Клубничный Павлин. Три сестры и рыжая шубка 23

ТРИ СЕСТРЫ. Рыжая шубка. Глава 23.


8 августа 1984 года. Приблизительно полдень.

Рассматриваю рыжую тёплую шубку Алисы. Подарить ли её Валечке, как хотела я по первому душевному порыву? Или оставить дочке и хранить её, возможно, и полгода, и год? Вале она будет нужна уже буквально завтра, «после Саратова»... Шубка очаровательная, натуральный мех, новая, тёплая, с этикеткой. Но Алиске пока очень велика: длина ниже колен, а рукава — сказать «длинноваты», значит, ничего не сказать. Конечно, рукава легко подгибаются… Отдавать красивую новую шубку из натуральной цигейки, конечно, жаль. Ни в магазине, ни из-под полы такую не купишь. А на базаре подобного товара вообще никогда не было. К тому же Алиска часто болела, простывала. И ножки у неё постоянно ныли зимой — диагноз поставить не могли.
Вспомнила я, как мы «доставали» эту шубку. Через самого главного торгового работника города. Даже не помню, как мы с ней познакомились.
Примерно ноябрь 1983 года.
Однажды начальница ОРСа сама «вышла на меня», увидев нас в отделе детских шуб (страшненькие изделия из искусственного меха под чёрно-белого леопарда, от которого искры сыпались и от которых било током при малейшем соприкосновении). Не нравились мне те шубки. Алисе тоже. Вышла Полина Моисеевна (я тогда даже не знала её имени-отчества, как и не знала, кто она), помурлыкала с Алиской, спела с ней дуэтом несколько строчек из песенки Алисы «Я страшно скучаю», захлопала в ладоши и сказала: «Танюша! Будет твоей девочке хороший подарок от Деда Мороза и Снегурочки. Вот тебе мой адрес. Зайди после двадцатого декабря, хорошо? Цена будет фабричная, смешная до изнеможения».

22 декабря 1983 года.
Начальница ОРСа жила в самом центре, прямо напротив кинотеатра «Уран». Первый подъезд, пятый этаж. Окна выходили на ДК и шумную площадь. Поднимаюсь по лестнице, и что-то внутри мне подсказывает, что здесь я уже когда-то была. Красная ковровая дорожка прямо на лестнице подъезда, пальма в кадке на лестничной площалке. Статуя Венеры Милосской в пролёте.
Звоню в дверь. Открывает сама Полина Моисеевна.
— Заходи, Танюша. А что ж ты малышку свою к нам  в гости не привела? Привезли мою шубку твоей Алисочке. Боюсь только, великовата.
...Вдруг, «из маминой из спальни, кривоногий и хромой»… появляется Семён Абрамович, супруг Полины Моисеевны... «и качает головой».
— Дамы, я вас умоляю, пройдёмте таки в зал! Боже ж мой! Вы ж достойны самой королевской церемонии.
Мне неудобно снимать сапоги, я прошу разрешения остаться в прихожей, примостившись на табуретке в стиле «ампир».
— Ну шо такое, деточка? Или Семён Абрамович не снимет сапожек с милой барышни?
Он галантно встаёт на одно колено, наклоняется, пытаясь снять мой финский сапожок цвета карибской терракоты.
— А вы таки послушайте старого еврея. Мадемуазель Таня! Никогда не занимайте место челяди, им там и так тесно. Будьте милосердны.
— Сеня, не дури, не приставай к девчонке! — гаркнула Полина Моисеевна. — Всё равно не снимешь, это моделька с секретной застёжкой. Проходи, Танюша.
И вдруг — оглушительный удар по барабанным перепонкам.
Из левой спальни: трам!... трам!... трам!... трам!.. Первый концерт Чайковского.
— Пётр Ильич. Ниночка занимается, — на ходу пояснила хозяйка. — Чаю хочешь, детка?
— Нет, спасибо, Полина Моисеевна. Я уже скоро побегу.
— Никуда она не побежит, пока не попробует моё фирменное варенье! Никуда не отпущу. А лучше — нет. Десерт! Клубника со сливками. Клубника свежайшая. Мой руки, деточка. Анекдот знаешь? Спрашивают русские у кубинцев: «Когда у вас начинается клубника?» Ну, типа, в мае или в июне? А кубинцы отвечают: «С шести утра». Так что она свежайшая. Кушай, не сомневайся. Клубничка прямо утренняя.
Пью горячий чай, любуюсь десертом.
Вдруг из правой спальни: па-па-па-паам! Па-па-па-паам!
— Так судьба стучится в дверь! Людвиг ван, — со знанием дела поясняет Семён Абрамович. — Любочкин репертуар на сегодня. Скоро ещё Галиночка придёт, ей тоже заниматься надо.
Хозяин гордо показывает на роскошный рояль, занимавший добрую половину проходного зала. Полина Моисеевна вздохнула:
— Три рояля в тесной хрущобе с проходным залом — это что-то…
— А то! — гордо заявляет хозяин. — Три сестры, всё как у Чехова! И все три — пианисточки-виртуозочки! Хорошо, что каждый рояль — кабинетный, каждый — в отдельной комнате, только Галочкин — вот этот — в проходном общем зале.
И тут я окончательно вспоминаю, откуда я знаю эту квартиру. Я не сразу связала Трёх Сестёр с их великой мамой, начальником Отдела рабочего снабжения. И с не менее легендарным папой — врачом скорой помощи, спасшим немало жизней в нашем «райском уголке».
В детстве мы с Элькой уже приходили в эту самую семью, в эту квартиру. Но тогда все домочадцы были на концерте. Дома была лишь старшая из сестёр. Мы и знать не знали, что у неё есть ещё две сестры, и они все трое — учителя музыки в нашей музыкальной школе.

8.08.1973
Вспоминаю. Десять лет назад, чуть больше. Восьмое марта 1973 года. Мы пришли поздравить Элину учительницу музыки — Галину Семёновну. Букет тюльпанов, коробка конфет «Белочка», хорошие ноты, Элькины рисунки и поделки. Всё это потом отнесут в музыкальную школу и разложат где-то под стеклом, на обзор родителям учеников.
— У вас же раньше вроде бы три пианино в квартире стояло? — спрашиваю я. — Одно в зале и два — по маленьким спальням.
— Ишь ты! — смеётся хозяин. — И всё-то ты знаешь, и везде-то ты побывала, шустрячка. Было дело, — соглашается он. — Но, мадемуазель Таня, пианино — это же ж не звук! Вот рояль — это ж таки две большие разницы! Совсем другое дело, доложу я вам. Ты послушай Ниночкин «Блютнер»! Это ж песня! Бархат, полная налитость сочным плотным звуком, в котором можно плыть, а можно парить. А Любочкин «Беккер»! Хрустальный звон серебряных колокольчиков! А вот тебе Галинушкин «Петроф» — хрустальная мечта самого Главного… Но у него простенький был такой рояльчик с плоским суррогатным звуком… А мы достали дочечкам настоящие!
Семён Абрамович, почтенный врач скорой помощи, садится за «Петроф» и легонько наигрывает. Так, вполголоса, без надрыва… Я буквально выпадаю в осадок. Поняв, что я в полном восхищении, он начинает играть уже в полный голос.
— Потрясающе, Семён Абрамович! Ну вы просто Владимир Виардо!
Он скромно кланяется:
— Ну, Таня, Виардо не Виардо, а за комплимент спасибо. Ты вот Любочку нашу получше расслышь. Это же ж готовая Любовь Тимофеева!
— Как же вы рояли на пятый этаж затаскивали? — поражаюсь я. — Тут же двери всего по восемьдесят сантиметров!
— Мадам, и кто вам уже сказал такую глупость, стесняюсь спросить? Зачем хорошие вещи портить?
— А как поднимали? Краном? На верёвках?
— Ой, ну нафига такие стрессы, Танюшечка? Я вас умоляю!
— На колёсах? Платформы построили с наклонными переходами? — продолжаю допытываться я, сгорая от чисто инженерного любопытства.
— Та не-е-ет, — Семён Абрамович морщится и изображает комическое «фу». — Мы их с вертолётов подымали. И таки подняли! Все три. В целости и сохранности. Ни одна клавишка не пострадала.
Смеёмся все трое.
И в памяти яркой вспышкой встаёт то утро Восьмого марта ровно десять лет назад. Эльке тогда было восемь, мне — тринадцать. На пороге нас встречает Галина Семёновна — юная красавица с огромными чёрными глазами чуть навыкате, кутаясь в белый пуховый платок.
— Заходите, девчоночки, сейчас чай пить будем! Дома никого нет, мои девочки на концертах в честь праздника, мама с папой с ними поехали. А я вот приболела… — она плотнее кутается в оренбургский платок. — Все свои выступления сорвала. Такая досада! А какие прекрасные тюльпаны! — радуется она. — А цвет какой, а запах! Всё как я люблю. Благодарю покорно.
Она бережно ставит цветы в широкую хрустальную вазу-бочонок:
— И передайте маме с папой, мол, Галина Семёновна и вся семья благодарили, велели кланяться.
Она наливает в три стакана простой кипяток:
— Чая нет, извините… И сахара тоже…
Мы с Элей удивлённо переглянулись.
— Я без сахара не пью! — нагло заявляет малая. — И без заварки тоже. Что это за экономия на гостях? — входит в раж маленькая нахалка. — Воду я и дома попить могу!
Элька прытко забирается в кресло с ногами. Мы с Галиной взрываемся смехом.

— Аelitte, mind  your ways! (Аэлита, знай своё место/веди себя прилично!) — говорю я ей тихо, показывая кулак за спиной хозяйки. — Сейчас я тебя выведу — за ушко да на солнышко.
— А что такого?…
— Тссс! — шикаю я на неё. — Сейчас ты выйдешь на улицу, а я останусь. И ты будешь меня ждать под поъездом. А мы с Галиной Семёновной будем пить чай с «Космонавтами» и играть в четыре руки. А ты будешь скучать, стоя на ветру, если будешь так себя вести!
— Элечка, — ласково винится Галина Семёновна. — Это я виновата, прости, дружочек. Приболела, не купила с утра ничего. Поленилась я с пятого этажа на улицу спускаться. Ну, прости, пожалуйста, свою учительницу. А хочешь, мы с тобой «Космонавтов» съедим?
— Всех-всех? — мгновенно торгуется Элька.
— Ну, не всех, а в пределах разумного.
— А кто останется, нам с собой дадите? Я же Аэлита, космическая пришелица!
— Ну, не знаю, — смеётся Галина. — Посмотрим на ваше поведение, мадемуазель. Пока то, что я вижу, — на весь «Звёздный городок» заслуг у космической пришелицы не набирается. Уж вы потрудитесь, соберитесь!
Галина открывает заветную коробку конфет «Космонавты».
— Чур, мне Гагарина! И Терешкову! И Титова!
— Ничего себе! — подыгрывает Галина Семёновна. — Самых хороших себе забрала. А нам с Танюшей что останется?
Элька быстро моргает глазками, прикидывая конъюнктуру:
— Ладно, Титова себе забирайте…Так и быть! Я не жадная.
— Что будем играть, барышни?
Галя внимательно смотрит на Элю, а та бурчит:
— Я ещё ваш так называемый чай не допила.
— Ну, тогда мы пока с Таней поиграем…

Эх, незабываемые были времена…


ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

2 ноября 2026 Киев.