Куриный бог

    
     Зачем меня занесло на вокзал, Я не знал. Просто вдруг обнаружил себя сидящего в огромном зале ожидания Киевского вокзала. Я огляделся, буквально в десяти шагах был станционный буфет. Какой-то очень старомодный, буфет с мокрым прилавком, убогим ассортиментом и продавщицей, напоминавшей то ли гжельскую, то ли дымковскую, толстую глиняную бабу, с недовольным выражением лица. 
     - Два пирожка и мыло, пожалуйста! - сказал я первое, что пришло в голову.

     Фарфоровая буфетчица плюхнула на мокрый прилавок товар, даже не взглянув на меня. Пирожки были холодные и вялые как уши таксы, прибежавшей с мороза, а мыло большое и красное, как кирпич. Я на секунду подумал, что, войдя в здание Киевского вокзала заодно шагнул во временной портал и оказался где-то в восьмидесятых… Такие товары, и такую буфетчицу в грязной белой куртке, в крахмальном кокошнике, изрядно захватанном жирными пальцами, я видел только в советском кино. В этот момент кто-то тронул меня за плечо. Я оглянулся. Рядом стоял человек с жиденьким белым водоворотом волос вокруг потемневшей от времени лысины. Он загадочно улыбался мне.

     - Слушаю? – сказал я.
     В ответ незнакомец поднял правую руку и раздвинул большой и указательный пальцы, обозначая дозу.
     - Водочки? – догадался я.
     Он кивнул и еще раз улыбнулся, на сей раз - удовлетворенно.
     - Тогда, еще сто грамм водочки, - сказал я буфетчице.
     - Может, сразу пятьсот? – спросила продавщица откуда-то из восьмидесятых.

     Я взглянул на незнакомца, тот отрицательно покачал головой и снова двумя пальцами обозначил дозу. Дама из прошлого взяла бутылку, мерный стаканчик и, глядя сквозь него на огромную вокзальную люстру, нацедила под риску.
     - Небось, паленая, - непонятно зачем спросил я и  в ответ мне прилетело:
     - Сам ты паленый! – продавщица придвинула граненый стакан и мокрую купюру со слипшимися монетами.
     Я передал стакан незнакомцу.
     - Ваня, - сказал он и протянул мне руку, - ангел.
     Последнее слово я не расслышал, отложил кирпич из мыла и пожал руку Ване.
     - Кто? - уточнил я.
     Ваня махнул рукой, мол, не обращай внимания, говорить он уже не мог - пил водку.
     "Зачем я купил это мыло?" - пронеслось в моей голове, ведь ни строиться, ни устраивать банный день в военной части я не собирался.

     Тем временем, Ваня хлопнул сто грамм и отломил половину пирожка. Закусив, Ваня улыбнулся мне обезоруживающей улыбкой.
     - Вы ешьте, ешьте, - я подвинул к нему оставшиеся полтора пирожка, - мыло, кстати, тоже можете взять…
     Ваня тут же взял вторую половинку пирожка и утопил его в выпитой водке. Я тоскливо смотрел на его засаленный пиджак, мятые брюки с воздушными флягами на коленях и ждал, что будет дальше… Дальше, Ваня вытер руки о пиджак и сотворил ими какие-то пассы, требующие, как я понял, от меня внимания. Так делают фокусники в цирке.
     "Вот это лишнее, - подумал я, - мне не нужна никакая благодарность!"
     - А вот и не лишнее, - твердо сказал Ваня.
     Я даже не успел этому удивиться, потому что в этот момент Ваня извлек нечто из кармана брюк.
     - На счастье! - он вложил мне в руку что-то маленькое.
     - Так уж прямо "на счастье"? - криво улыбнулся я.
     - На счастье, на счастье! Ну, подумаешь, упал! Еще поднимешься, воспаришь!
     Я разжал ладонь.
     У меня на ладони лежал Куриный Бог – камень с дырочкой.
      Я поднял голову, чтобы поблагодарить Ваню, но он исчез. Его не было рядом, его не было в зале, его нигде не было. Я даже заглянул под скамейку, чем очень смутил сидящих женщин, еще раз посмотрел на камень. Камень был неправильной формы и горячий, как живой.

     «На счастье!» - сказал этот странный человек.
     Интересно, как оно должно выглядеть? Дом в лесу, в котором уютно светятся окна, женщина в кухне кормит собаку и кошку, веселый ребенок бегает по комнатам, и мужчина в очках в толстой оправе сидит, вытянув ноги к камину?
     А вот, что было у меня: с утра -холод в квартире - батареи не грелись почти неделю, неприятности на работе – мой сценарий заворачивали в пятый раз и неразбериха в личной жизни – Люда ушла еще осенью – она посчитала, что в наших отношениях возник когнитивный диссонанс…

     Тем временем, буфетчица сняла свою белую куртку и из дымковской игрушки превратилась в усталую женщину с трудной судьбой. Она ходила между столами и собирала грязную посуду в большой зеленый таз.
     Зеленый – цвет надежды, говорят.
     Я еще раз посмотрел на камень.
     - Ну что, расколол тебя Ванька? Небось, камень дал, счастье пообещал. Мне тоже обещал. Вот, видишь мое счастье?
     Она поставила таз, расстегнула ворот блузки и показала, к моему великому удивлению, не цепочку с крестиком, не бриллиантовое ожерелье, а коллекцию из камешков с дырочками, нанизанных на каучуковый шнурок.
     - Закругляйтесь! - сказала уставшая женщина с зеленым тазом в руках, - Закрываемся!

     Я оказался на улице.
     Сверкающие елки напоминали о близком Рождестве и Новом годе. Снег висел в воздухе, красил дома в белый цвет, глушил звуки, и тая, чавкал под ногами. Когда он подошел к месту, где оставил машину, то увидел, как мой Ниссан уволакивает в ночь милицейская машина-эвакуатор с мигалкой.
     - Стой! Стой! Я здесь! – закричал я и стал размахивать руками в надежде, что эвакуатор увидит меня в зеркало заднего вида.
     Я даже побежал за несколько кварталов но очень скоро понял, что все это бесполезно.
     "На счастье, да? Воспарю?!!"
     Я размахнулся и со всей силой бросил камень куда-то в темноту.

     Рядом продолжалась жизнь.
     Машины урчали, как коты, которым чешут животы. (Стихи).
     Только сейчас я понял, как нелепо выглядел мой новый знакомый, одетый совершенно по-летнему - старый льняной пиджак, такие же брюки, клетчатая рубашка и красные сандалеты - такие древние, что можно было подумать, он снял их с римского легионера.
     Мне стало не по себе, будто бы снег попал под рубашку. Я съежился…
     - А мне – совсем не холодно! - Ваня обогнал меня.

     Он шел так быстро, что можно было подумать, что у него на ногах коньки, а за спиной крылья. Ваня свернул за угол. Я поднажал, заложил лихой вираж и тут же, сначала споткнулся, а потом уткнулся во что-то мягкое и меховое. Рядом охнула разбитая бутылка. Впереди вся улица была безлюдна, зато прямо передо мной стояла Люда. На тротуаре растекалась кровавая лужа, как это бывает в фильмах ужасов, а гранатовые зерна зацепились за штанины моих брюк и блестели каплями крови. Оставалось понять, кто кого убил.
     - Подожди! Я же знаю точно…
     - Что ты знаешь точно? – перебила меня Люда.
     - Точно? Пожалуй, ничего… Кстати, я звонил тебе… Тогда так глупо все получилось! Хотел извиниться…
     - Я тоже! - улыбнулась она.
     - Извини, разбил твою бутылку вина…
     - Купишь новую…
     - У меня дома есть точно такая же, даже две…
     - Это я виновата, - сказала она, - просто я споткнулась о…
     Она посмотрела вниз, пыталась понять, обо что она споткнулась.
     Я наклонился и поднял камень. Тот самый, с дырочкой.
     - О камень? - спросила она.
     - Наверное...
     - Об этот камешек?
     - С дырочкой, - добавил я.
     Значит камень! Так вот оно счастье – в двух шагах от меня – близкое, лохматое и по-прежнему очкастое…
     - Знаешь, для меня до сих пор не существует женщин без очков…
     - Двусмысленная фраза…
     - Почему?
     - Потому что сегодня очки – самый модный аксессуар и их носят все.
     - Ты – права! Слушай, где ты была все эти годы?
     - Нигде. Дома. Я слышала о тебе, смотрела твои фильмы, потом вышла за хлебом и встретила тебя. Странно, я никогда не ходила по этой улице.
     - И больше никогда не пойдешь!
     - Ну, мы едем за моим вином?
     Я выскочил на дорогу и поднял руку.

     Батареи в комнате были такими же холодными, как утром, а губы у Люды горячие и сухие, как в лихорадке. Наши вещи валялись на полу. Рядом валялась подушка и одеяло. Мы летали. Парили. Потом неподвижно лежали поперек кровати и наши тела тускло светились в темноте ночи от света уличного фонаря.
    - Не верю, что это ты! – сказал я.
    - Я тоже не верю, что это я! – сказала она.
    - Мы больше никогда,  не расстанемся. Никогда! – прошептал я.
    - Согласна! - сказала она.

     На кухне нудно капал кран, уличный фонарь нагло заглядывал в спальню, а одинокая еловая лапа распространяла по комнате запах близкого Рождества, напоминая о том, что в Новый год я буду опять один. Как еловая лапа. Хотя, почему один! Люда! Она вернулась, и я ее точно никуда не отпущу!
     - Мне пора… - прошептала она.
     - Что?
     Только сейчас я понял, что лежу в постели один.
     - Мне порааа… - она стояла в дверях, и огонек сигареты красил нижнюю часть ее лица в кирпичный цвет, - Где мне взять вино?
     - Вино?
     - Да, я обещала мужу купить бутылку вина, а ты ее разбил…
     - Вино в кухне. А ты вышла замуж?
     - Да, вышла.
     - Давно?
     - Не помню...
     - Слушай, а хлеба у тебя случайно нет?
     - Есть.
     - Вообще-то я вышла за хлебом, вино - это так - сопутствующий товар.
     - Как замужество? - спросил я.
     - Да! Ты прав! Замужество - это тоже сопутствующий товар.
     - Тебе его навязали?

     Люда открыла входную дверь.
     -Ну, вот и сходила за хлебушком, - сказала она.

     Дверь цокнула языком замка и замкнула пустоту моей квартиры.
     Я лежал в темноте, а свет от фонаря наложил на меня крест оконной рамы. Я развел руки в стороны, но крест вдруг пропал. Что-то заслонило свет, а потом кто-то постучал в окно. Мелькнула мысль, что я сплю и мне все это приснилось: разбитая бутылка, горячие губы Люды и стук в окно пятого этажа…

     Стук повторился. Я завернулся в одеяло и поволок его край к окну.
     Ваня сидел на заснеженном бордюре окна. Это он заслонял свет. Я потер глаза. Ваня не исчез, он заглядывал в комнату, прислонившись к оконному стеклу со стороны улицы.
     - Привет, - сказал Ваня, - ну, как дела?
     Я не ответил.
     - Не разбудил? – спросил Ваня.
     - Не знаю, - честно признался я.
     Ваня просунул руку в открытую форточку:
     - Дай закурить!
     Пачка сигарет лежала на подоконнике. Я протянул ее Ване и взял сигарету себе. Чиркнул зажигалкой. Мы оба выпустили дым. Ваня по одну, я - по другую сторону окна.
      - Может, войдешь?  - спросил я, - Тебе же неудобно, наверное, так сидеть?
     -  А я не сижу! - сказал Ваня.
     - А, что ты делаешь? -спросил я.
     - Парю…
     - Паришь? – переспросил я.
     - Ага!
     Я открыл окно.
     - Ладно, пожалуй, войду, - согласился Ваня.
     Он влез в комнату и пошел к столу, оставляя за собой мокрые следы от своих древних сандалий.
     - Понимаешь, у меня проблемы, - сказал Ваня.
     - У меня тоже, - отозвался я, - у тебя, какие?
     - Я выпиваю… - признался Ваня, - а на это нужно деньги…
     - Понимаю, сказал я.
     - Именно поэтому я здесь и осел.
     - Осел?
     - Ну, да! Попал в командировку, новые знакомые, застолья, я попробовал, ну и втянулся. А за это меня потом низвергли…
     - Чего сделали? - не понял я.
     - Низвергли...
     - Откуда? – спросил я.
     - Оттуда… - Ваня ткнул пальцем в небо.

     Я посмотрел вниз, с девятого этажа машины казались спичечными коробками.
     - Слушай, - сказал Ваня, - не купишь у меня крылья?
     - Что? - не понял я.
     Ваня развернул газетный сверток.
     - Вот, - сказал он.
     Я увидел два белых крыла.
     - Не дорого. За пятьсот отдам.
     - Всего за пятьсот рублей?
     - Ага... - подтвердил Ваня.
     - И я смогу воспарить?
     - Сможешь, сможешь…

     Я протянул деньги, Ваня отдал крылья. Я стал внимательно рассматривать приобретение. Ваня пересчитывал деньги.
     - Кстати, почему ты ее отпустил? – спросил Ваня.
     - Как сказать.... у нее дома сопутствующий товар: муж вино ждал… и хлеб…
     - Да нет у нее никого мужа, - сказал Ваня.
     - Шутишь? - спросил я.
     Ваня пожал плечами:
     - Я так и не понял, почему?
     - Почему я ее отпустил?
     - Да!
     - Есть вещи, которые трудно объяснить.
     - Например?
     - Например, почему ты не бросишь пить?
     - Потому что алкоголизм - это болезнь!
     - Это - примерно тоже самое, - сказал я.
     - Ты странный, - сказал Ваня и перекинул ногу, обутую в клеенчатую сандалету через ногу, обутую в клеенчатую сандалету.
     - Это я-то – «странный»?!
     Мы помолчали несколько минут.
     - Ты только учти – эти крылья к полету не имеют никакого отношения.
     - Ты же сказал, что я смогу воспарить?!
     - Если очень захочешь, - сказал Ваня.
     Он пошел к окну, взобрался на подоконник.
      - Ну, мне пора, - сказал он, - камень, смотри, не теряй!
     - Камень...
     Ваня оттолкнулся руками от бордюра и упал вниз…
    
     Некоторое время я смотрел на крылья, потом приставил одно крыло к левой руке, оно будто бы приросло. Я приставил второе крыло, оно тоже прижилось.
     Вроде бы...
     Я выбрался на подоконник и поднял руки. А, может быть, взмахнул ими. Крылья раскрылись. Я посмотрел в светлеющее небо.
     "Воспарю, значит?" - пронеслось в моей голове.

     Какое-то мгновение я летал.
     Или просто летел?
     Вниз...

     Крутились мигалки полицейских машин и скорой помощи, то и дело, отражаясь на мокрых камнях. Вокруг моего тела собралась небольшая толпа. Краем глаза я увидел светящиеся цифры на своих часах. Было без двадцати пять. Оставалось понять, чего?
   
     Врачи делали мне уколы, а моем лице была кислородная маска.
     В толпе, с ужасом глядя на меня, стояла Люда.

     Меня уложили на носилки и задвинули в «скорую».
     Машина умчалась, толпа рассосалась. Там осталась только Люда. Где лежал мнесколько минут назад я, было красное пятно, как от разбитой бутылки вина, только вместо осколков, в посередине было что-то белое. Она наклонилась и подняла, оставшиеся лежать на мостовой, два маленьких крыла.

     Я лежал на операционном на столе. Медсестры вышли, выключив аппарат искусственного дыхания. На экране монитора застыли четыре прямых линии. Надо мной склонился врач.
     - Глупец, - сказал врач, в котором легко можно было узнать Ваню, - я же сказал тебе, эти крылья – не для полета.
     - А для чего же? - я открыл глаза.
     - Ну, это, как тебе сказать? Это - типа знак отличия…
     - Отличия от чего?
     - От вас – простых людей…
     - А…- протянул я, - Ну так бы сразу и сказал! А то, воспаришь, воспаришь...
     - Нельзя все понимать буквально! - сказал врач.
     Или Ваня...
     - Старик, а который сейчас час? - спросил я.
     Ваня посмотрел на большие старинные часы, которым место скорее было в кабинете какого-нибудь английского замка, а не в операционной.
     - Пожалуй, на пару часов позже… - и Ваня перевел стрелки на час назад.

     ...На кухне нудно капал кран, уличный фонарь нагло заглядывал в спальню, а одинокая еловая лапа распространяла по комнате запах близкого Рождества...
     - Мне пора… - прошептала она.
     Я закрыл входную дверь на ключ и выбросил его в окно.
     - Ты дурак и лечишься! - сказала Люда.
     - Наверное, ты права... - сказал я.

     Утром меня разбудил телефон.
     - Ну, где же вы? - спросил женский голос, испорченный официальностью.
     - Я? В метро…
     - Ашот Мамиконович ждет вас…
     - Лечу! - соврал я.

     Солнечные лучи пытались пробиться в мою комнату сквозь мутные стекла. Я взглянул в окно. На том месте, где ночью сидел Ваня, остались отпечатки его рук.
     Я открыл окно, зачерпнул немного снега и отправил его в рот, вместо кофе. Успел подумать, что снег бодрит гораздо лучше, чем кофе.

      На студии, в комнате редакторов ругали мой сценарий. В нем, по словам продюсера было много непонятного. Например, почему Ваня одет зимой, как летом и, как мог попасть на окно пятого этажа?
     - Он что монтажник? Но вы нигде об этом не говорите!
     - Потому что он не монтажник…
     - Значит, я правильно не понял это место, - успокоился Ашот Мамиконович.
     - Наверное, он ангел, потому что он парил...
     - Ангел? Парил? – переспросил Ашот Мамиконович, - На крыльях?
     - Без крыльев.
     - А куда же он дел свои крылья? – сверкнул глазами Ашот Мамиконович.
     - Не знаю, пропил,наверное… - сказал я…

     В квартире висели снежинки, и было все также холодно – батареи никто не собирался чинить. Я поймал одну из снежинок, она оказалась из ваты. В углу комнаты сверкала огоньками живая елка. За столом сидел Ваня.
     - Про крылья ты зря им разболтал, - упрекнул меня Ваня, - я тебе, как другу рассказал…
     - А откуда здесь взялась елка? – возмутился я.
     - Я принес, - ответил Ваня.
     - А украсил ее - тоже ты?
     - Нет. Украсила ее я, - в комнату вошла Люда, - С Наступающим! – сказала она.
     - А ты здесь, что делаешь?
     - Хозяйничаю… Ты не против?
     - Какое это имеет значение, против я или не против! Все равно я с этим ничего не могу поделать! Ты хозяйничаешь в моей квартире, Ваня – хозяйничает в моей голове, а Ашот Мамиконович хозяйничает на студии, поэтому мой сценарий не берут в производство…
     - Кто сказал, что не берут? – в комнату вошел Ашот Мамиконович в костюме деда Мороза, - Берут! – и он ударил посохом в пол.

     Невидимые часы начали бить полночь.
     Мои губы пересохли. Я понимал, что у меня начинается лихорадка и закрыл глаза. Стук в окно заставил меня их открыть. На подоконнике сидел Ваня.
     - Кто-то стучит! Не откроешь? – спросил он.
     - У меня нет ключа от двери, - признался я.
     - Конечно, он же у меня! - сказала Люда, - Открывать или не открывать - теперь решаю я! Ну что, с новым счастьем?

     Небо окрасилось в цвета новогоднего фейерверка. Ваня улыбался и поднимал бокал с шампанским. Я достал из кармана камень с дырочкой. Ужасно захотелось поделиться с кем-то счастьем.
     - Держи, Ваня! Кому-то он еще пригодится! – я бросил ему камень.

     Стекло хрустнуло и разлетелось вдребезги…