной окантовке, с человечком, который что-то уступал. Потом Танька поняла, что треугольник не висит, а лежит, и обнимает её. Потом поняла, что она лежит на полу в прихожей, в пальто и шапке-бини, и спит в обнимку с дорожным знаком «Уступи дорогу».
Знак был тёплый. На лбу у Таньки был чёткий отпечаток треугольника — знак трудился всю ночь и оставил свой автограф. Рядом в тачке, как в колыбели, спал кот Аудитор, и сны его, судя по движению усов, были бюджетно-контрольными.
— Знак, — сказала Танька в пространство.
— Знак, — согласно подтвердил знак.
Танька села. В голове прошёл годовой отчёт в редакции похмелья: строки сходились плохо, дебиторка бухала. Она осмотрела прихожую. Тачка. Знак. Кот. На зеркале в коридоре висела записка на стикере: «Не потеряй кефир» — почерк Люськи, смысл которой не открывался ни при каком угле взгляда. В кармане её пальто нашлись: чек-договор аренды, пачка семечек почти нетронутая и один ключ от квартиры, который она вчера, оказывается, взяла с собой второй раз — на всякий бухгалтерский случай.
Из ванной доносилось ровное, глубокое, счастливое дыхание. Танька постучала.
— Люсь. Ты живая?
— Я в безопасности, — раздался из ванной голос Люськи, серьёзный, как у дежурного по лодке. — Не входи. Я на посту.
— На каком посту?
— Я защищаю колбасу.
— От кого?
— От Аудитора. — Пауза. — Он подходил дважды. Я его не выдала. Он оценил мою стойкость.
Танька приоткрыла дверь. Картина была такая: Люська сидела в ванне, в полном облачении — ушанка с бантом, футболка с дельфином, поверх — разрезанное Богданом леопардовое пальто, натянутое на плечи, как мантия. В руках она баюкала батон колбасы «докторская» — целый, запечатанный, купленный, судя по чеку, приклеенному к пальто, в три часа ночи в ночном магазине «Авоська-2», про который никто из них не знал, что он существует. Люська смотрела на колбасу с выражением матери, дежурящего у детской кроватки.
— Люсь. Зачем колбаса?
— Тань, я не знаю, — честно сказала Люська. — Но я знаю, что она у меня была, и я знаю, что она в безопасности. Это главное. Остальное — детали.
— Она запечатана.
— Я профессионал.
Танька закрыла дверь и пошла на кухню, потому что на кухне был звук. Звук был необычный: ритмичный стук клавиш, с такой скоростью, что клавиши, казалось, не успевали за мыслями и жаловались. И второй звук — прихлёбывание, густое, деловое, как дегустация.
На кухне, за столом, на котором вчера заканчивался годовой отчёт, сидел Аркадий.
Он был в шёлковом халате Таньки — том самом парадном, с орхидеями, подаренном матерью на Новый год и не носившемся ни разу, потому что Танька считала, что шёлковые халаты носят в жизни на выданье, а она уже на службе. Халат был на Аркадии величественно: орхидеи смотрелись на нём, как на модели из каталога «интеллигенция и цветы». Шарф был повязан поверх халата кушаком — двойной виток, конечно. Очков на нём не было, но он печатал с открытыми глазами, широко и точно, как человек, который в акварельном мире всё равно всё видит лучше других. Рядом стояла трёхлитровая банка с огуречным рассолом, и Аркадий пил его глотками через соломинку для соков, найденную где-то в глубине Танькиного серванта.
— Доброе утро, — сказал Аркадий, не отрываясь от экрана. — Рассол изумительный. На грани. Точь-в-точь как надо: солёный, но с характером. Это рецепт?
— Бабушкин, — машинально ответила Танька.
— Передайте бабушке, что она гений крепких решений.
— Вы кто? — спросила Танька, потому что формула вежливости требовала.
Аркадий оторвался от экрана. И тут произошло что-то странное: он вдруг сел ровно, поправил халат на плече, посмотрел на Таньку с той ясностью, которой вчера не было ни в одном его качании, и сказал:
— Аркадий. Сценарист. Пишу комедийные сериалы. Пятнадцать штук, если считать неудачные, двадцать два, если считать все. Два года — творческий кризис. Продюсер в прошлом квартале сказал мне в лицо: «Аркадий, ты умный человек, а нынче нужен смешной». Я пришёл за кефиром, потому что кефир — это последнее, что у меня ещё работает. А вместо кефира меня угнала женщина в леопарде, и это было лучшее, что со мной случалось за двадцать два сериала.
Танька села напротив, держа стакан воды двумя руками, как держат протокол.
— Так. Погодите. Вы... топовый?
— Топовый в том смысле, что в списке сценаристов канала меня ставят на первую страницу алфавита, — сказал Аркадий. — Это техническое лидерство. Оно мало чего стоит. А вот то, что произошло сегодня ночью, — стоит. Тань-Анастасьевна... — он заглянул в Танькину зарплатную карточку мысленно и почему-то уверенно сказал отчество, — вы мне сейчас не поверите. Я за ночь написал сериал. Целиком. Шесть серий. Плюс пилот, плюс синопсис на сезон, плюс список шуток, которые нельзя, потому что юристы... то есть юристы.
— Какой сериал? — спросила Танька, потому что организм требовал фактов.
Аркадий развернул ноутбук. На экране было открыто шестьдесят две страницы текста и вверху — название, набранное крупно, с чувством: «ТОЛЬКО ПО ОДНОЙ».
— Комедийный ситком, — сказал Аркадий. — Две подруги. Одна — главбух, строгая, живёт по балансу, всё время говорит «только по одной» и каждый раз ошибается. Вторая — дизайнер, ходячий хаос в леопарде, у неё все идеи приходят после третьего тоста, и потому третий тост в сериале — как смена декораций. И есть третий — интеллигент, качается, когда счастлив, и всё время попадает в истории, из которых выходит с цитатами. Каждая серия заканчивается тостом. Первый тост — за отчёт. Второй — за мужиков. Третий — за третьих. После третьего — у зрителя в доме тоже щёлкает. Это концепция. Это магия. Это — касса.
Танька смотрела на него. В голове её годовой отчёт потеснился и освободил одну строчку для новой мысли.
— А тачка там будет? — спросила она.
— Тачка — во второй серии. Весь сезон, если продлют, — Аркадий повернул экран. — Тут вы. Тут события. Тут даже колбаса есть — без вас бы её не было, а колбаса — это же самое смешное, что бывает в ванне.
— Она не в ванне была бы без меня, — гордо послышалось из коридора. Люська возникла в дверях кухни с колбасой на вытянутых руках, как чемпион с кубком. Ушанку она не сняла. — Кто тут у нас в моём халате?.. То есть в Танькином халате. Аркадий! Ты раскрылся окончательно. Я знала. Двойной виток никогда не ошибается.
— Люсьенда, — торжественно сказал Аркадий, — вы соавтор. И вы, Тань, тоже. Не спорьте. Всё, что в сценарии смешного, — вы. Всё, что в сценарии структурного, — тоже вы, я вас вчера слышал: вы строили маршрут по люкам, как по сетке сцен. Человек, который говорит «берём люк справой», не может не быть соавтором.
— Я не подписывалась, — сказала Танька, но голос её был голосом человека, у которого внутри уже рисуется подпись.
— Сейчас подпишетесь, — сказал Аркадий и открыл в телефоне банковское приложение. — Смотрите. Ночью, в четыре утра, пока вы спали в обнимку с уличной мебелью, мне звонил продюсер Сёмин. Он звонил, потому что не спал, потому что не спит никто, кто в индустрии. Я прочёл ему первые две серии по телефону. Он молчал четыре минуты — я думал, умер. Потом сказал: «Аркадий, где ты был два года?» И я сказал: «В экспедиции, Сёмин. В фольклорной». И он сказал: «Запускаем пилот. Гонорар — на этой неделе. И, Аркадий, — говорит, — с этого момента ты пишешь только трезвым, а идеи берёшь с третьего тоста. Это приказ».
— И?
— И я сегодня утром уже перевёл вам деньги, — сказал Аркадий просто. — Соавторские. Вам, Тань, за соавторство, за консультацию по бухгалтерской части сюжета и за героя — сто пятьдесят тысяч. Вам, Люсьенда, тоже сто пятьдесят, за соавторство, за проектирование второго акта — вы же второй акт спроектировали по люкам, — и отдельно двенадцать тысяч на новую куртку, потому что ваша погибла в бою, а героические потери возмещаются. И четыреста рублей — Люсьенде, на стипендию батона колбасы, потому что колбаса в сценарии теперь персонаж.
Телефон Таньки на столе вздрогнул. Вздрогнул второй раз. Третий раз он вздрогнул с уважением. Танька открыла приложение и увидела на своём счёте сумму, которой у неё не бывало вне отпусков и наследств. Бухгалтер в ней мгновенно сел ровнее.
— Это же надо декларировать, — сказала она автоматически. — Я теперь самозанятая. НПД. Чек надо сформировать. Люсь, у тебя есть статус самозанятой?
— У меня есть статус легенды, — сказала Люська.
— Легенда не освобождает от налогов, — сказала Танька, и это было самое бухгалтерское, что она сказала за всё повествование, и, наверное, самое доброе, потому что только очень счастливый человек начинает беспокоиться о легализации счастья.
— Подпишете договор, — сказал Аркадий. — Я распечатал. Он в тачке. В тачке у нас архив и официальные бумаги, это же у вас в прихожей — так проще.
Договор нашёлся в тачке под котом. Кота пришлось поднимать, кот выказал недовольство, но документы не пострадали. Танька прочитала договор от корки до корки, нашла две неточности в формулировках («указать вид соавторства: консультационно-бытовое» и «уточнить, что тачка не является объектом интеллектуальных прав, но может являться прообразом»), внесла правки синей ручкой, и только потом подписала. Люська подписала там, где был самый красивый разворот страницы.
— Я вернусь в пятницу, — сказал Аркадий, вставая. Он надел очки, найденные Гошей и переданные ему в «Фанере» через цепочку посредников, отчего мир снова стал резким, и он осмотрел кухню с благодарностью, как осматривают маленький театр перед премьерой. — Пятница — это же наша сцена. Третий тост — в восемь вечера. Придёте? — он посмотрел на Люську. — И вы, Тань? Придёте?
— Мы тут живём, — сказала Люська. — Ну, одна живёт. Я художественно присутствую.
— В восемь, — сказал Аркадий. — И, Тань, приношу вам рассол. Бабушкин рецепт выведет нас на новый сезон.
Он ушёл в халате — вернул халат на вешалку, аккуратно, воротником наружу, и это была самая интеллигентная сцена отъезда, которую Танька когда-либо наблюдала. В прихожей он остановился у тачки, посмотрел на кота, сказал: «Аудитор, держите дебиторку», — и ушёл, качаясь. Он не заметил, что качается, а Танька с Люськой заметили, но не сказали — таким его отпустили.
Тачку они вернули в понедельник. Это отдельная история, потому что такси отказывалось брать тачку как пассажира трижды, четвёртый раз водитель согласился за доплату и фотографии, и Семён на месте встретил их как родных. Тачку он принял, семечки оценил, знак — списанный, тёплый, с отпечатком Танькиного лба — подарил ей окончательно, сказав: «Он у вас счастливый теперь. Уступи дорогу — она за то и стоит, чтобы дороге было куда идти». И ещё он попросил научить его читать рэп, и Люська провела ему один мастер-класс прямо у мусорных контейнеров, и соседи с шестого этажа слушали из окон и аплодировали в ладони, потому что в Купчино все свои.
Знак занял место на кухне, у холодильника. Аудитор первое время проверял его лапой на предмет наличия остатков, потом признал предметом обстановки и спал рядом, потому что у знака было удобно для контроля территории.
А в субботу вечером, когда город окончательно отсыпался, а ноябрь за окном делал вид, что он не собирался в декабрь, Танька открыла шкаф над холодильником, достала бутылку шампанского — запасную, праздничную, купленную в декабре прошлого года и пережившую три несостоявшихся повода, — и посмотрела на неё с уважением человека, у которого повод наконец родился и родился с гонораром.
— Ну что, — сказала она, вздыхая так, как вздыхают люди, которые знают, что «по одной» — это мифологический жанр, — за успех? Только по одной...
— Только по одной, — согласилась Люська и уже доставала из-под шкафа вторую бутылку, про которую никто не спрашивал. — И ещё одну — по случаю. Это же разные категории, Тань. Успех — одна. Случай — другая. Ты же бухгалтер, ты должна понимать: разные статьи.
— Разные статьи, — покорно согласилась Танька, потому что третий тост был ещё впереди, а сопротивляться будущему не имело смысла: оно всё равно придёт с леопардом и ушанкой.
Шампанское открылось с честным выстрелом, пена подъехала по горлышку, как привет из пятницы, и разлилась по трём гранёным стаканам — третьим был стакан самого Аудитора, пустой, стоящий для симметрии и идеологии: без третьего не бывает полного состава. За окном мокрый снег падал теперь прямо, как будто выбрал направление и шёл к цели, огни в окнах напротив горели ромашками, где-то во дворе скрипело колесо — навсегда, на память, — а дорожный знак у холодильника тихо блестел окантовкой, как будто подмигивал.
— За третьих, — сказала Люська.
— За третьих, — сказала Танька.
Кот Аудитор моргнул. Третий тост ещё не выпили — и где-то между первым и вторым, в узком пространстве между «только по одной» и «а может, ещё по одной», жизнь уже шевелила плечами, разминала голосовые связки и готовила новую партию текста — по накалу примерно как «пацан с панельки», по длительности — весь следующий сезон.
— А в пятницу, — задумчиво сказала Люська, — надо выбрать, куда пойдём.
— В «Фанеру», — сказала Танька.
— В «Фанеру», — согласилась Люська. — У нас же там бис остался. За нами должность. Мы же императрица и собиратель фольклора. У нас абонемент.
— Только по одной, — сказала Танька.
— Только по одной, — сказала Люська.
И они выпили по одной. Потом ещё по одной — по случаю. И только после этого, с интервалом в два часа, они выпили третий. После чего Танька, поднимаясь со стула, сообщила, что ей надо выйти на улицу — проверить, как там ноябрь, — а Люська сказала, что пойдёт с ней, потому что ноябрь — это же тоже экспедиция. Аудитор проводил их до двери, сел у тачки и остался на посту, как и было условлено в договоре аренды, пункт пятый, подписанный двумя женщинами, одним интеллигентом и одним котом, из которых все четверо, как выяснилось позднее, были указаны в титрах.

КОНЕЦ