Последняя осень Льва Толстого. 1910 г

                ПОСЛЕДНЯЯ ОСЕНЬ ЛЬВА ТОЛСТОГО
                ПО МАТЕРИАЛАМ КНИГИ «ВБЛИЗИ ТОЛСТОГО»
                АЛЕКСАНДДРА БОРИСОВИЧА ГОЛЬДЕНВЕЙЗЕРА
                (Год 1910-й)

                Введение

    Приступая к анализу книги Александра Борисовича Гольденвейзера «Вблизи Толстого» в соответствии с обозначенными в заглавии нашей статьи темой и хронологией, мы необходимо должны предварительно задержать читательское внимание на авторе этого бесценного в толстоведении, и с тяжёлой в России судьбой, источника — ядром которого стали не только дневник А. Б. Гольденвейзера за 1896 – 1910 гг., но и сопутствующие материалы, собранные Гольденвейзером в те же годы.

   Александр Борисович Гольденвейзер (26 февраля [10 марта] 1875, Кишинёв, Бессарабская губерния, Российская империя — 26 ноября 1961, Николина Гора, Звенигородский район, Московская область, РСФСР, СССР) — одна из центральных фигур в истории русской и советской музыкальной культуры. Пианист-виртуоз, композитор, педагог, воспитавший более двух сотен выдающихся музыкантов, и ректор Московской консерватории, он прожил долгую, феноменально плодотворную жизнь. Но масштаб его личности выходил далеко за рамки чисто исполнительского или педагогического искусства. Гольденвейзер был мыслителем, искателем нравственной правды и человеком глубочайшего внутреннего самоанализа, чьи духовные ориентиры удивительным образом совпали с философией Льва Николаевича Толстого ещё задолго до их личной встречи.


                * * * * *

  Александр Борисович родился 10 марта (26 февраля по старому стилю) 1875 года в Кишинёве в многодетной, богатой и интеллигентной еврейской семье. Его отец, Борис Соломонович Гольденвейзер, был преуспевающим адвокатом и присяжным поверенным, человеком широкой эрудиции. Свои первые и самые глубокие музыкальные впечатления маленький Саша получил от матери, Варвары Петровны, которая обладала тонким художественным вкусом, прекрасно пела и музицировала на фортепиано.

   Музыкальный талант мальчика проявился необычайно рано и естественно. В пятилетнем возрасте, наблюдая за занятиями старшей сестры Татьяны, Саша самостоятельно разобрался в нотной грамоте и начал подбирать на фортепиано несложные мелодии. Музыка буквально захватила ребёнка, став его главным языком общения с миром.

    В 1883 году, когда Александру исполнилось восемь лет, семья перебралась в Москву. Этот переезд предопределил его судьбу. В столице начались серьёзные, систематические занятия музыкой под руководством Василия Павловича Прокунина — известного собирателя русских народных песен и ученика Петра Ильича Чайковского. Прокунин не просто ставил мальчику руки, он прививал ему подлинный, глубокий интерес к корневой музыкальной культуре и серьёзное, почти священное отношение к искусству.

   В 1889 году четырнадцатилетний Александр выдержал суровый экзамен и был принят в Московскую консерваторию.

  Годы учёбы Гольденвейзера в консерватории совпали с периодом её высочайшего расцвета. Попав в эти стены, Гольденвейзер оказался в окружении великих современников: его сокурсниками и близкими друзьями были Сергей Рахманинов и Александр Скрябин. Теории и контрапункту его учил великий Сергей Танеев,  платонический любовник Софьи Андреевны Толстой (это увлечение Софьи Андреевны Толстой продолжалось с 1895 по 1904 год, а его отголоски и редкие вспышки чувств возникали вплоть до 1910 года).

                * * * * *

  Период с середины 1890-х годов по 1910 год стал ключевым временем профессионального и личностного становления Гольденвейзера. В эти годы он превратился из амбициозного выпускника консерватории в одного из ведущих профессоров России, создал собственную семью и стал близким другом, частым гостем и доверенным лицом Льва Николаевича Толстого.

   В 1895 году Гольденвейзер с золотой медалью окончил Московскую консерваторию по классу фортепиано. Сразу после выпуска (в середине 1890-х) молодой музыкант активно занялся педагогической практикой. Он преподавал музыку в московских закрытых женских учебных заведениях: Николаевском сиротском, Елисаветинском и Екатерининском институтах. В 1904 – 1906 годах Александр Борисович вёл класс в Музыкально-драматическом училище Московского филармонического общества. В 1906 году Гольденвейзер получил статус профессора Московской консерватории по классу фортепиано. Именно в этот период закладывались основы его знаменитой пианистической школы. Музыкант также проявил себя как музыкальный критик, публикуя рецензии в газете «Курьер» и журнале «Музыкальный мир».

   Он много и успешно концертировал как солист и ансамблист, выступая с такими мастерами, как Давид Ойстрах, Леонид Коган и Мстислав Ростропович. Параллельно он писал музыку, выступал как критик и публицист.

   В 1903 году женой Гольденвейзера стала Анна Алексеевна Софиано (1881 – 1929), дочь генерала А. С. Софиано. Она также была пианисткой и музыкальным педагогом, окончив консерваторию в 1905 году по классу В. И. Сафонова. Родных детей у пары не было. Однако они воспитывали приёмную дочь Веру (родственницу Анны Алексеевны). Кроме того, Гольденвейзер принял горячее участие в судьбе своего одарённого ученика Григория Гинзбурга, которого поселил в своей квартире, полностью содержал и впоследствии официально усыновил.

   Через брак с Анной Софиано Гольденвейзер вошёл в круг предков будущего академика Андрея Сахарова. Родная сестра Анны Алексеевны, Екатерина, станет матерью великого физика, а сам Александр Борисович в 1921 году станет крестным отцом Сахарова.

   Начиная с лета 1896 года, Александр Борисович становится регулярным гостем в родовом имении Льва Николаевича Толстого в Ясной Поляне. Он приезжал туда практически каждый год. Писатель ценил Гольденвейзера не только как исполнителя (Александр Борисович часто играл Шопена, Моцарта и Бетховена на яснополянских роялях Беккер), но и как приятного собеседника и постоянного партнёра по игре в шахматы. Но на этом отношения их не остановились… Уже в 1908 году, после одного из визитов молодого музыканта, расставаясь с ним, Толстой признался:

   « — В прошлый раз я хотел вам сказать, да вы уж ушли, что я рад вам всегда и без музыки или шахмат.

   Потом, прощаясь, он опять сказал:

   – Я очень привык к вам, люблю вас… С вами легко…»

   «Хорошо мне стало от этих слов», – добавляет от себя Гольденвейзер (Гольденвейзер А. Б. Вблизи Толстого: В 2-х кн. – М., 2024. Кн. 1. С. 194).

                * * * * *

   На особом месте в биографии А. Б. Гольденвейзера стоит его личный дневник. Это не просто хроника событий, а монументальный памятник эпохи и уникальный документ духовных исканий.

   Традиция зародилась осенью 1889 года, когда 14-летний Саша поступил в консерваторию. Мать подарила юноше толстую тетрадь в старинном кожаном переплёте. Первая запись датирована 18 ноября 1889 года, а последняя была сделана 25 ноября 1961 года — за день до кончины великого музыканта. На протяжении 72 лет Гольденвейзер практически каждый вечер садился за стол, чтобы осмыслить прожитый день.

   «Если не смешон, то беспредельно наивен и… глуп» — такой строгий, вполне «толстовский» вердикт приписал самому себе, юному, старец Гольденвейзер через 59 лет, 8 апреля 1953 года, на одной из страниц своего юношеского дневника за 1894 г (Гольденвейзер А. Б. Дневник. Первая Тетрадь. – Тортуга. М., 1995. С. 41). Пожалуй, излишняя суровость… Даже в этих, самых ранних, записях юный музыкант предстаёт перед нами не только как обыкновенный легкомысленный, подражающий кумирам, подросток, но, местами, и как строгий, порой безжалостный судья самому себе. Как и для юного Льва Толстого, дневник стал для умного юноши, представителя на Земле высшего, Богоизбранного народа — инструментом жёсткой самодисциплины и усилий личного нравственного самосовершенствования.

   Некоторые места дневника указывают на ДУХОВНОЕ ПРЕДЧУВСТВИЕ Толстого. Личное знакомство Александра Гольденвейзера со Львом Николаевичем Толстым произошло 20 января 1896 года в московском доме писателя в Хамовниках. Музыканту на тот момент не исполнилось и 21 года. Эта встреча переросла в глубокую многолетнюю дружбу: Гольденвейзер стал частым гостем в Ясной Поляне, сыграл с Толстым около 700 партий в шахматы и стал свидетелем его последних дней. Его двухтомные мемуары «Вблизи Толстого» признаны классикой толстоведения.   

   Однако поразительно то, насколько Гольденвейзер был «толстовцем» ещё до встречи с самим Толстым. Читая дневниковые записи 18-летнего Александра (за 1893 – 1895 годы), можно увидеть поразительное созвучие ключевым экзистенциальным и этическим вопросам, которые мучили великого писателя.

   Например, одна из главных тем раннего Толстого — этическая неполноценность «господской», праздной жизни по сравнению с трудовой жизнью простого народа. Совершенно не зная этого, 18-летний Гольденвейзер пишет в своём дневнике 20 июня 1893 года вот такое:

  «Насколько всякий мужик стоит выше нас. Иван всегда встаёт в 4 часа, а мы дрыхнем в постели до 10-ти и потом проводим день в мелких дрязгах. Я никогда не забуду ту квинту es-b, которую играл пастух, созывая коров…» (Там же. С. 32. Запись 20 июня 1893 г., в “3 часа утра”).

   И ещё, тем же летом, в записи на 1 июля послеполуночной бессонницы:

   «Я видел ужасного больного в Одинцове, куда мы сегодня ездили. […] Это “спасибо”, которое повторил несколько раз юродивый или расслабленный, не даёт мне покоя. Про него нам рассказывали, что он из Воспитательного дома, заболел 3-х лет и с тех пор за него платят 4 р. в месяц. А люди проживают сотни в день, и это даже не богатейшие из них! Неравенство, несправедливость. А мои 3 копейки вызвали такую непритворную радость, будто я его озолотил. Homo homini lupus est» (Там же).

  Этот укор окружающему строю жизни и самому себе, изобличения в роскошестве и «сословном паразитизме» — чистейшее проявление толстовского мироощущения. Юноша остро ощущал социальную несправедливость и фальшь не только русско-дворянского, но и городского интеллигентского быта.

   Толстой в трактате «Что такое искусство?» (над которым он думал в те годы) утверждал, что подлинное искусство должно быть понятным народу и служить единению людей, а не усладе элиты.

  Гольденвейзер ещё до бесед с писателем мучился вопросом: имеет ли право его искусство замыкаться в элитарных салонах? В дневниках 1893 года он сокрушается о холодности «богини музыки» к его трудам, но воспринимает свой талант не как повод для гордыни, а как тяжелейший долг и служение:

  «Музыка меня не милует... А сколько любви, страданий и труда я уж положил к её стопам».

  Впоследствии именно эта внутренняя установка привела Гольденвейзера к организации бесплатных концертов для фабричных рабочих, преподаванию на Пречистенских курсах для пролетариев и созданию Народной консерватории.

  Дневник Льва Толстого Казанского периода (1847) начинался как «правила для развития воли». Дневник юного Гольденвейзера поражает аналогичной ментальной строгостью. Юный пианист постоянно фиксирует свои слабости, борется с тщеславием, ленью, эгоизмом. Он ищет нравственную чистоту и абсолютную искренность перед Богом и собственной совестью. Для него, как и для Толстого, главным смыслом человеческого существования было внутреннее переустройство человека, а не внешнее благополучие.

   Почти за год до знакомства, в рождественский Сочельник, 24 декабря 1894 года 17-тилетнему юноше, радостно грезившему о будущем у рождественской ёлки, вдруг показалось, что ёлка похожа на «старика с густыми нависшими седыми бровями, ласково глядящего на весь мир» (Там же. С. 47).

   От судьбы не уйти! И лучше — не пытаться уходить, а ПРИТЯГИВАТЬ её к себе, как делал в интимной своей жизни юный музыкант!

   И вот — судьбы пересеклись! 4 декабря 1895 года в Малом зале Российского Благородного собрания Гольденвейзер присутствует на концерте «Чешского квартета», где встречается с Толстым! Вдоль нижнего поля программки рукой Гольденвейзера написано: «Один из лучших вечеров моей жизни. Кроме ни с чем не сравнимого исполнения квартета Бетховена я имел счастье видеть величайшего романиста всех времён и народов и лучшего человека на земном шаре — Льва Толстого» (Цит. по: Гольденвейзер А. Б. Вблизи Толстого: В 2-х кн. М., 2024. Кн. 2. С. 378 [Приложение 3].).

  Это первая, самая ранняя из записей, первоначально не бывшая дневниковой, но сохранённая Александром Борисовичем вместе с корпусом материалов для книги «Вблизи Толстого».

   Когда 20 января 1896 года молодой музыкант впервые переступил порог московского дома Толстых, великий писатель, в отличие от своей супруги, увидел перед собой не просто миловидного, одарённого еврейского юношу-аккомпаниатора, а зрелую, духовно родственную, ХРИСТИАНСКУЮ ДУШУ. Гольденвейзер не «переучивался» под влиянием Толстого — он лишь нашёл в лице Льва Николаевича абсолютное подтверждение тем истинам, к которым самостоятельно пришёл через мучительный самоанализ на страницах своих юношеских тетрадей.

                * * * * *

   Отчасти сходна и судьба уникальных записей Александра Борисовича в XX столетии, преимущественно — в советские годы. В неотапливаемой Москве, в условиях постоянных обысков и «уплотнений» квартир, бумажные архивы легко могли погибнуть или быть конфискованы ЧК, особенно учитывая близость музыканта к покойному Толстому, чьё религиозно-философское учение («толстовство») новые власти начали преследовать. Александр Борисович прятал свои тетради в самом надёжном месте своего дома — среди огромной нотной библиотеки, которая для неискушённых комиссаров выглядела как «просто музыка».

   В начале 1920-х годов советская власть временно заняла лояльную позицию по отношению к наследию Льва Толстого, стремясь использовать его критику царского режима в своих целях. Гольденвейзер понял, что это его шанс спасти и легализовать самую ценную часть своих записей.

   На основе своих дневниковых записей за 15 лет (1896 – 1910) он подготовил масштабный труд — «Вблизи Толстого» (Записи за пятнадцать лет).

   Книга вышла в двух томах в 1922 – 1923 годах в «Кооперативном издательстве». Конечно же, она вызвала скандал — самыми позорными участниками которого были тогдашние, живущие в России, потомки Л. Н. Толстого, включая старшую дочь Татьяну и сына Илью (прадеда современного нам подпутинского подxyйлёныша В. И. Толстого). Потомки Льва Николаевича обвинили автора в грубом нарушении этики, а Гольденвейзер ответил им принципиальным ОТКАЗОМ УМАЛЧИВАТЬ историческую правду. Как и его духовный учитель когда-то — он не хотел и не мог молчать!..

   И главная претензия паскудной семейки была предъявлена к факту, в их глазах, «выноса сора из избы», то есть, к публикации Александром Борисовичем сугубо интимных, семейных тайн, связанных с ТЯЖЕЛЕЙШЕЙ АТМОСФЕРОЙ последних лет жизни в Ясной Поляне, болезненным психическим состоянием Софьи Андреевны, вынужденным уходом писателя, его великомученичеством до и после ухода, и его тайным завещанием. Чтобы было не так смешно, более умный из детей, старший сын Сергей, они конкретизировал общие претензии следующим образом:

   1) Однобокость и предвзятость. Дети Толстого посчитали, что пианист, будучи близким другом В. Г. Черткова (главного оппонента Софьи Андреевны), выставил их мать в исключительно черном свете, изобразив её виновницей всех страданий писателя.

   2) Предательство доверия: Музыкант годами принимался в Ясной Поляне как близкий человек, играл с Толстым в шахматы и на рояле. Члены семьи посчитали кощунством то, что он тайно вел дневниковые записи за их спинами и вынес «сор из избы» сразу, как только большевицкая сволочь дала своему еврейскому фавориту возможность печататься.

   3) Искажение образа отца: По мнению потомков, публикация мелочных домашних ссор, резких и порой несправедливых высказываний Толстого в моменты крайнего раздражения принижала величественный образ гения.

     Гольденвейзер твёрдо отстаивал право историка и мемуариста на абсолютную правду. Его позиция сводилась к следующему:

   1. Толстой принадлежит истории!

   Александр Борисович заявлял, что Лев Толстой — фигура всемирного масштаба, и общество имеет право знать о нем всю правду, без идеализации, лакировки и купюр.

   2. НЕТ субъективной цензуре!

    Гольденвейзер подчёркивал, что записывал слова писателя с хронологической точностью, не пытаясь фильтровать или отбирать только то, что кажется «удобным» или «приличным». Мемуарист утверждал, что его долг перед будущими поколениями — передать подлинный, живой, пусть порой и трагический облик писателя и его окружения.

    3. Движим любовью, а не злорадством!

   Александр Борисович заявлял, что публикация продиктована не желанием оскорбить Софью Андреевну, а исключительной, преданной любовью к Толстому, чья семейная драма была неотъемлемой частью его позднего духовного пути.

  Тем не менее под колоссальным давлением семьи писателя и ангажированных ею критиков во втором томе (1923 год) Гольденвейзер всё же был вынужден сделать множество купюр. Часть вырезанных фрагментов и острых личных оценок он восстановил лишь спустя десятилетия в рукописях, однако при его жизни книга в полном, неискажённом виде так и не была переиздана.

   До 2024 г. — и с этим изданием мы будем иметь дело!

   Из всех мемуаров о Толстом записи Гольденвейзера, опубликованные наконец в полном виде в этом чудесном двухтомнике, выделяются абсолютной, почти стенографической точностью. Музыкант записывал слова писателя в тот же день, по свежей памяти. Эта публикация могла бы снискать Гольденвейзеру непререкаемый авторитет в советской науке и культуре как главного «хранителя памяти» Толстого.  На деле — большевицкий Совок признавал и любил его, как пианиста, как музыкального педагога и именно этот статус, а не статус автора книги «Вблизи Толстого», фактически стал щитом для всего его остального, неопубликованного архива. Надо ли говорить, НАСКОЛЬКО это было и остаётся на руку своло****ским потомкам, семействам Толстых, их столь же поганой родне и подлым прихлебателям?

   Не опубликованное тогда, “зарезанное” как требованиями цензуры, так и самоцензурой умного и осторожного еврея, уцелело благодаря всё тому же, раздутому в Совке, авторитету Гольденвейзера-музыканта. В 1946 году ему было присвоено звание Народного артиста СССР, он был лауреатом Сталинской премии (1947) и кавалером орденов Ленина. Квартиру человека такого статуса без санкции высшего руководства страны обыскивать не решались, что и спасло рукописи.

   Главный шаг для обеспечения бессмертия своего дневника Гольденвейзер предпринял на закате жизни. В 1955 году он официально завещал государству свою роскошную квартиру в Москве (ул. Горького, ныне Тверская, д. 17), огромную библиотеку (около 10 тысяч нот и книг), редчайшие фотографии, письма Рахманинова, Скрябина, Толстого и, главное, все свои 72-летние дневники.

   Александр Борисович скончался в ноябре 1961 года. Уже в 1964 году в его квартире был официально открыт Музей-квартира А. Б. Гольденвейзера (ныне филиал Российского национального музея музыки). Благодаря этому дневники не были разделены между наследниками, не потерялись при переездах и не попали на чёрный рынок. Они целиком перешли в статус государственного архивного фонда. Сотрудники музея провели колоссальную работу по расшифровке сложного почерка музыканта, и сегодня эти записи служат одним из главных, наиболее честных первоисточников по истории русской музыкальной жизни первой половины XX века.


                * * * * *

   Однако ЧАСТЬ корпуса дневников Александра Борисовича была до такой степени нелицеприятна для живущих в Совке-СССР и постсовочьей России потомков Льва Толстого, для Владимира Черткова и ряда других лиц, что публикация В ПОЛНОМ ВИДЕ той части дневников, которую Александр Борисович желал видеть под обложкой книги «Вблизи Толстого» стала возможной только в 2024 году!

    Двухтомное переиздание книги «Вблизи Толстого (записи за пятнадцать лет)», выпущенное в 2024 году издательством «Нестор-История», принципиально отличается от всех предыдущих академических версий: как от первого издания 1922 – 1923 годов, так и от цензурированного советского переиздания 1959 года.

   (Особняком стоит сугубо коммерческое переиздание книги «Вблизи Толстого» в 2002 году издательством «Захаров». Они взяли за основу двухтомник 1922 года, ВПЕРВЫЕ дополнив его текст НЕКОТОРЫМИ из пояснений и примечаний автора, сделанных им при вычитке этого издания. Часть купюр в основном тексте издания 1922 года восстановлена «Захаровым» на основе однотомного переиздания 1959 года — в котором, однако, не были опубликованы записи самого главного, 1910 года!

   Главное отличие от всех этих изданий — это полное, бесцензурное восстановление авторского текста со ВСЕМИ купюрами, а также интеграция личного архива, который Гольденвейзер готовил к публикации, но так и не смог напечатать при жизни.

   Спустя годы после первых публикаций Александр Борисович проделал огромную работу: расшифровал новые фрагменты своих дневников, дописал обширные воспоминания-вставки и составил детальные комментарии к встречам с Толстым. Во втором издании книги (1959 год) по жёстким советским цензурным соображениям Гольденвейзеру позволили опубликовать лишь крошечную часть этих дополнений.

   Советская академическая цензура (Главлит) при подготовке издания 1959 года в Государственном издательстве художественной литературы (ГИХЛ) действовала в жёстких рамках советской идеологии хрущёвской эпохи. Образ Льва Толстого в СССР был строго канонизирован согласно знаменитым статьям В. И. Ленина («Лев Толстой как зеркало русской революции» и др.). Великого писателя одобряли за критику капитализма, царизма и церкви, но его религиозные, мистические и радикально-пацифистские идеи считались «реакционными» и «слабостью Толстого».

   Из-за этого из версии 1959 года безжалостно вырезались или сильно сокращались следующие темы и пласты, полностью восстановленные в издании 2024 года:

    1. Глубокие религиозно-философские беседы и критика марксизма

Для советской цензуры было неприемлемо давать трибуну размышлениям Толстого о Боге, бессмертии души, метафизике и вере, если они не сводились к простому обличению официального синода.

   Вырезали детальные рассуждения писателя о Христе, Евангелии и личном духовном спасении человека вне социальных революций.

   Кроме того, из текста убирались прямые или косвенные критические замечания Толстого в адрес социалистических и марксистских идей, его скепсис по отношению к революционному насилию как методу переустройства общества.

    2. Радикальный пацифизм и непротивление злу насилием

Тема непротивления злу насилием и категорический отказ Толстого от любого оправдания государства как института насилия (включая армию, суды и тюрьмы) цензурировались во всех советских изданиях. В 1959 году СССР находился в состоянии Холодной войны, поэтому толстовские призывы к отказу от военной службы и его радикальный пацифизм выглядели политически вредными и подрывными. Эти записи Гольденвейзера сокращались до неузнаваемости.

    3. Инвективы против материализма и культа науки

  Лев Толстой крайне скептически относился к слепой вере в научно-технический прогресс, считая, что наука без нравственной основы ведёт человечество к катастрофе. Цензура бдительно охраняла советский культ науки и материализма, поэтому рассуждения писателя, критикующие позитивизм, дарвинизм или материалистическую философию, убирались или заменялись краткими общими фразами.

   4. Острые семейные конфликты и трагедия ухода (1910 год)

   Семейная драма Толстых, приведшая к тайному уходу писателя из Ясной Поляны и его смерти на станции Астапово, в записях Гольденвейзера была зафиксирована с беспощадной точностью очевидца — не равнодушного, однако, а любящего Льва Николаевича! Александр Борисович подробно описывал тяжелейший психологический климат, метания Софьи Андреевны, слежку в доме и глубокие страдания самого Льва Николаевича.

   В 1959 году эти хроники посчитали слишком «бытовыми», «интимными», очерняющими образ великого мыслителя, а главное — нелицеприятными для его потомков, «принявших революцию» и живших в СССР. Изъятию подверглись подробности финансовых споров вокруг завещания Толстого на его литературное наследие, которые Гольденвейзер как близкий друг и юрист помогал урегулировать.

   5. Резкие или парадоксальные оценки других писателей и деятелей культуры

   Толстой бывал чрезвычайно резок в своих оценках коллег по цеху (Уильяма Шекспира, Антона Чехова, Ивана Тургенева, Максима Горького, Леонида Андреева и др.).
Советская цензура стремилась выстроить гладкую, бесконфликтную картину «великой русской литературы». Если высказывание Толстого о признанном в СССР авторе (например, о Чехове или Горьком) казалось редакторам чрезмерно жёстким, несправедливым или выбивающимся из общепринятого канона, его предпочитали аккуратно купировать.

   В переиздании 2024 года от «Нестор-История» все эти цензурные ножницы были дезавуированы: книга вернула себе статус подлинной, не причёсанной под партийную идеологию стенограммы мыслей Льва Толстого.

   Абсолютно все написанные автором новые тексты, вставки и примечания были так же впервые собраны воедино и интегрированы именно в те места повествования, которые указал сам музыкант.

   Записи за трагический для писателя 1910 год, включённые во Второй том, печатались в СССР лишь однажды — в далёком 1922-м году. Гольденвейзер планировал выпустить второе, расширенное издание этого тома, но при его жизни оно так и не состоялось. Таким образом, книга 2024 года стала ПЕРВЫМ В ИСТОРИИ ПОЛНЫМ, И ДАЖЕ ДОПОЛНЕННЫМ, ИЗДАНИЕМ ВТОРОГО ТОМА!

    Работа по подготовке и расшифровке рукописей Александра Борисовича Гольденвейзера для фундаментального издания 2024 года — это классический пример высококлассной текстологической «археологии». Она объединила усилия архивистов, текстологов Государственного музея Л. Н. Толстого и хранителей Музея-квартиры А. Б. Гольденвейзера.

    Процесс воссоздания подлинного текста проходил в несколько этапов и столкнулся с рядом серьёзных профессиональных вызовов.

    1. Специфика почерка пианиста

    Главная трудность любой текстологической работы с рукописями музыкантов — это их почерк. Руки Гольденвейзера были подчинены клавиатуре; его беглый, стремительный почерк со специфическим наклоном и сокращениями слов часто превращал строки в сложнейшую для чтения «кардиограмму»

   Поскольку записи в дневниках велись поздним вечером, по горячим следам событий (иногда при слабом освещении свечи или керосиновой лампы в Ясной Поляне), исследователям приходилось буквально вчитываться в каждую букву, сверяя сомнительные начертания с уже известными автографами пианиста.

   2. Сличение нескольких текстовых слоев (контаминация)

   В распоряжении исследователей оказалось не одно «готовое» произведение, а сложнейший комплекс материалов, который нужно было собрать в единый текст:

     — Оригинальные тетради-дневники (первоисточник 1896–1910 годов).

     — Экземпляры книг 1922–1923 годов, в которых сам Гольденвейзер карандашом и чернилами делал пометки, где именно нужно снять купюры.

     — Машинописные копии и поздние авторские вставки, которые музыкант диктовал или набрасывал в 1940 – 1950-е годы, переосмысляя прошлое.

   Текстологи провели колоссальную работу по сличению всех этих источников, чтобы понять, какой вариант текста Александр Борисович считал окончательным.

   3. Расшифровка стенографических сокращений и «шифров»

   Гольденвейзер часто фиксировал глубоко личные, интимные разговоры членов семьи Толстых (особенно в тяжелейший для писателя 1910 год, когда обострился его конфликт с супругой Софьей Андреевной). Чтобы уберечь эти тайны от случайных глаз, некоторые имена, фамилии или острые реплики пианист записывал сокращённо или заменял инициалами. Исследователям пришлось провести огромную перекрёстную работу — сопоставлять дневники Гольденвейзера с дневниками самого Льва Николаевича, Софьи Андреевны, Валентина Булгакова (секретаря Толстого) и врача Душана Маковицкого, чтобы безошибочно расшифровать, кто именно скрывается за той или иной буквой.

   4. Интеграция «вырезанных» фрагментов

   Самой кропотливой частью работы была физическая и смысловая интеграция купюр. Гольденвейзер оставил чёткие маркеры того, куда должны вернуться удалённые абзацы. Текстологам требовалось не просто вставить пропущенный текст, но и убедиться, что восстановленный фрагмент стилистически и хронологически не нарушает логику оригинального повествования.

   5. Создание нового научно-справочного аппарата

    Поскольку текст значительно увеличился в объёме и обогатился новыми бытовыми деталями, именами посетителей Ясной Поляны и Хамовников, старые советские комментарии 1959 года полностью устарели. Специалисты заново прокомментировали каждую новую вставку автора, идентифицировали упомянутых лиц (от крестьян до малоизвестных музыкантов того времени) и исправили неточности предыдущих изданий.

   В результате этой многолетней тихой архивной работы книга «Вблизи Толстого» впервые за 100 лет очистилась от следов как вынужденной самоцензуры автора, так и жёстких идеологических сокращений советского времени.

   Издание 2024 года фактически представляет собой «реконструкцию идеального замысла» Александра Борисовича Гольденвейзера — именно в таком максимально полном, честном и детализированном виде музыкант и хотел оставить свои воспоминания для потомков.


                ====================


                ПОСЛЕДНЯЯ ОСЕНЬ ЛЬВА ТОЛСТОГО...


  К концу августа 1910 года обстановка в окружении 82-летнего Льва Николаевича Толстого достигла крайнего эмоционального накала. Это было время глубочайшего кризиса, который через два месяца вынудит писателя к тайному уходу из дома.

  Одной из главных сцен разыгравшейся в семействе трагедии стало, помимо Ясной Поляны, имение Кочеты (Новосильский уезд Тульской губернии, ныне Залегощенский район Орловской области), имении зятя Толстого, Михаила Сергеевича Сухотина (1850 – 1914), куда Толстой уехал 15 августа, пытаясь спастись от удушающей атмосферы Ясной Поляны.

   Участников драмы довольно привычно делят на два враждующих стана, «семейных» и «толстовцев», различие между которыми главное в том, что «семейным», в особенности сыновьям Толстого, небезразлично было НАСЛЕДСТВО старого яснополянца, тогда как своеобразная “элита” просветительского крыла в толстовском движении, во главе с Владимиром Григорьевичем Чертковым (22 октября [3 ноября] 1854, Санкт-Петербург — 9 ноября 1936, Москва), давним (с 1883 г.) другом Толстого, претендовала на контроль над писательским и духовным НАСЛЕДИЕМ своего “учителя”. С мирской точки зрения такое стилистическое различие формулировок ничего не меняет: в случае как с теми, так и с другими, речь шла о распоряжении тем, что стоило несметное состояние. Неизмеримо больше, чем в проклятой стране России стоит любая человеческая жизнь — не говоря уже о здоровье, о покое, о счастье человека…

   На совершенно особенное место нелёгкой своей судьбой выдвинута была супруга писателя, Софья Андреевна Толстая. Независимо от юридически возможных вариантов и сложностей при волеизъявлении Толстого, она имела все МОРАЛЬНЫЕ права на управление как «наследством» (тем, что могло приносить доход), для нужд своих и семьи, так и духовным наследием (в значительной мере нецензурным, малопопулярным, не сулившим прибылей) писателя, рождавшимся м получавшим известность, наконец и всемирную славу, десятки лет не только на её глазах, но и при самом непосредственном её труде, чаще всего тяжёлом и ответственном: переписывания, изданий, переводов на языки, разнообразных деловых и посреднических переговоров…

   В реальности границы между этими станами размыты: например, ВСЕ дочери Толстого в разной степени были симпатантками его христианского проповедничества и исповедничества. При этом сыновья, дочь Татьяна и Валентин Булгаков (13 [25] ноября 1886 или 26 ноября 1886, Кузнецк-Сибирский, Томская губерния — 22 сентября 1966, Ясная Поляна, Тульская область; секретарь писателя в последний год его жизни) стремились, тоже по-разному, сохранить нейтралитет либо занять позицию примирителей. Ещё один старый друг Толстого и личный биограф, Павел Иванович («Поша») Бирюков (3 (15) ноября 1860, с. Ивановское, Семёновская волость, Костромской уезд, Костромская губерния — 10 октября 1931, Женева, Швейцария), часто относимый к “партии Черткова” — пытался восставать против влияния В. Г. Черткова в деле с роковым завещанием 22 июля 1910 г. и в определённый момент едва не добился отстранения Толстым «подведшего» его (слова Толстого) Владимира Григорьевича от взаимоотношений главы семьи с женой и детьми по поводу наследства: Толстой уже было каялся в том, что сделал всё тайно и хотел «объявить» и обсудить с женой и детьми свою волю… Чертков сумел убедить его, что неправ — Поша!

   Были и ещё негативные признаки, объединявшие условные «лагеря». Например, сыновья Толстого (Андрей, Лев, Илья, Михаил) поддерживали мать в её борьбе за благосостояние детей и сохранение рукописей в семье, но, вплоть до рокового ухода старца из семьи, так и не предприняли решительных действий. В этом они похожи на завсегдатаев или временных жителей яснополянского дома из условной «чертковской партии», не чувствовавших себя вправе вмешиваться — таких, как А. Б. Гольденвейзер или домашний врач Толстых, словак Душан Маковицкий (словац. Du;an Makovick;; 10 декабря 1866 , Ружомберок — 12 марта 1921, Ружомберок), автор одного из подробнейших дневниковых свидетельств трагедии.

   Более же всего объединяло этих внешних антагонистов — состояние МАЛОВЕРИЯ ИЛИ БЕЗВЕРИЯ религиозного, христианского, и производные из него спутники его, грехи ЧЕСТОЛЮБИЯ и КОРЫСТОЛЮБИЯ. По этой причине, строго говоря, НИКТО ИЗ НИХ НЕ ГОДИЛИСЬ в наследники ни материального, ни духовного наследия Толстого-писателя и Толстого-исповедника Христа. Как не годятся на эту роль и современные хозяева в музейной Ясной Поляне… Софья Толстая была одержима обоими названными грехами, тогда как исключительно богатый Чертков был преимущественно жертвой первого, честолюбия, желая (в противостоянии с С. А. Толстой) обеспечить себе место в истории как «хранителя» и популяризатора НАСЛЕДИЯ. Не следует спешить осуждать его: Чертков лишь прислушивался к мнению старца о том, ЧТО в этом наследии наиболее ценно, при этом несправедливо считая себя вполне адекватным (по своему единомыслию с «учителем») сеятелем на этой ниве, тогда как Софью Толстую — кстати, вполне справедливо — признавал ИНАКОВЕРУЮЩЕЙ, не могущей понимать и ценить чистого евангельского религиозного понимания жизни своего мужа.

   Главная особенность в положении Софьи Андреевны Толстой в драме заключается в том, что если Чертков отдал «другу и учителю» лучшие годы жизни, то Соня — ВСЕ жизнь, здоровье и женскую любовь. Однако любовь мужа к истине и ко Христу, доверие Богу как Отцу и послушание учению Христа — она с ним не смогла, ПОБОЯЛАСЬ разделить. Это привело, в числе прочих надрывов и малых драм в отношениях супругов, к тому, что, после возрастного освобождения Льва Николаевича от полового влечения он не смог удовлетворить желания Сони в более деликатных, «душевных» отношениях «супругов-друзей»: отношениях, подразумевающих СОГЛАСИЕ В САМОМ ВАЖНОМ для каждого. По этой причине Софья Толстая увидела в Черткове не только контролёра над рукописями мужа, но и претендента на эти, бесценные в пожилые годы, отношения.

   Вторым ударом от Черткова был контроль именно над Дневником. Соня много лет составляла СВОЙ дневник, основательно предполагая, что внимание к ЕЁ личным записям, как и к мемуарным запискам, будет у искателей истины, исследователей и простых читателей грядущего —исключительным по отношению ко всем остальным соотечественникам. Да, она не желала разоблачений даже в истории, в будущем!

   22 июля 1910 года Толстой тайно в лесу подписал окончательное юридическое завещание. Согласно документу, все права на его литературные труды после смерти переходили в общественное достояние, а душеприказчицей назначалась дочь Александра. Чертков был главным организатором и идеологом этого шага, Гольденвейзер — один из соучастников заговора... В августе Софья Андреевна, не зная точного текста, уже ДОГАДЫВАЛАСЬ о существовании завещания. Это обстоятельство, а также передача мужем нескольких тетрадей Дневника В. Г. Черткову, породило у неё манию преследования. Она обыскивала комнату мужа, следила за ним в бинокль, проверяла почту и требовала вернуть Дневник. На этапе развития у неё психической болезни неуступчивость мужа в этом требовании связалась в её сознании с одной из записей Толстого в Дневнике ещё 1851 года, в юношеские годы — о сходстве (по мнению юноши) его симпатий к некоторым товарищам с вполне чуждым ему (опять же — по его заключениям о себе) гомосексуализмом. По мнению Софьи Толстой, здесь был ответ на мучившие её подозрения: 82-летний (без малого) муж ВЛЮБИЛСЯ в красивейшего от природы Черткова и потому отдаёт ему предпочтение! Не исключено, что грубость и настойчивость последования ею этой идее связана с тем, что в её сознании всплыли воспоминания о ЕЁ платонических, чистых чувствах к композитору и гомосексуалисту Сергею Ивановичу Танееву во второй половине 1890-х, которые настигла ревность Толстого.

   После серии семейных ссор Черткову был запрещён въезд в Ясную Поляну, что угнетало Толстого, лишённого возможности свободно общаться с другом. И вот, измученный ежедневными бурными сценами, подозрениями и слежкой со стороны жены, Лев Николаевич 15 августа уезжает в Кочеты к дочери Татьяне, надеясь обрести там покой и тишину для работы.

   Софья Андреевна томится разлукой. Писатель шлёт ей письма, полные жалости («Мне жалко её...»), но просит не приезжать. Несмотря на это, 21 августа Софья Андреевна вместе с сыном Львом самовольно приезжает в Кочеты. С её приездом атмосфера в тихом имении Сухотиных тут же накаляется: снова начинаются упрёки, слежка за тем, не пишет ли Толстой тайных писем Черткову, и угрозы покончить с собой.

    К самым последним числам августа ситуация зашла в тупик. 29 августа 1910 года Софья Андреевна вместе с дочерью Александрой покидают Кочеты и возвращаются в Ясную Поляну. Чуть позже туда возвращается и сам Толстой.

   Передышка в Кочетах не принесла писателю освобождения. Стороны конфликта свалили обратно в Ясную Поляну, но узел его стянулся до предела: Чертков продолжал требовать от Толстого твёрдости в вопросе прав, сыновья давили на мать, а Софья Андреевна балансировала на грани безумия. Конец августа 1910 года стал «затишьем перед бурей», показавшим, что мирное сосуществование семьи и друзей Толстого вокруг старого гения уже невозможно. До окончательного разрыва и ухода Толстого из дома оставалось ровно два месяца. Два осенних месяца — жизнь Толстого в которые мы рассмотрим на достаточно богатом материале дневника и сопутствующих материалов, составивших книгу А. Б. Гольденвейзера.

                СЕНТЯБРЬ 1910 г.

   При выборе местом «отсидки» Толстым именно Кочетов члены семьи и друзья Толстого руководствовались, в частности, «многолюдством» в усадьбе Сухотиных — членов семьи и гостей. Предполагалось, что если Софья Андреевна и нанесёт туда визит, то, в присутствии множества чужих людей будет вести себя деликатней. К сожалению, эта надежда не оправдалась!

   А. Б. Гольденвейзер, как и ранее, активно дополнил дневниковые свои записи 1910 года вклейкой некоторых писем или копий с них. В этом отношении интересно письмо Татьяны Львовны Черткову от 21 августа, где есть такие свидетельства:

   «Если бы вы сейчас видели Софью Андреевну, вы не могли бы её не жалеть. Она сегодня утром вышла вся трясущаяся и красная, потому что не могла заснуть ночью от того, что вчера видела вас, снятого на одной фотографии с Л. Н. Она сказала сегодня, что она дошла до того, что сознаёт, что это сумасшествие и надеется побороть его, но что она ещё не может с собою сладить. Я советовала ей повидать вас теперь, когда она одна будет в Ясной, но она говорит, что не в силах ещё этого сделать. Потом я сказала ей, что если она будет стоять на этой точке зрения, то мы все ей поможем, — но тут уже пошло безумие: “Зачем эта физическая близость… У меня глаза открылись…” и т. п. Какой тут корыстный расчёт?! Одно безумие и страдание» (Кн. 2. С. 264).

  Накануне поездки в усадьбу Кочеты, то есть Петухи, Софья Андреевна не раз выразила уверенность, что супруга влечёт туда желание  «петушиной» (педерастической) связи с Чертковым. В одном из примечаний (уже 1923 г.) к записям на 14 августа Александр Борисович пересказывает когда-то пошёптанное ему Татьяной Львовной: отец пожаловался ей, что жена «требовала от него того, о чём ей в её возрасте давно бы уже пора перестать думать» (Там же. С. 259). То есть, Софье Андреевне хотелось свидетельства того, что Лев Николаевич по-прежнему способен на «обыкновенную», ГЕТЕРОСЕКСУАЛЬНУЮ связь — с ней.

   В самом конце месяца, 30 августа, Софья Андреевна рассказала гомосексуальные “тайны” своего мужа в гостях у княгини Веры Павловны Голицыной (12 февраля 1842 — 1918), тётки М. С. Сухотина (Там же. С. 270).

   Безумие! Но всё-таки А. Б. Гольденвейзер не поддерживал общую, сохранившуюся до наших дней установку — списывать все поступки Софьи Толстой на её болезнь. В одном из поздних примечаний к блоку писем, дополняющих записи на 15 августа, он наивно (с точки зрения докторов и психологов) рассуждает:

   «Если бы это было исключительно болезнью, то смерть Л. Н-ча могла бы эту болезнь только усилить, а между тем все дикие выходки Софьи Андреевны после смерти Л. Н-ча совершенно прекратились, а всё те же мерзости про Л. Н-ча и Черткова Софья Андреевна продолжала повторять всем, начиная от близких и кончая каждым экскурсантом, приезжавшим в Ясную…» (С. 264).

   Здесь, следует признать — не меньше домыслов Александра Борисовича, чем в «догадках» воспалённого воображения Софьи Толстой.

   Здесь же, в письме к В. Г. Черткову Татьяны Львовны от 25 августа — интересные для нашей темы наблюдения о духовной ограниченности матери:

   «Я вам писала, что я думаю, что у неё нет никаких материальных планов. Я продолжаю так думать, но я хочу вам пояснить, как я это понимаю. Мне кажется, что так как многие духовные стороны жизни ей чужды — она и не понимает блага иначе, как в материальном благосостоянии. При поднимающемся в ней раздражении она сейчас же начинает обвинять всех в том, что её хотят лишить каких-то материальных преимуществ, и она за них борется.

   Я стараюсь предупредить её, что больше в этой области никаких уступок ей сделано не будет, и советую ей и не затевать ничего. Но кто знает, как она сумеет с собой совладать» (С. 267).

   Между тем — никто из семейных не помнил так, как Лев Николаевич, психосоматические страдания Сони и в прежние годы, часть сведений о которых сохранилась в письмах её к мужу в периоды его отсутствия. Уже в письмах 1870 – 80 -х гг. Софья Андреевна систематически жалуется на изнуряющие мигрени, боли в глазах, бессонницу и общую слабость на фоне постоянных беременностей, кормления и ночной работы над корректурами. После духовного перелома Л. Н. Толстого письма Софьи Андреевны наполняются жалобами на одиночество, страх не справиться с воспитанием детей и бытом в Москве. Исследователи переписки (в частности, П. С. Попов в предисловии к единственному в СССРизданию писем Сони 1936 года) отмечают у неё симптомы хронического невроза: раздражительную слабость, подавленное настроение, навязчивые страхи и истерические реакции. В письме супругу от 20 апреля 1888 г. она впервые связывает своё эмоциональное состояние с физическим: «Милый друг, я вчера написала такое нервное письмо, сегодня мне лучше, но очень голова болит и висок». Сильные головные боли и головокружение на фоне тяжёлого стресса пережиты ею неоднократно в начале 1890-х — например, в поездке к царю за особым разрешением на публикацию «Крейцеровой сонаты». Жалобы на головные боли усиливаются в период климактерических изменений («критического женского периода»). В это время физическая боль (головная и спинная) сопровождается тяжёлой бессонницей и приступами депрессий («невыносимой тоски»), что находит прямое отражение и в её письмах к мужу, и в параллельных дневниковых записях. Ухудшения состояния случались регулярно — например, 1 – 2 ноября 1894 г. В двух письмах (упомянутых в дневнике Толстого от 4 ноября 1894 г.) прослеживается резкая смена эмоциональных полюсов. В первом письме от 1 ноября она находится в состоянии полного отчаяния, а уже во втором, от 2 ноября, пишет, что «всё прошло». После смерти младшего сына Ванечки (февраль 1895 г.) письма Софьи Андреевны отражают глубочайшую депрессию и тяжёлое горе, в котором она, по словам самого Толстого, «бьётся и не может выбиться» все весну и лето этого года. Наконец, в памятную любящему мужу вереницу этих жалоб вплелись роковые 17–18 июня 1910 г., когда Софья Андреевна отправила мужу, гостившему у В. Г. Черткова в имении Отрадном, тревожную ночную телеграмму и письмо, вызванные необъяснимым паническим страхом за его жизнь (она не спала всю ночь до утра в ожидании вестей о его внезапном нездоровье или смерти). В письме Л. Н. Толстому от 15 июля 1910 года (переданном дома после бессонной ночи) она сама даёт прямую оценку своему душевному расстройству и неспособности контролировать эмоции при личном разговоре: «...пишу, а не говорю, потому что после бессонной ночи мне говорить трудно, я слишком волнуюсь и могу опять всех расстроить, а я хочу, ужасно хочу быть тиха и благоразумна... Такая я, как теперь, я несомненно больная, потерявшая душевное равновесие и страдающая от этого».

 Вот отчего Лев Николаевич был и в этот раз настроен — жалеть её и уступать! В письме того же дня к В. Г. Черткову он выражал убеждение, что Соню в её состоянии «нельзя не жалеть» (С. 268).

   А. Б. Гольденвейзер, 30 августа:

   «При прощании, уезжая из Кочетов, Софья Андреевна плакала и просила у Л. Н-ча, Татьяны Львовны и Михаила Сергеевича прощения. Л. Н. поверил в её искренность, но Александра Львовна говорит, что уже в дороге она начала всё сначала» (Кн. 2. С. 270). «Невыразимо жалка» — заключает Толстой в письме к А. К. Чертковой (С. 271).

   В письме к дочери Тане от 30 августа, из Ясной Поляны, “невыразимо жалкая” Софья Андреевна советует, в связи с похолоданием, но и двусмысленно: «Береги папа от простуды, чтоб он НЕ ЕЗДИЛ никуда» (Цит. по: Ремизов В.Б. Уход Толстого. Как это было. М., 2017. С. 127). А в следующем, от 31 августа, письме к ней — уже очень решительно настаивает на том, что муж и отец должен сделать выбор: «или я, жена его, или Чертков» и «утвердить» её, Сонички, «права и место любящей жены при себе». «Места нам обоим нет <т. е. ей и Черткову. – Р. А.> и быть не может никогда, никогда» (Там же. С. 129).

  Эти слова Толстой интерпретировал как требование от неё к себе любви, и в «Дневнике для одного себя», в записи на 2 сентября, назвал «комичными».

  В свою очередь, метафору «победы над собой» из очередного к ней письма Льва Николаевича, хорошо и прежде ей известную, в её НАСТОЯЩИХ смыслах, по речам и писаниям мужа, Софья Андреевна трактует странным образом: дескать, она должна, по его слову, победить себя — и разрешить любовную связь с Чертковым! «Что делать? И ТЫ не можешь ПОБЕДИТЬ себя, как и я» — отвечает она 31 августа (Там же. С. 131).

   Письмо от 1 сентября она начинает подчёркнуто депрессивно: «Мне нечего писать тебе хорошего, милый Лёвочка, я чувствую себя всё такой же больной и несчастной». Под стать и подпись: «Твоя несчастная, одинокая жена» (Там же. С. 132, 134). В письме она сознаётся, что «испортила себе впечатления прекрасного Кочетовского парка, поливая его две недели своими слезами и наполняя своими страданьями» (С. 132).

   Психологически влиять на мужа, вызывая его к возвращению в семейный дом — Соня опытно умела и на расстоянии!

   В Ясной Поляне, где не надо было таиться от посторонних, поведение Софьи Андреевны Толстой изменилось к худшему. Дневник А. Б. Гольденвейзера, 2 сентября:

   «Вчера в Ясной были Мария Александровна и Н. П. Иванова <тульская знакомая Толстых. – Р. А.>. Александра Львовна с ними целый день старались по возможности уходить от Софьи Андреевны, которая всё продолжала повторять свои ужасные слова о Л. Н. и Черткове.

  <Из дневника А. Л. Толстой: «Чертков потерял на сене в овраге часы, и мама поставила вопрос: что они там делали?» (Цит. по: Кн. 2. С. 430. Примечания) — Р. А.>

   Наконец Александра Львовна не выдержала и сказала:

— Неужели ты не видишь, что мы от тебя целый день бегаем и не хотим этого слушать?

  Софья Андреевна возразила:

  — Я Марии Александровне в первый раз рассказываю.

   В конце концов разговор принял резкую форму.
Софья Андреевна крикнула:

  — Я тебя вышвырну из дому, как вышвырнула Черткова!

   — Руки коротки! — крикнула ей Александра Львовна. […]

   Нынче <2 сентября> Софья Андреевна была — как будто ничего не случилось. Она сказала Александре Львовне:

   — Ты опять будешь на меня кричать?

   — Если ты начнёшь опять говорить разные мерзости про папа, то да, — ответила ей Александра Львовна.

   В Ясную приезжала знакомая дама, сестра А. В. Цингера <физик, проф. Моск. ун-та, знакомый Толстых. – Р. А.>, и Софья Андреевна начала опять ей все рассказывать.

   Софья Андреевна заперлась в комнате Л. H., сняла все фотографии, на которых есть Владимир Григорьевич и говорит, что сожжёт их.

   Софья Андреевна приглашала духовенство и отслужила в своей комнате молебен с водосвятием; священник кропил также все комнаты святой водой. Она священнику тоже рассказала всё, что она говорит о Л. Н. Софья Андреевна хочет теперь добиться того, чтобы Л. Н. и Владимир Григорьевич перестали и переписываться.

   Софья Андреевна сказала Александре Львовне:

  — Не позволить ли им видаться раз в неделю, чтобы прекратить эту переписку, а то у Черткова слишком много документов в руках» (Кн. 2. С. 272).

   Тут же, в примечании 1923 года, Александр Борисович подтверждает слышанное им об откровениях Софьи Андреевны перед священником — ссылкой на его собственный, священника Тихона Агафоновича Кудрявцева, рассказ, публиковавшийся в 1920 г. в журнале «Дела и дни».

   И тут же — о религиозности жены Толстого:

   «За всё время, что я знал Софью Толстую, я случая не помню, чтобы она отправилась в церковь. Она была совсем не религиозна изнутри и не соблюдала никаких внешних религиозных обрядов. Молебен с окроплением комнат святой водой был отвратительной комедией» (С. 272).

  Раз за разом несчастная возвращалась к теме скорого, вожделенного для неё возвращения Льва Николаевича в Ясную Поляну (С. 273). По этому поводу А. Б. Гольденвейзер так же резонно замечает:

   «Если бы Татьяна Львовна проявила больше твёрдости и сумела настоять, чтобы Л. Н. остался в Кочетах, а не уехал опять в Ясную, Софье Андреевне на растерзание, катастрофу ещё можно было бы предотвратить…» (Там же).

   Стоит здесь не столько возразить автору дневника, сколько дополнить его: в Ясной Поляне его терзали грубостью не только жена, но и дочь Александра. Новости из дома при приездах её в Кочеты 3 и 4 сентября смутили отца — в числе прочего, и подробностями грубости ДОЧЕРИ с мамой. Сам он понимает, что не может поступать с больной женой с такой же твёрдостью. Дневник для одного себя, 4 сентября: «Когда один, готовлюсь быть с ней твёрд, и как будто могу, а с ней ослабеваю».

   Корпус записей на 5-ое сентября очень объёмен и информативен. Второй приезд Софьи Толстой, задуманный ею на 8-ое сентября, навис над Кочетами подобно грозовой туче. Варвара Феокритова, её секретарь, передала Гольденвейзеру, что Софья Андреевна «ходила по дому и рвала книжки Л. H.», потому что, как хозяйка дома, не желала терпеть «мерзости». Под гнев её попали “нецензурные” публицистические работы Толстого, такие как «Солдатская памятка» и «Николай Палкин» (С. 274).

   И, не в первый уже раз, неприязнь Сони распространилась на самого А. Б. Гольденвейзера, о чём он в дневнике сделал такую запись:

   «Софья Андреевна, говоря с Булгаковым, убеждала его не передавать письма Л. Н. к Черткову и Черткова к нему, говорила, что нехорошо выступать в роли шпиона, что это “в пору Гольденвейзеру”. Она, очевидно, начинает меня ненавидеть» (Там же).
   
   Прежнее доверительное отношение любительницы живой музыки к пианисту сменилось насторожённым значительно раньше, когда он зачастил в Ясную Поляну как посланец изгнанного Черткова. Но теперь уже не догадки, а некоторые знания позволяли Софье Толстой отнести Александра Борисовича к «вражескому» стану.

   Увеличилась и неприязнь матери к дочери Александре, и до такой степени, что она призналась Феокритовой, что «обходит двором, чтобы только не пройти по дому мимо Александры Львовны».

   С секретарской дотошностью Варвара Феокритова записала по памяти свой разговор 4 сентября с Софьей Андреевной, и Александр Борисович присоединил эту запись к своему дневнику на 5-ое сентября. Из советских изданий она, конечно же, исключалась. Она настолько характеристична в отношении атмосферы дьявольского, удушливого зла, создаваемого православной Софьей Толстой, что стоит быть приведённой здесь без почти без сокращений.

   «4 сентября. Софья Андреевна сегодня […] встала рано и вышла к нам в столовую, где я пила кофе с М. А. Шмидт. Спросила письма. От Л. Н-ча не было. Софья Андреевна была как будто недовольна. Накануне она получила длинное ласковое письмо от Л. Н-ча, Я напомнила и она, согласившись со мной, сказала:

   — Очень может быть, что он написал мне так ласково, чтобы потом сказать: вот, мол, как я к тебе добр, а ты всё от меня чего-то требуешь. Ведь он очень хитёр, как я его хорошо изучила!» (С. 274 - 275).

   Следует примечание-возражение Александра Борисовича:

    «Хитрость — душевное свойство, которого Л. Н. был абсолютно лишён. Совершенно неспособен он был также ни на какое притворство. Правдивость — одно из самых основ¬ных свойств его характера» (Там же. С. 275).

   Далее, по записям В. М. Феокритовой:

   «Она стала читать письма. Было от Льва Львовича. Она обрадовалась, прочла вслух. Лев Львович писал очень добро, просил её взять себя в руки, не распускаться и помнить, что она может только одна своей внутренней твёрдостью пре- кратить то тяжёлое настроение, какое теперь царит в Ясной, что на Л. Н-ча ей на¬деяться нечего, потому что он всегда был слишком МЯГОК к ней.

   Дойдя до этого места, она остановилась и не сразу прочла, как будто не разби¬рая, и потом прибавила:

  Что такое МЯГОК? Я думала, он напишет: УПОРЕН. Ничего не понимаю... В чём его мягкость ко мне, желала бы я знать?!

   Мы молчали. У обеих из нас было так много сказать Софье Андреевне, в чём била эта мягкость, и как она неправа, говоря, что Л. Н. упорен, недобр. Хотелось ей сказать, что мы все, если когда и осуждаем Л. Н-ча, то только за его чрезмерную мягкость, уступчивость... Но ни я, ни Мария Александровна не решились раздражать её, и только Мария Александровна сказала:

— Я думаю, Софья Андреевна, что Л. Н. уж так добр к вам, что пока некуда.

   Софья Андреевна не дала говорить.

  — Это все говорят! Да в чём же его доброта? Он всю жизнь делал по-своему всё. У меня в записках всё это есть, вы ведь знаете, Варвара Михайловна?

    —   Да, знаю, что вы пишете, но я теперь вижу, как Л. Н. вам во всём уступает; да вся его жизнь есть уступка вам!» (Там же).

   Весьма наивно для подтверждения своих слов Софья Толстая ссылается на свои же, не правдивые, дневник и мемуары!

   А. Б. Гольденвейзер не преминул здесь же, в примечании, рассказать, отчего вдруг Лев Львович, уже давно и грубо настроенный против отца, в этом письме вдруг справедливо одёргивает мать. Он нарвался на штраф за попытку (по мамашиному примеру) издать одно из сочинений отца. Две тысячи рублей, необходимые для уплаты, он приезжал клянчить у матери — и та ему отказала.

   Возвращаемся к записям Феокритовой.
   
   «Софья Андреевна рассердилась.

— Это что он перестал с Чертковым видеться? Да другой бы муж сам его вы¬гнал, грубияна! Ведь кто ж позволит говорить такие грубости своей жене?! А он с ним всё ещё обниматься хотел! В серьёзном мне, небось, не уступает, прав не от¬даёт теперь. Нет, если бы я не была так благородна, так все бы права у меня давно были! Ведь Л. Н. мне всё отдавал тогда, а я отказалась, и дура была. Не тот бы та¬бак теперь был, не дрожала бы я теперь за своё издание!...
   
   < Каков язычок, каковы эмоции! Верх и пошлости, и неуважения к Льву Николаевичу. Словно подслушиваешь приватный разговор современных российских потомков Толстого или музейных сотрудниц в Ясной Поляне. – Р. А.>

   — Он всё по-своему делает! Как это все повторяют? Ведь права-то у него оста¬лись. Что же у меня? — только доверенность, которую он, если рассердится, то и отнимет у меня… Это все говорят, не зная, как было; какое недомыслие, что он мне всегда уступал во всём! В Москву сам захотел и поехал; я отказывалась, а он сам дом купил. И Бирюков неправ, написав в биографии, что это как бы я настояла. Я говорила Мооду, он восстановит истину. Я ему и о правах написала, что я сама от всего отказалась, пусть все правду знают» (Там же. С. 275 — 276).

   В отличие от дотошного и честного П. И. Бирюкова, английский биограф Толстого Эйльмер Моод ориентировался не на точность, а на увлекательность своих книг для читателей. Эмоциональные, нацеленные на разоблачение и скандал версии Софьи Андреевны представлялись ему более целесообразными, независимо от их правдивости.

   Здесь аргументы Софьи Андреевны, конечно же, были «сильны» — по той причине, что оппоненты её не могли помнить и знать настоящей правды. А вся Сонина “правда” — не правдива. От имущественных прав, которые ей стремился в 1880-х передать супруг, она действительно УСТНО отказывалась, но не по бескорыстию, а с упрёками в том, что Лев Николаевич переваливает на неё то, что сам признаёт злом. В отношении же переезда в Москву в начале 1880-х она и вовсе вела себя странно: настояв на своём, включая обязательный переезд с семейством мужа и отца, она вдруг отступила — но лишь на этапе, когда Толстой УЖЕ КУПИЛ в 1882 г. знаменитую усадьбу в Хамовниках и занимался её дорогостоящими ремонтом и обстановкой. Она даже упрекала его письменно в эти дни в заботе о «паркетах и клозетах» в ущерб интеллектуальной и духовной жизни! А скоро после переезда — уже жаловалась в письмах о своём разочаровании в московской жизни и скучании о Ясной Поляне.

    Не преминула Софья Толстая в этом утреннем разговоре пенять на «эпикурейскую жизнь» Толстого в Кочетах, игру в карты и шахматы, на жадность («бежал от просителей, тяготится ими»)… На этом месте снова, не выдержав столь густопсовой клеветы, Александр Борисович возражает на полях:
   
    «Софья Андреевна отлично знала, что Л. Н. уехал в Кочеты от неё. Она видела, в ка¬ком отрешённом от жизни и её суеты и всяческой борьбы, просветлённом состоянии был он в последние месяцы жизни, и тем не менее всем рассказывала нелепые басни о его настроении и образе жизни в Кочетах» (Там же. С. 276).

    Здесь надо поправить (или снова дополнить?) самого Александра Борисовича. Толстой в гостях у дочери, даже порицая себя за увлечённость — действительно много играл в шахматы и карты. Вот только интерпретация Соней этого занятия, бывшего у писателя средством снятия эмоционального напряжения и отдыха голове — говорит не в её пользу! Кроме того, Толстой держал своё игровое увлечение под контролем, и в Дневнике на 1 сентября записал: «Усталость, карты. […] Играл до 11 часов и стыдно. Хочу перестать играть во всякие игры» (58, 98).

   Далее Софья Толстая подняла тему Дневника мужа, стремясь по-своему “объяснить”, «почему Л. Н-ч дорожит только последними дневниками»: «…Он представляет себя <в них> святошей и хочет, чтобы весь мир его только таким и знал, и как он хотел сжечь свои старые дневники, в которых он описывает своё насилие над девушками, когда он был в полку». При этом, по свидетельству В. М. Феокритовой, Софья Андреевна «говорила это с такими грязными подробностями, что неприятно было слушать, и мы с Марией Александровной просили её не рассказывать нам.

— Что ж тут скрывать? Ведь он мне сам сказал, что сжечь хочет, ну да я-то не дам, и сказала ему: “Что же, жги свои, но ты забываешь, что у меня есть копии с твоих дневников, и я всё напечатаю и не выставлю тебя святошей, как ты этого хочешь!» (Там же).

    Значительны данные здесь же А. Б. Гольденвейзером примечания. К пассажу о «святоше»:

   «Л. Н. тридцать лет писал и твердил о “мерзости” своей жизни, а Софья Андреевна уверяет, что он себя хотел изобразить святошей!» (Там же).

   Замечание, конечно же, алогичное и наивное. Так как Толстой критикует свою жизнь “в миру”, такая критика как раз хорошо подходит к творцу (для самого себя) имиджа святоши! Иное дело, что Софья Толстая несправедливо приписывает здесь супругу СВОИ мотивы, которыми руководилась при сочинении СВОЕГО дневника.

    И, значительно справедливей — Гольденвейзер судит о “грешных” дневниковых записях Толстого:

    «Дневники молодости Л.Н-ча всю жизнь не давали Софье Андреевне покоя. Дать их прочесть ей, юной девушке, было, разумеется, со стороны Л.Н-ча большой ошибкой. Она не простила, как Кити <Левина в романе «Анна Каренина». – Р. А.>, а возненавидела Л. Н-ча за них, а эта ненависть и была leitmotiv’ом их почти полувековой супружеской жизни» (Там же).
 
    Sapienti sat! Памяти и способностям стенографии Варвары Феокритовой мы можем доверять. Перед нами —  подлинная речь воспитанной городской мещанки XIX столетия! Можно лишь догадываться (с омерзением и ужасом) о суждениях о своём великом предке СОВРЕМЕННЫХ ХОЗЯЕВ ЯСНОЙ ПОЛЯНЫ, потомков Л. Н. Толстого, воспитанных в СССР или в 1990-х — но, по своим стремлениям к деньгам и благообразному имиджу, совершенных единомышленников Софьи Толстой!

   По наблюдениям Варвары Михайловны, вне близости к мужу поведение “любящей” жены изменилось: куда-то подевались волнение, отчаяние, слёзы на глазах. Теперь берсиха говорила о супруге с «холодной злобой», в перерывах шумно и неприятно прихлёбывая кофе: «как будто говорила не о своём муже, а о чужом, нелюбимом ею человеке» (Там же).
   
   Варвара Феокритова продолжила в тот день пристально наблюдать за поведением Софьи Толстой. Перед завтраком та успела совершенно спокойно просмотреть корректурные листы для типографии — романа «Воскресение», столь ею нелюбимого, но сулившего ощутимые доходы. Сев завтракать, она вдруг, вполне беззлобно, изрекла новую откровенность, покоробившую слушателей:

   «Нужно тело наедать, а то сил мало, нужно набираться, ЕЩЁ МНОГО БОРЬБЫ ПРЕДСТОИТ МНЕ СО Л. Н-ЧЕМ; вот теперь отдохнула, успокоилась, а там не знаю, что будет» (С. 277. Курсив В. М. Феокритовой).

   Вполне откровенная декларация! «Не оставлю мужа в покое, и уже есть силы и есть планы, КАК мне продолжать».

   После завтрака Софья Андреевна, ещё доверявшая тогда Феокритовой, завела с ней разговор на ещё одну больную тему — о рукописях супруга, попавших на хранение к ненавистному ей В. Г. Черткову. Гольденвейзер замечает по этому поводу: «Софья Андреевна судила по себе: она просто НЕ МОГЛА понять, зачем Черткову рукописи, если он не имеет по отношению к ним никаких корыстных целей» (Там же).

    Образец ошибочного или же намеренно неправдивого суждения автора дневника! Из того, что в самой Софье Толстой честолюбие сочеталось с жадностью никак не следует, что жадным должен быть и Чертков: его приоритетной страстью было как раз ЧЕСТОЛЮБИЕ, желание пририсовать себя в истории, и как можно ярче, к персоналии Льва Николаевича Толстого! Оба, жена и «одноцентренный друг», отдали Толстому большую часть жизни, включая все лучшие годы, и теперь просто НЕ МОГЛИ не «разрывать на части» старца, уступить другому место одесную великого яснополянца! У Софьи Андреевны, повторим, были на то и моральные, и формальные права.

   Продолжаем, по дневнику Феокритовой, как он цитируется в книге А. Б. Гольденвейзера:

  «Софья Андреевна пришла ко мне и села около меня тихо, спокойно опять начала говорить о том, что её очень беспокоит, что Л. Н. скоро умрёт, и что она не знает, как Чертков думает поступить с рукописями Л. Н-ча.

    — Ведь не подарил же ему их Л. Н.? И если даже и подарил, доказать этого нельзя, ведь у него наверное нет никакой бумажки, где бы Л. Н. написал, что он всё дарит Черткову; да если бы даже и дарил, ни я, ни дети не уступим ему руко¬писей.

    — А вы не знаете, как поступит Чертков после своей смерти с этими рукопи¬сями, куда он их отдаст? — спросила меня Софья Андреевна.

    Я ответила, что не знаю.

   — Я раз как-то спросила его, но он так хитёр, что, конечно, мне не сказал, а от¬ветил только: «Л.Н. мне доверяет, и этого достаточно». Я ведь ужасно глупа была прежде и робка: не смела взять рукописей у Л. Н-ча, а могла бы. Когда мы уезжали в Москву из Ясной, я всё собрала, привела в порядок и хотела спросить у Л. Н-ча, могу ли я их увезти в музей. Но без меня приехал Хирьяков, вероятно его прислал Чертков, и всё увёз в Англию, и вернув¬шись, я так и ахнула, узнав, что всё увезено. Не понимаю, к чему это разделение рукописей? Всё равно самые дорогие — “Война и мир”, “Анна Каренина” — всё у меня, а это почему-то у Черткова. […] 

   — Я так рада» что я в прошлом году успела увезти “Дьявола”, “Отца Сергия” и много других, неизданных, а то бы и этих у меня не было, — заговорила опять Софья Андреевна. — Вот я думаю, что если Л. Н. умрёт и ничего не оставит, никакого нотари¬ального завещания, то я буду сейчас же издавать их. У меня уже целый план, как жить после смерти Л.Н-ча: я целые дни буду проводить в музее, всё приводить в порядок

   < «Говоря о планах устройства своей жизни после смерти Л. H-ча, Софья Андреевна даже не замечала всего цинизма этих рассуждений...». - Примечание А. Б. Гольденвейзера.>

  — Но как хитёр Л. Н.! Ничего у него не узнаешь! Ни одного его желания! Правда, вот и Николаев говорит, что Л. Н. очень хитёр, и никто не знает никогда, что он хочет. Но ведь о том, что он хочет отдать в общую пользу свои сочинения, он нигде не говорил?

   — Нет, говорил. Он постоянно пишет об этом и в письмах и в газетах, — ска¬зала я.

   — Ну да, это он раз написал в газетах, но ведь больше нигде не было, — ска¬зала Софья Андреевна, — и потом, если бы даже он и оставил всё Черткову или на общую пользу, то я неизданные сочинения всё равно не отдам. Ведь там годов нет, когда было что написано, поди угадай! Мне все поверят, что они были напи¬саны до 1881 года.

  < «Как могла она произносить такие слова, прямой смысл которых — «я совру, а мне (жене Толстого) поверят!» —Примечание А. Б. Гольденвейзера. >

    — Да, положим, всё равно: мы ведь завещание не оставим без оспаривания, ни я, ни сыновья. Ведь у нас аргумент очень сильный: мы докажем, ЧТО ОН БЫЛ СЛАБ УМОМ ПОСЛЕДНЕЕ ВРЕМЯ, что с ним часто делались обмороки. Ведь это правда, и все это знают. И докажем, что в минуту слабости умственной его и заставили написать завещание, и что он сам никогда не хотел обижать своих детей. Царь рассудит!

    — Но разве можно оспаривать волю умирающего человека, Софья Андреев¬на? Ведь каждый волен делать так, как он хочет, — попробовала сказать я.
 
   — Ну, царь не разбирает, у него одно: “Быть по сему” — вот и всё!» (С. 278).

   < «Всё это была пустая болтовня. Ни она, ни сыновья никогда не могли бы решиться оспаривать завещание Л. Н-ча, доказывая его «слабоумие». Хорошо было об этом разглагольствовать в Ясной Поляне, но пойти на такой публичный позор они не могли ре¬шиться, да и не решились». — Примечание А. Б. Гольденвейзера. >

  В завершение разговора Софья Толстая высказала Феокритовой свою догадку, что «завещание есть», но что Толстой не захочет «обидеть внуков», перехитрит и Черткова.

   У Варвары Михайловны вся эта беседа оставила тяжёлое впечатление того, «что Софья Ан¬дреевна будет ещё долго, долго, пока не добьётся своего, мучить Л. Н-ча и всех нас своими припадкамп “душевнобольной”» (Там же. С. 279). Сама Феокритова, так же как и дочь Толстого Александра, была убеждена в симуляции Софьей Толстой своей болезни. Высылая записи В. М. Феокритовой Толстому в Кочеты, А. Б. Гольденвейзер в сопроводительном письме от 5 сентября так же склонялся к тому, что поступки Софьи Андреевны напоминают всё более «расчёт и притворную болезнь», и, от имени всех друзей писателя, умолял его поберечь себя — не уезжать из Кочетов (С. 281).

   Как хорошо известно читателю, Толстой-христианин и в этом отношении выбрал не бережение себя, а жертву — ради несчастной и БОЛЬНОЙ (как говорили ему память и сердце) Сони. 9-го сентября в Кочетах был, по Дневнику Толстого, адский день: Соня «ничего не ела, плакала», «была очень жалка». Но по жалости и любви Льва Николаевича нанесло удар письмо от Гольденвейзера, а точнее — выписка в нём Феокритовой по разговору с Соней, ужаснувшая Толстого (58, 136). Он промолчал в тот день, но 10-го укоры и слёзы, голодовка продолжились: «Утром думал, что не выдержу, и придётся уехать от неё. С ней нет жизни. Одна мука. Так ей и сказал: моё горе то, что я не могу быть равнодушен» (Там же).

   В примечании к тексту своего письма А. Б. Гольденвейзер признаётся, что подозрения его по отношению к Софье Толстой в притворстве были «настроением случайным» (Там же). Между тем, к записям на 7 сентября у него приложено письмо от Татьяны Львовны, в котором и она охотно встаёт на тогдашнюю точку зрения Александра Борисовича и плачется на то, что, несмотря на попытки её мотивировать отца «бороться, не уступать» матери, он считает её невменяемой и «спокойно и радостно» уступает ей. Сама мысль о «борьбе» с любимой и несчастной женой тяжела ему (Там же. С. 281 – 282).

    «И теперь я стараюсь ещё усиленнее делать то, что делала с самого начала: ему ничего не говорить, кроме утешений, надежд на какое-нибудь лучшее в будущем, а ей открыто, резко, без всяких прикрас говорить своё мнение. Я это сделала сегодня, и это подействовало; сказала ей, что устроить ему тяжёлую, унизительную для него жизнь в Ясной и туда его тащить — чудовищно, и что, разумеется, ему везде будет лучше, чем там. Она смутилась и сказала: “Так что же делать?” На это было легко ответить, и она промолчала» (Там же. С. 282).

   В позднейшем примечании А. Б. Гольденвейзер полагает такую тактику Татьяны Львовны странной. Нужно было, по его мнению, действовать решительней:

   «Надо было собраться старшим детям и совместно устроить так, чтобы не дать Софье Андреевне лишить Л. Н-ча остатка физических сил и всякой возможности продолжать свою творческую работу. Пока Татьяна Львовна разглагольствовала, Софья Андреевна довела Л. Н-ча до трагического конца» (С. 283).

   Вряд ли бы это могло быть исполнимо. Среди старших детей был, например — исключительно пассивный Илья Львович, предок В. И. Толстого, верного и многолетнего слуги путинского режима. Пассивный палач собственной матери — как В. И. Толстой, молчаливо поддержав в 2022 г. фашистский режим Путина, служа ему до сего дня за карьеру и денежки, стал пассивным палачом чужих, русских и украинских, граждан, включая матерей и детей…

   Ведь стать палачами можно не только по действиям, а иногда — и по БЕЗДЕЙСТВИЮ, пассивно. Дети Толстого, наблюдая вражду заболевшей тяжелее прежнего матери с верующим, не могущем отречься от религиозных убеждений отцом, избрали именно такую, гибельную для неё, пассивно-палаческую тактику!

   Итак, 10-го сентября Софья Андреевна Толстая, в противостоянии жалеющим её мужу и дочери, надрывно, беспощадно и к себе, настаивала на возвращении Льва Николаевича в Ясную Поляну. По Дневнику Толстого, это был страшный апофеоз её возбуждённого состояния, и к вечеру стало страшнее чем было утром:

   «К вечеру начались сцены беганья в сад, слёзы, крики.  Даже до того, что, когда я вышел за ней в сад, она закричала: это зверь, убийца, не могу видеть его и убежала, нанимать телегу и сейчас уезжать. И так целый вечер. Когда же я вышел из себя и сказал ей son fait [фр. «всю правду (о  её поведении)»,], она вдруг сделалась здорова, и так и нынче 11-го. Говорить с ней невозможно, потому что, во 1-х, для неё не обязательна ни логика, ни правда, ни правдивая передача слов, которые ей говорят или которые она говорит. Очень становлюсь близок к тому, чтобы убежать. Здоровье нехорошо стало».

 И 12-го сентября, наконец: «С[офья] А[ндреевна] после страшных сцен уехала. Понемногу успокаиваюсь» (58, 136 - 137).

   Ни о каком покое для старца в эти дни не могло быть и речи. «Софья Андреевна здесь неистовствует» — цитирует А. Б. Гольденвейзер письмо к нему врача и друга Толстого Душана Маковицкого (Кн. 2. С. 288). По сведениям из информативнейшего письма от 11 сентября Татьяны Львовны Толстой к Варваре Михайловне Феокритовой, требуя назначения Толстым точной даты отъезда, Софья Толстая, вернувшись за супругом в Кочеты,  несколько дней не принимала пищи и стонала, жалуясь на невралгические боли, выкрикивая мужу обвинения в духе: «Ты меня убьёшь, изверг, упрямый, злой человек» (Цит. по: Кн. 2. С. 289).

   Во время побега Сони 10 сентября в сад и к пруду супруг Татьяны Львовны, Михаил Сергеевич Сухотин, взял было на себя успокоить и привести её домой, да, как видно, не рассчитал запаса нервной выдержки: вместо успокоения он, скоро повысив тон, стал пугать несчастную тем, что, с общей помощью, они удалят Льва Николаевича от неё и (что было для неё особенно болезненно) публично опозорят: «…тогда слава Софьи Андреевны падёт навек: “Лев Николаевич уехал от жены, с которой не мог продолжать жить”. Душан, который присутствовал при этом разговоре в саду, говорил, что Михаил Сергеевич так кричал на Софью Андреевну, что наверное всё было слышно на деревне, пугал её отъездом Льва Николаевича, позорил, укорял, всё на свете делал и наконец привёл» (Там же).

   Дневник Александры Львовны Толстой, не столь стыдливый, как дневник Гольденвейзера, дополняет эту сцену пикантной и грустной деталью: возражая на пророческие предостережения Сухотина, что Толстой её покинет, Софья Андреевна грозилась опубликовать в БУЛЬВАРНОЙ ПРЕССЕ свои “открытия” о гомосексуальном союзе Льва Николаевича с Владимиром Григорьевичем Чертковым. Сухотин в ответ сорвался: «Да никто не поверит, что 82-летний старик обнимался со своим другом» (Цит. по: Кн. 2. С. 431. Примечания).

   Мощно «разогретая» криками Сухотина, Софья Андреевна по возвращении устроила резкий разговор Льву Николаевичу. И установка терпеливой жалости ненадолго изменила старцу.

   Из того же письма Т. Л. Толстой к В. М. Феокритовой, от 11 сентября:

   «Она опять требовала, угрожала, но он раздражился и сказал ей, что он видит, что она нарочно симулирует всякие болезни, притворяется; что он видит, что она делает это к тому, чтобы добиться того, чего она хочет, но что он не мальчишка, плясать по её дудочке не будет; очень жалеет, что давал ей разные обещания раньше, о которых жалеет, и теперь никогда ни в чём уступать ей не будет.

    И произошло то, что должно было произойти давно. Она смягчилась, испугалась, сказала, что даёт честное слово, что устроит ему хорошую жизнь в Ясной и что берёт все свои обещания назад.

   Её словам, конечно, нельзя приписывать никакого значения, но важно, очень важно то, что Лев Николаевич в первый раз в жизни не уступил, хотя бы даже в таком пустяке, как отъезд» (С. 290).

   «Очень важно…» Для Толстого это тоже было важно — но совершенно по другой причине. В Дневнике ещё на 8 сентября есть такая запись:

   «Софья Андреевна становится всё раздражительнее и раздражительнее. Тяжело. Но держусь. Ещё перед этим был тяжёлый разговор о моём отъезде. Я отстоял свою свободу. Поеду, когда Я захочу.

  Очень грустно, разумеется потому, что я плох. Ложусь спать» (58, 101).

  На следующий день, 9 сентября, Толстой записал:

   «Жив, но плох. С утра началось раздражение, болезненное. Я же не совсем здоров и слаб. Говорил от всей души, но очевидно, ничего не было принято. Очень тяжело» (Там же). 

   Эти слова показывают, насколько изматывающим был тот период для писателя, наполненный внутренними конфликтами и физическим недомоганием.

   Сразу приходит на память одна знаменитая стоическая установка в том же великом Дневнике. Запись на 14 апреля 1884 г. (уже тогда очень тяжёлый для Толстого в семье год):

    «Надо в несчастной <жизни> быть счастливым. Надо это несчастье сделать целью своей. И я могу это, когда я силён духом. Надо быть сильным или спать» (49, 82).

   Так что напрасно друзья Льва Николаевича радовались этой неуступчивости мужа любимой жене. Пускай это и был необходимый шаг, но сам Толстой воспринимал его, как свидетельство ослабления своей духовной жизни, как уступку желаниям плоти, эгоизму личности: погоне если не за счастьем, то за самоутверждением и за тем самым покоем, который, по другому известнейшему суждению Льва Николаевича — «душевная подлость». И это был шаг к драме ухода и смерти, которой было суждено разразиться уже менее чем через два месяца. В обоих случаях терпение старца было подточено неотступностью, массированностью и грубостью зла, атаковавшего его. В Кочетах, в эти сентябрьские дни, таковым злом были, с одной стороны, рассказы больной жены о её «открытии» в Дневнике мужа, то есть, о мнимом гомосексуализме Толстого, с другой же — откровенный разговор, о котором ему стало известно через В. М. Феокритову. Желая похвалить подругу Варю за вынос сора из яснополянской избы, Таня, в завершение большого своего к ней письма от 11 сентября, выражает уверенность, что «папаша не уступил <матери> оттого, что […] в первый раз так ярко и правдиво слышал то, что она нам говорила сто раз. Так что тут есть и ваша капля яда, Варвара Михайловна!» (Цит. по: Кн. 2. С. 290).

   Но те капли яда, которые для титана Толстого были лекарственной дозой от чрезмерной, взаимно для супругов вредной его уступчивости — для семьи окажутся скоро дозой смертной.

                * * * * *

   Весь сентябрь Александр Борисович поделил между Москвой, где постоянно жил и преподавал в Московской консерватории, и усадьбой Сухотиных в Кочетах. Материалы его книги «Вблизи Толстого» за эти дни состоят преимущественно из писем к нему и другим лицам из числа окружения Льва Николаевича и Владимира Григорьевича Черткова. Они позволяют нам узнать подробности о той тяжёлой атмосфере в яснополянском доме, влияния которой на себя стремился избежать тонкокожий еврей и пианист. 

   Вот, например, сведения из письма от 24 сентября, из Телятинок, от Алексея Петровича Сергеенко (1886 – 1961; литератор, помощник и литературный секретарь Л. Н. Толстого, сын толстовца П. А. Сергеенко). Как только 22-го Лев Николаевич вернулся из Кочетов — Софья Андреевна начала «представляться больной, охать, стонать, говоря что она предчувствует, […] что Л. Н. начнёт опять “домогаться” у неё свиданий с Владимиром Григорьевичем» (С. 303). Толстой имел намерение ехать к Черткову, но, став свидетелем новой истерики жены, отказался от своего намерения.

   Особенно значительно письмо Льва Николаевича к В. Г. Черткову от 25 сентября. Это ответ на письмо В. Г. Черткова от 24 сентября, переданное Толстому через В. Ф. Булгакова. В этом письме Чертков писал об обещаниях, которые Толстой дал Софье Андреевне: 1) не видаться с  ним  (Чертковым),  2)  не  передавать  ему  дневников  и  3)  не  разрешать снимать с себя фотографий. Он писал, что, давая эти обещания, Толстой допустил вмешательство  посторонней,  ДУХОВНО  чуждой руки  в  их  взаимные отношения,  «и тем самым — пишет Чертков, — в связи со  мной вы дали себя  втянуть,  разумеется  бессознательно  и  желая  только  хорошего,  в двусмысленное  и  даже  не  вполне  правдивое  положение» (Цит. по: 58, 599). Чертков, цитируя выдержки из ответа С. А. Толстой на его «примирительное письмо» от  6  сентября,  пишет  о  том,  что  Софья  Андреевна не поняла  действительных,  искренних  побуждений  его  письма,  сводя  их  к  хитрости:  желанию возобновить личные  отношения  с  Толстым (см. 58, 599. Примечания). Оттого «уродливая неестественность искусственной разлуки на таком близком расстоянии» может и должна бы быть прекращена:
   
    «Так что, если у вас не хватит решимости развязать обе­
щания, данные вами в связи со мной третьему лицу, то, мне
кажется лучше нам ждать, пока назреет у вас эта решимость. А в противном случае, лучше никогда не видаться лицом к лицу, нежели видеться при таких фальшивых, недостойных наших отношений условиях, при которых самая святость этих отношений как бы отдаётся на поругание и при которых встречи наши будут происходить не тогда, когда угодно нашей душе и нашему Богу, а когда угодно другому, такому же, как мы с вами, не более, как ЧЕЛОВЕЧЕСКОМУ существу, которому вы сами добровольно и сознательно вручили эту власть над собою» (Уход Льва Толстого. М., 2011. С. 495 – 496).

   На следующий день, рано утром Толстой ответил Черткову. В письме этом для нашей темы значительны следующие строки:

   «Письмо ваше, милый друг В[ладимир] Г[ригорьевич], произвело на меня тяжёлое впечатление. Я вполне согласен с тем, что вы пишете, что мною была сделана ошибка и что надо поправить её, но дело в том, что всё это представляется мне в гораздо более сложном и трудно разрешимом виде, чем оно может представиться даже самому близкому, как вы, другу. Решать это дело должен я один в своей душе, перед Богом, я и пытаюсь это делать, всякое же чужое участие затрудняет эту работу. Мне было больно от письма, я почувствовал, что МЕНЯ РАЗРЫВАЮТ НА ДВЕ СТОРОНЫ, верно, оттого, что я, верно или неверно, почувствовал личную нотку в вашем письме» (89, 217 – 218; Выделение в тексте наше. – Р. А.).

   Далее Толстой просит своего многолетнего и ближайшего из духовных единомышленников озабочиваться в своих письмах преимущественно ДУХОВНЫМИ вопросами — «чтоб в наших отношениях не осталось и тени какого-нибудь неудовольствия друг на друга». По существу, Черткова деликатно, но хватают за руку: “куда лезешь, тщеславный упырь? здесь личная жизнь”.

    С жалобой Черткову на ощущение «разрывания на две стороны» трагично, страшно коррелирует запись от 24 сентября в «Дневнике для одного себя», едва ли не важнейшая для нашей темы:

    «От Черткова письмо с упрёками и обличениями. Они разрывают меня на части. Иногда думается: уйти ото всех».

    И следом, уже под 25 сентября:

   «Проснулся рано, написал письмо Ч[ерткову]. Надеюсь, что он примет его, как я прошу» (58, 138).

    Хуюшки! Показательно, как обнаглевший Чертков начинает свой ответ 26 сентября на это письмо «друга и учителя»:

  «Нет, дорогой Лев  Николаевич,  я   не  могу,  как  вы  просите,  не  говорить  больше  о таком  письме  моём,  которое  было  вам  тяжело.  Чувствую  необходимость сказать вам…» — и так далее, ОЧЕНЬ МНОГОСЛОВНО, пространно Чертков оправдывает себя и, косвенным образом, обосновывает своё право судить об отношениях писателя с членами семьи и вмешиваться в них!

   Характерно, что, работая над справочным материалом для Тома 58 Полного собрания сочинений Толстого, вышедшего в 1934 году под общей редакцией В. Г. Черткова, его «шестёрки», угодливо цитировавшие в комментариях многие письма Черткова, на которые отвечал Толстой, ЭТО письмо Черткова, с наглыми, морально преступными «упрёками и обличениями» в адрес 82-летнего старика, по поводу личных его слабостей в отношениях с любимыми и родственно близкими людьми — отчего-то в Комментариях не приводят, ограничившись ощутимо сдержанным, внешне безобидным пересказом! Нет его и среди материалов А. Б. Гольденвейзера, дополняющих его дневник в книге «Вблизи Толстого». Первая полная публикация — в 2011 году, в сборнике «Уход Льва Толстого»…

                ОКТЯБРЬ

    сыграл с Александром Борисовичем до крайнсти неприятную шутку: лишь первые его дни он — с обожаемым яснополянским старцем, в Ясной Поляне. Затем уезжает в Москву, по делам преподавательским — чтобы уже никогда не увидеть писателя в его доме!

   Открывают месяц записи Гольденвейзера за 1 октября, писанные в последний час перед полуночью. Излагаются кратко ключевые события недели, начиная с предыдущего уик-энда, когда Толстой возвратился из Кочетов. В числе первых дел, он возвратил на привычное место перевешенный возбуждённой Софьей Андреевной портрет Черткова.

   «В воскресенье Софья Андреевна, войдя к нему, увидала портрет Владимира Григорьевича на старом месте и впала в исступление.
   На вопрос её, зачем он это сделал, Л. Н. сказал ей, что просит её предоставить ему свободу в его комнате.

    Софья Андреевна раздражалась всё больше и больше и в конце концов изорвала портрет Черткова в мелкие куски» (С. 307).

   По всей видимости, в раздражении Лев Николаевич не вспомнил своей любимой, проповеданной им, мудрости из древнего Талмуда об уступке обстоятельствам: он не уступил, за что скоро и приобрёл осложнения. Портрет Черткова был утоплен в клозете, но Софья Андреевна не успокоилась на этом: стреляла из револьвера “пугач”, выбегала без тёплых одежд на улицу и ложилась на земле… «Испуганная Мария Александровна <Шмидт> послала верхового в Топтыково, написав Александре Львовне, что Софья Андреевна стреляет». Ни Лев Николаевич, ни Софья Андреевна не были об этом вызове извещены… При этом  Мария Александровна […] долго говорила с Софьей Андреевной, сказав ей, что она сама кругом во всём виновата, что Л. Н. не мешает ей вешать у себя в спальне чьи угодно портреты, и т. п.

   Софья Андреевна приняла всё это хорошо, успокоилась, и вечер прошёл сравнительно спокойно» (Там же).

    И тут-то, в полночь, словно нечистая сила — ввалилась в родной дом Шурочка с неразлучной Феокритовой! Отменить их вызов святая старушка Шмидт не успела или позабыла…

   «Парадная дверь была заперта. Они пошли с чёрного хода, где их услыхала и отперла им на беду сама Софья Андреевна. Она встретила их словами:
  — Зачем вы прилетели, сумасшедшие дуры?

   <Слово «дуры» цензурировалось во всех изданиях книги А. Б. Гольденвейзера до 2024 г. – Р. А.>

  Произошла сцена, о которой бедная Мария Александровна не может вспомнить без ужаса. Она говорит, что в жизни своей не видала ничего подобного: Софья Андреевна совершенно вне себя кричала, что вышвырнет их из дому, чтобы Варвара Михайловна ни минуты не оставалась у неё в доме, и т. п.

   Александра Львовна и Варвара Михайловна, обе вообще несдержанные, наговорили много лишнего» (С. 308).

   Узнав, кто вызвал несладкую парочку, Софья Андреевна напустилась даже на любимую ей обыкновенно гостью:

   «Софья Андреевна кричала и на Марию Александровну, говоря ей:
  — Какое право имеют чужие люди мешаться в мою жизнь?!

Мария Александровна была в полном отчаянии» (Там же).

   «Дикая, безобразная сцена», как её характеризует в комментарии к записи сам А. Б.
Гольденвейзер, завершилась новым, теперь уже надолго, успокоением Софьи Андреевны. А вот своенравная Львовна, истрёпанная дорогой в 25 вёрст и обиженная встречей, которую ей оказала мать, приняла одно из  неприятных для отца решений: считать с этого дня своим основным домом не Ясную Поляну, а Телятинки,  дом Черткова, где тогда проживала невестка (жена сына Андрея) Толстого Ольга Константиновна (в девичестве Дитерихс, сестра жены Черткова).  Конечно, долго её обида не продержалась, а кроме того, по утрам в первые октябрьские дни Александра Львовна всё равно наезжала в Ясную Поляну с новостями от друзей Льва Николаевича и за новостями о родителях. Но дни и вечера Толстой вплоть до 5 октября оставался теперь без её поддержки — наедине с женой…

   Софья Андреевна была не меньше супруга и отца расстроена поведением младшей дочери. «Она плакала и просила меня повлиять на Александру Львовну, чтобы она вернулась» — записывает Гольденвейзер в тот же день 1 октября, продолжая воспоминания прошедшей недели (С. 311). У дочери и (письменно) у Варвары Михайловны Феокритовой Софья Андреевна просила прощения.

   Александр Борисович настаивает, что за вечерним чаем Софья Толстая вела себя «довольно добродушно», хотя и позволила себе назвать дочь и секретаря «дурищами». При имени Варвары Михайловны был в оригинальном тексте дневника, в передаче реплики Софьи Андреевны, ещё какой-то краткий эпитет:

   «Варвара Михайловна сидит теперь с собаками в Телятинках. Ведь она — совершенная…». Далее интеллигентный Гольденвейзер наивно подписал поверх вымаранного слова: «собачья мать» (С. 312). Можно догадаться, что в оригинале было: СУКА. Увы! но вечернее спокойствие 1-го октября могло, при неизменном в целом состоянии Софьи Андреевны, быть только кратким затишьем…

   Любопытным образом «собачья» тема выразила себя в речах Софьи Толстой вечером следующего дня, 2 октября. В беседе с Гольденвейзером она высоко отозвалась о своих «записках» (личном дневнике), подчеркнув, что пишет в них «всю правду»:
   
    « — И уж, разумеется, поверят мне, жене Толстого, а не тому, что эти щенки тявкают со всех сторон! […] Саша и другие…» (С. 314).

    Вообще день и вечер 2 октября были, вероятно, последними идиллическими часами в жизни Льва Николаевича. Александр Борисович играл любимых Толстым Шопена и Аренского — увы! как выяснилось позднее — в последний раз в жизни.

    Вечером того же дня, к огромному нашему сожалению, Александр Борисович, в подаренной Толстым тёплой шапке, уезжает из Ясной Поляны. Дальнейшие материалы в его книге, вплоть до даты ухода Толстого, это — избранные, подшитые им к рукописи дневника, подготовленной для публикации, переписки других свидетелей домашней драмы Толстых, верно приближавшейся в те дни к катастрофе.

   К 4-му октября относится отрывок из письма Ольги Константиновны Толстой к жене Александра Борисовича (а значит и к нему) в Москву. Из него супруги узнали грозное известие: 3-го у Льва Николаевича начались обмороки. По их поводу современный исследователь В. Б. Ремизов сетует:

   «Близкие хорошо знали, что Толстой был болен аффектив­
ной эпилепсией, такой формой болезни, которая вызывалась стрессом, скандалом, и несмотря на то, что окружающие его люди знали об этом, каждый день, не щадя старика, они подливали масла в огонь» (Ремизов В. Б. Уход Толстого. Как это было. М., 2018. С. 670). 
    Защитницы его, дочери Саши, всё не было рядом… В том же письме Ольга Константиновна осуждает Александру Львовну за оставление Ясной Поляны и отца «в такое тяжёлое время и когда она сама ещё держалась» (С. 319).

   Александра Львовна и не уставала «держаться». Принципиальный её шаг, отъезд после ругательств матери в Телятинки, не означал разрыва с Ясной Поляной. Приводимый А. Б. Гольденвейзером следом полный текст письма в Москву от А. К. Чертковой подтверждает, что вечером этого же дня Саша была близ больного отца (Там же). А со следующего дня, оценив опасность его состояния — решила более не покидать родного дома и Льва Николаевича. В следующем, от 5 октября, письме Анна Константиновна с удовлетворением сообщает, что «Софья Андреевна, напуганная его болезнью, как явным последствием её поведения, и пристыжённая очень резко Таней и Сергеем, со слезами просила прощения у Саши и умоляла её вернуться вместе с Варварой Михайловной» (С. 320).

   Не  в последнюю очередь решение о возвращении было принято Александрой по той причине, что её отсутствие не только использовалось Софьей Андреевной для новых и новых “атак” на мужа, но и сделалось одним из их мотивов!

   «Дай Бог, чтобы эта болезнь Л. Н-ча пробудила бы совесть у Софьи Андреевны и послужила бы ей уроком на будущее» — завершает письмо А. К. Черткова (Там же). В примечании к записи А. Б. Гольденвейзер свидетельствует: «Совесть Софьи Андреевны проснулась не надолго. Через несколько дней всё началось снова, да ещё с удвоенной энергией, т. к. она что-то узнала о завещании» (Там же).

   Но эта новая катастрофа, следствие греха Льва Николаевича (тайного июльского завещания), разразится через неделю… А пока Софья Андреевна в первый раз за два с половиной месяца принимает в яснополянском доме В. Г. Черткова. Из письма Гольденвейзерам от А. К. Чертковой, 8 октября: «Софья Андреевна не показывалась, но дочери говорят, что сильно волновалась. Отношение её к Владимиру Григорьевичу продолжает быть то же, что и всё время — враждебное, но уступила она, или предложила сама Л. Н-чу, в виду его болезни и желания хоть чем-нибудь загладить свою вину перед ним?» (С. 320).

    На этот вопрос хорошо отвечают личные записи в дневнике самой Софьи Толстой. Вот запись от 12 октября, когда Софья Андреевна нашла тайный («для одного себя») дневник Толстого:

   «Понемногу узнаю ещё разные гадости, которые делал Чертков. Он уговорил Льва Н<иколаевич>а сделать распоряжение, чтоб после смерти его права авторские не оставались детям, а поступили бы на общую пользу, как последние произведения Л. Н. И когда Лев Ник<олаевич> хотел сообщить это семье, господин Чертков огорчился и не позволил Л. Н. обращаться к жене и детям. Мерзавец и деспот! Забрал бедного старика в свои грязные руки и заставляет его делать злые поступки. Но если я буду жива, я отмщу ему так, как он этого себе и представить не может. Отнял у меня сердце и любовь мужа; отнял у детей и внуков изо рта кусок хлеба, а у своего сына в английском банке миллион шальных денег, не то, что у Л<ьв>а Н<иколаевич>а им заработанных вместе со мной, — я во многом ему помогала. Сегодня я сказала Льву Никол<аевичу>, что я знаю о его распоряжении. Он имел жалкий и виноватый вид и всё время отмалчивался.

 […] Узнала я и о нелюбви Льва Никол<аевич>а теперь ко мне. Он всё забыл, — забыл и то, что писал в дневнике своём: “Если она мне откажет, — я застрелюсь”. <Соня вспомнила запись молодого Л. Н. Толстого в Дневнике от 12 сентября 1862 г.: «Я сумасшедший, я застрелюсь, ежели это так продолжится» (48, 44). – Р. А.>. А я не только не отказала, но прожила 48 лет с мужем и ни на минуту его не разлюбила.

 Спешу выпустить издание, пока ещё Лев Ник<олаевич> не сделал ничего крайнего, чего каждую минуту можно от него ожидать…» (ДСАТ – 2. С. 212 – 213).

    Любовь Софьи Андреевны к мужу, повторимся здесь, БЕЗУСЛОВНА, не подлежит во все годы изложенной и проанализированной нами переписки никакому сомнению. Но, во-первых, она была неотделима для неё от желания контролировать и обладать, а во-вторых, и главное, за “барьером” её понимания так и осталось христианское религиозное руководство жизни, ставшее со второй половины 1870-х важнейшим для Льва Николаевича. Вера Христа чудотворна, и чудо её, в числе многого иного — как раз в победе над эгоистическими, как животными, «витальными», так и социально обусловленными СТРАХАМИ человека: теми, которые влекут к наживе и заботе о деньгах… или к тому, чтобы бояться потерять из своей жизни человека, разделить его с КЕМ-ЛИБО. Эти страхи разрушали Соничкину жизнь — в особенности с той поры, когда В. Г. Чертков, так же христиански безверный и оттого одержимый теми же страстями и фобиями, стал её мерзким конкурентом в ЗАКОННЫХ перед всем миром правах!

  Болезненное состояние Софьи Андреевны ослабляло её, делая невозможной победную борьбу с деспотизмом Черткова. Запись же Толстого в Дневнике на 20 августа 1910 г., совершенно несправедливая, о том, что он “не мог не жениться, хотя никогда не влюблялся” — мучительно оскорбила её, и при том даже по внешней синтаксической конструкции неприятно напомнила ей ТУ, изводившую её, «страшную» тифлисскую запись в Дневнике супруга из 29 ноября 1851 года, начинавшуюся “признанием” Толстого самому себе, что он «никогда не был влюблён в женщин», а любил некоторых мужчин (46, 237).

     От 12 октября к дневнику своему Александр Борисович приложил дополнением письмо Толстого к дочери Татьяне в Кочеты — которые ему уже не суждено было увидеть. Дома, по его свидетельству:

   «…Всё так же тяжело. Особенного нет, но каждый день упрёки, слёзы. Вчера и нынче было особенно худо. Сейчас 12-ое и 12-й час ночи. Только что были разговоры с упрёками о каком-то завещании Черткову, о котором она откуда-то, как говорит, узнала. Я молчал, и так разошлись.

   […] Сейчас прервала меня Софья Андреевна, требуя, чтоб я прочёл выписки из моих дневников, когда я был влюблён в неё. И опять слёзы, и сейчас опять пришла, и опять слёзы и просьбы не писать тебе о ней» (С. 321).

   Мы уже знаем ПРИЧИНЫ такого поведения Софьи Толстой.

   Далее в книге «Вблизи Толстого» следует воспоминание о разговоре жены Толстого с секретарём, Варварой Феокритовой, в изложении последней. Утром 13 октября Софья Андреевна перехватила Варвару Михайловну по дороге в «ремингтонную» (секретарскую комнату) и выдала такой, с малыми вставками Варвары Михайловны, эгоистический и болезненный монолог:

   « — Я жить больше так не могу, отравиться совсем не так трудно. Легче, чем жить постоянно под угрозами, что тебя сделают сумасшедшей по приказанию Черткова, как Л. Н. по его приказанию отнял у меня дневники, отнял права на сочинения и теперь сделал окончательное завещание. Я это знаю наверное…

  — Кто же вам это сказал? Зачем вы слушаете? Мало ли, что вам говорят и только вас расстраивают.

  — Нет, напротив, я многое узнала и не со слов, а из книжки Л. Н., которую я нашла в сапоге. Я разбирала бельё, как всегда это делаю, и у меня упало что-то на сапоги. Я подняла и увидала в сапоге книжечку, и, конечно, я её взяла и прочла. Это восхваление Черткова и ругань меня. Есть и о завещании. Но о завещании говорили мне и другие. Говорили, что будто бы сначала Л. Н. хотел созвать семью и объявить ей своё желание, но, вероятно под давлением Черткова, раздумал и теперь скрывает это от меня. Так жить нельзя: надо мною вечно поднятый кинжал, которым Л. Н. мне грозит. Потому-то я и хочу поскорее кончить издание и пустить его в продажу; уж тогда у меня никто не сможет его отнять. Но Л. Н. может сделать так, что завещает все права Черткову и умрёт, и я застряну с своим изданием. Я не могу пережить той злобы, которая будет после его смерти. Мы возьмём, конечно, верх, докажем его обмороки и слабоумие, и, конечно, восторжествуют обиженные, но каково же переживать эти ссоры, суды!.. За что он обижает детей? Я про себя уж не говорю. Я могу сейчас если не продать, то заложить дом, и у меня опять будут деньги. Саша не интересуется, у неё сто тысяч, с неё довольно.

  — Она не корыстолюбива.

  — А я, разве я корыстолюбива? Самой мне ничего не нужно. Да, а потом Таня мне проговорилась. Не нарочно, а нечаянно проговорилась. Как же я могу жить под этим кинжалом? Это меня всё время гложет. А спросить у него я не могу. Я ему сегодня говорила — он всё молчит, но не отрицает. А если я его спрошу, оставит ли он мне права на моё издание, он мне наверное скажет, что ничего не обещает. Так что же спрашивать? Да что говорить! Опию много, на тридцать отравлений хватит; я никому не скажу, а просто отравлюсь. Это всё влияние Черткова; сам бы он никогда этого не сделал» (С. 321 – 322).

   Варвара Михайловна и сама бы, вероятно, записала такой разговор, но его услышала возмущённая младшая дочь Софьи Андреевны, Александра Львовна — и попросила сделать тут же, пока всё в памяти, запись… К ней имеется позднейшее примечание Александр Борисовича, под которым и мы подписываемся молча, без дополнительных комментариев:

   «Ни сумасшедшей Софью Андреевну объявлять никто не собирался, ни дневников у неё никто не “отнимал” (да и были это не ЕЁ дневники, а свой дневник всякий волен хранить, где хочет), и права, которыми Софья Андреевна пользовалась с 80-х годов, так за ней и оставались. О “приказании” Черткова просто смешно говорить. В разговоре с Варварой Михайловной проявилось опять всё озлобление Софьи Андреевны. Опять, в который раз, угрозы отравиться опиумом…» (С. 322).

   Следующий документ в «обвинительном деле» Александра Борисовича Гольденвейзера против семейки Толстых (включая, подчеркнём, и большинство российских СОВРЕМЕННЫХ НАМ их наследников!) — письмо Софьи Андреевны к мужу от 14 октября.

   Судя по дневнику С. А. Толстой, день 13 октября она прометалась, периодически задумываясь о самоубийстве: «опий, или пруд, или река в Туле, или сук в Чепыже» (ДСАТ. С. 214). Здесь же она сетует о невозможности (ею же созданной!) общения, доверительного устного диалога с мужем: «Мы говорим о погоде, о книгах, о том, что в меду много мёртвых пчёл, — а то, что в душе каждого, — то умалчивается, то сжигает постепенно сердце, укорачивает наши жизни, умаляет нашу любовь» (ДСАТ – 2. С. 215).

 И вот утром 14 октября, в преодоление этого коммуникативного “барьера” (достаточно тесно связанного с христианским безверием Софьи Толстой, с “барьером” неприятия ею христианской проповеди мужа), она пишет и приносит ему письмо, текст которого мы приводим ниже. Настроением своим, как и основным «идейным содержанием» — оно как будто продолжает только что, выше, приведённый нами монолог измученной омрачённостью и страхами Сони:

   «Ты каждый день меня как будто участливо спрашиваешь о здоровье, о том, как я спала, а с каждым днём новые удары, которыми сжигается моё сердце, которые сокращают мою жизнь и невыносимо мучают меня, и не могут прекратить моих страданий.
 
  Этот новый удар, злой поступок относительно лишения авторских прав твоего многочисленного потомства, судьбе угодно было мне открыть, хотя сообщник в этом деле и не велел тебе его сообщать мне и семье.

  Он грозил мне НАПАКОСТИТЬ, мне и семье, и блестяще это исполнил, выманив бумагу от тебя с отказом. Правительство, которое во всех брошюрах вы с ним всячески бранили и отрицали, — будет по ЗАКОНУ отнимать у наследников последний кусок хлеба и передавать его Сытиным и разным богатым типографиям и аферистам, в то время как внуки Толстого по его злой и тщеславной воле будут умирать с голода.

  Правительство же, ГОСУДАРСТВЕННЫЙ банк хранит от ЖЕНЫ Толстого его дневники.

  ХРИСТИАНСКАЯ ЛЮБОВЬ последовательно убивает разными поступками самого близкого (не в твоём, а в моём смысле) человека — жену, со стороны которой во всё время ПОСТУПКОВ злых не было никогда, и теперь кроме самых острых страданий — тоже нет. Надо мной же висят и теперь разные угрозы. И вот, Лёвочка, ты ходишь молиться на прогулке — помолясь, подумай хорошенько о том, что ты делаешь под давлением этого злодея, — потуши зло, открой своё сердце, пробуди любовь и добро, а не злобу и дурные поступки, и тщеславную гордость (по поводу своих авторских прав), ненависть ко мне, к человеку, который любя отдал тебе всю жизнь и любовь…

 Если тебе внушено, что мною руководит КОРЫСТЬ, то я лично официально готова, как дочь Таня, отказаться от прав наследства мужа. На что мне? Я очевидно скоро так или иначе уйду из этой жизни. Меня берёт ужас, если я переживу тебя, какое может возникнуть зло на твоей могиле и [в] памяти детей и внуков. Потуши его, Лёвочка, при жизни! Разбуди и смягчи своё сердце, разбуди в нём Бога и любовь, о которых так громко гласишь людям.

  С. Т.» (С. 322 – 323; ср.: ПСТ. С. 794 – 795).

  В отличие от записи Феокритовой, приведённой выше, которую бы проживавшим в Советском Союзе потомкам Толстого можно было объявить «клеветой», это, столь сходное с нею содержанием, письмо их мамы и бабушки — было попросту изъято из советских изданий книги «Вблизи Толстого»! Слишком понятно было, после семейной катастрофы 1910 г., до которой довели — что «злая и тщеславная воля» проявляла себя в этой истории с чьей угодно стороны, но никак не старика Толстого!
 
  Конечно же, это письмо не могло ничего изменить, а только дополнительно измучило Льва Николаевича. Соничка откровенно демонизирует в нём Черткова и приписывает ему СЛИШКОМ МНОГОЕ из того, что было решено Толстым хотя уже и в годы общения с Владимиром Григорьевичем, но совершенно без его влияния, а только в связи с чистой Христовой верой, которую обрёл Лев Николаевич задолго до знакомства с В. Г. Чертковым, самостоятельно читая евангелия и размышляя над ними. Христианское отношение к труду и плодам его, материальным и духовным, исключает самую возможность скоплений результатов труда (в т. ч. в виде «капитала», денег), отнятия их людьми друг у друга, торговли ими (или иного обмена с “эквивалентом”, счётами), а в том числе и ЗАВЕЩАНИЯ. Само юридически оформленное Завещание было для Толстого-христианина нежелательной уступкой чуждому Христу и его учению социальному окружению «православной» России, а тайность его — уступкой собственной слабости, желанию уберечься от конфликтов. Желанию, которое (именно по причине его генезиса в ослаблении веры, в СЛАБОСТЯХ ТОЛСТОГО-ЧЕЛОВЕКА) хорошо понял, и поддержал, и ИСПОЛЬЗОВАЛ тогда и впоследствии для себя В. Г. Чертков!

 НИЧЕГО не удалось утаить — только себе сделал хуже! В Дневнике того рокового дня Толстой записывает: «На столе письмо от Софьи Андреевны с обвинениями и приглашением, от ЧЕГО отказаться? Когда она пришла, я попросил оставить меня в покое. Она ушла. У меня было стеснение в груди и пульс 90 с лишком [...] Пошёл к Софье Андреевне и сказал ей, что советую ей оставить меня в покое, не вмешиваясь в мои дела. Тяжело» (58, 118).

  Но она НЕ МОГЛА, по психическому своему состоянию, «оставить в покое»!

  Под несколько иным углом зрения, но так же достаточно справедливо, комментирует письмо С. А. от 14 октября Александр Борисович Гольденвейзер:

  «В нём она вся. Тут и притворная мягкость, и обвинения Л. Н-ча в “злой и тщеславной воле”, голодные внуки и т. д. Выходит, что не Л. Н. погибает от злой жены (что и случилось через две недели), а убивает ЕЁ, прожившую после его смерти ещё 9 лет. “Злым поступком” Софья Андреевна, очевидно, считала только если бы она сбежала от Л. Н-ча с каким-нибудь возлюбленным. Если она этого не сделала, значит она величайший образец добродетели, принёсшая “в жертву мужу” все радости жизни.

    “Ненависть и злоба” к ней Л. Н-ча заключалась в том, что он не хотел передать и оставить им авторских прав на сочинения, которых не признавал и от которых отказался при жизни. В этом письме Софья Андреевна со всей откровенностью раскрыла истинную основу своих безумств за последние месяцы жизни Л. Н-ча. Основа эта — корысть, корысть и корысть! Пусть Л. Н. помрёт, лишь бы права нам остались!.. В конце, впрочем, лицемерное предложение отказаться от своих прав — вроде прежнего предложения поселиться в избе…

    Л. Н., очевидно, потерял уже всякие иллюзии и надежды. Это письмо его не обмануло, и, вероятно, было одной из переполнивших чашу капель, приведших к катастрофе 28-го октября» (Кн. 2. С. 323). 

   «У мужа могут быть дела, в которые он не считает возможным посвящать жену» — передаёт А. Б. Гольденвейзер слова Толстого жене по поводу её письма (Там же. С. 324). Это свидетельство худшего состояния, нежели «утрата иллюзий»: похоже на психологическое и моральное изнурение человека, которого УЖЕ СЛИШКОМ ДОЛГО, и часто болезненно, мучает и близкий, и любимый, но больной, и омрачённый, и ожесточённый человек.

   Атмосфера в доме настолько сильно угнетающе влияла на Льва Николаевича, настолько клонила его к болезни и гибели, что несколько человек, включая домашнего врача Душана Петровича Маковицкого, оставили свидетельство, как 14-го сентября Толстой, несмотря на слабость и ожидание новых припадков, выбрался из яснополянской душегубки (когда-то семейного его дома!) на конную прогулку — и почувствовал себя лучше! «Душан Петрович не поверил своим глазам. Это был совсем другой Лев Николаевич, чем четверть часа тому назад. Лицо оживлённое, свежее, голос громкий и губы, по словам Душана Петровича, совершенно “жизненные”. Они долго ездили, и Л. Н., как обыкновенно, выбирал наиболее трудные места для проезда.

   Особенно изумил Л. Н-ч Душана Петровича тем, как он переехал один овраг с очень крутыми сторонами. Спуск и подъем на другую сторону были настолько круты, что Душан Петрович слез и вёл лошадь в поводу; а Л. Н. спустился на лошади, уверенный, как он говорил, в крепких задних ногах Делира, и одним махом взял гору и с такой лёгкостью, быстротой и ловкостью, что Душан Петрович нашёл это удивительным даже для Л. Н. Рассказывая об этом, Душан Петрович сказал, что надо было бы над этим оврагом поставить доску с надписью: “здесь спускался и поднимался Лев Толстой”» (С. 325 – 326).

   Если когда-нибудь история последней осени жизни Льва Николаевича будет экранизирована, этот эпизод станет одним из тех жизнеутверждающих и сочных мест в фильме, за которые зрители любят лучшую на все времена (советскую) экранизацию романа «Война и мир»!

* * * * *

   Чертков, пребывавший в эти дни в «очень спокойном и серьёзном настроении» (затаился?), и дочь Александра настойчиво подтачивали остатки его сил терпения, уверяя в необходимости нового и немедленного отъезда к дочери, в имение Кочеты (Там же). Но он, будто сознательно, лишает всю чертковскую компанию надежд, открыв в письме к Владимиру Григорьевичу от 17 октября свои настоящие помыслы о измучившей его Соничке и о себе:

   «Вчера был очень серьёзный день. Подробности фактические вам расскажут, но мне хочется рассказать своё — внутреннее» (Там же).

   Внешние подробности заключались в том, что Лев Николаевич, как он сам это называл, «сдал экзамен» в отношениях с Софьей Андреевной. 16-го Толстой собрался было ехать с Д. П. Маковицким в Телятинки, навестить Чертковых. Узнав о планах мужа, Соничка трогательно, без крика, слёзно и кротко прошептала, что только оправляется от болезни… Кротости, впрочем, хватило не надолго. В Дневнике Толстого находим такие подробности:

   «Сказал за завтраком, что поеду к Чертковым. Началась бурная сцена, убежала из дома, бегала в Телятинки. Я поехал верхом, послал Душана сказать, что не поеду к Чертковым, но он не нашёл её. Я вернулся, её все не было. Наконец, нашли в 7-м часу. Она пришла и неподвижно сидела одетая, ничего не ела. И сейчас вечером объяснялась нехорошо. Совсем ночью трогательно прощалась, признавала, что мучает меня, и обещала не мучить. Что-то будет?» (58, 118).

   Ждать хорошего было — маловероятным. В письме от 19 октября 1910 г. к жене А. Б. Гольденвейзера О. К. Черткова сетует, что «Софья Андреевна убегала куда-то и пять часов пропадала. Её нашли где-то под скамейкой, всю замёрзшую. Что она выделывает — это ужас!» (С. 338).

   В интимном «Дневнике для одного себя», в записях Толстого от 16 и 17 октября — такая, менее “приглаженная”, нежели в основном Дневнике Толстого, картина:

  «16 октября. Нынче разрешилось. Хотел уехать к Тане, но колеблюсь. Истерический припадок, злой. Всё дело в том, что она предлагала мне ехать к Чертковым, просила об этом, а нынче, когда я сказал, что поеду, начала бесноваться. Очень, очень трудно. Помоги Бог. Я сказал, что никаких обещаний не дам и не даю, но сделаю всё, что могу, чтобы не огорчить её. ОТЪЕЗД ЗАВТРАШНИЙ <в Кочеты. – Р. А.> ЕДВА ЛИ ПРИВЕДУ В ИСПОЛНЕНИЕ. А надобно. Да, это испытание, и моё дело в том, чтобы не сделать недоброго. Помоги Бог.

   17 октября. Слаб. С[офья] А[ндреевна] лучше, как будто кается, но есть и в этом истерическая преувеличенность. Целует руки. Очень возбуждена, говорит не переставая. Чувствую себя нравственно хорошо. Помню, кто я» (58, 141—142. Выделение в тексте наше. – Р. А.).

   Письмо к Черткову дополняет это картину состояния духа великого яснополянца:

   «Жалею и жалею её и радуюсь, что временами без усилия люблю её. Так было вчера ночью, когда она пришла покаянная и начала заботиться о том, чтобы согреть мою комнату и, несмотря на измученность и слабость, толкала ставеньки, заставляла окна, возилась, хлопотала о моём... телесном покое. Что ж делать, если есть люди, для которых (и то, я думаю, до времени) недоступна реальность духовной жизни. Я вчера с вечера почти собирался уехать в Кочеты, но теперь рад, что не уехал. Я нынче телесно чувствую себя слабым, но на душе очень хорошо. И от этого-то мне и хочется высказать вам, что я думаю, а главное, чувствую.

   Я мало думал до вчерашнего дня о своих припадках, даже совсем не думал, но вчера я ясно, живо представил себе, как я умру в один из таких припадков. И понял то, что, несмотря на то, что такая смерть в телесном смысле, совершенно без страданий телесных, очень хороша, она в духовном смысле лишает меня тех дорогих минут умирания, которые могут быть так прекрасны. И это привело меня к мысли о том, что, если я лишён по времени этих последних сознательных минут, то ведь в моей власти распространить их на все часы, дни, может быть месяцы, — годы (едва ли), которые предшествуют моей смерти, могу относиться к этим дням, месяцам, так же серьёзно, торжественно (не по внешности, а по внутреннему сознанию), как бы я относился к последним минутам сознательно наступившей смерти. И вот эта-то мысль, даже чувство, которое я испытал вчера и испытываю нынче и буду стараться удержать до смерти, меня особенно радует, и вам-то мне и хочется передать её.

  В сущности это всё очень старо, но мне открылось с новой стороны.

   Это же чувство и освещает мне мой путь в моём положении и из того, что было и могло бы быть тяжело, делает радость» (Кн. 2. С. 324).

   Таков ответ Льва Николаевича на очередную попытку «рвать его на части». «Какое удивительное письмо!
Любовь и жалось победили» — констатирует Александр Борисович (Там же. С. 325). Но делает вдруг вывод из содержания письма, не коррелирующий с основным его содержанием и с мотивами написания:

   «Кто, прочитав это письмо Л. Н-ча, может не проникнуться доверием и уважением к Черткову? Л. Н. ТАКОГО письма не мог бы написать, если бы Чертков того не стоил…» (Там же).

    Да, долговременность отношений с Чертковым и многие пользы от сотрудничества с ним, пожалуй, СТОИЛИ той деликатности, которую проявил Лев Николаевич, ОСАЖИВАЯ одного из давнишних живых своих друзей!

    Лучше между тем обстановка в доме не становилась…      Заехавшая 19 октября в гости к
Гольденвейзерам Александра Львовна Толстая привезла известия о появлении в недоброй игре Софьи Толстой нового, на её стороне, активного игрока:

   «24-го октября приезжает <в Ясную Поляну> г-жа Альмединген, которая уже приезжала в сентябре к Софье Андреевне по поводу дела покупки издательством “Просвещение” сочинений Л. Н-ча за миллион рублей. Вероятно, она приезжает теперь по тому же делу. Софья Андреевна ведёт это дело тайно от всех, только проговорилась о нём Варваре Михайловне, скрывая его больше всего от Л. Н-ча. Но Александра Львовна, зная об этом, несколько раз его в разговоре со Л. Н-чем. Вчера или сегодня она всё буквально рассказала Л. Н-чу. Он был страшно поражён, расстроен, побледнел даже и всё восклицал: “Да не может этого быть!” Видя крайнюю взволнованность Л. Н-ча, Александра Львовна пожалела, что сказала ему об этом» (С. 329).

   В Ясную Поляну, по письменному приглашению Софьи Андреевны, приезжала 24 – 25 октября Наталия Алексеевна Альмединген (в замужестве Альмединген-Тумим, 1883 – 1943) — детская писательница, педагог и редактор-издатель петербургских детских и педагогических журналов («Родник», «Солнышко», «Воспитание и обучение»), продолжившая дело своего отца Алексея Николаевича Альмедингена. Первый её визит в усадьбу состоялся месяцем ранее — 14 сентября 1910 года. Именно во второй приезд она лично познакомилась с Львом Николаевичем и позже описала это в мемуарах «Два дня в Ясной Поляне». Велись ли тайные переговоры? Да, весьма вероятно, хотя сама она выступала не как покупатель от имени своих детских журналов, а как комиссионерка (посредница) крупного петербургского книгоиздательского товарищества «Просвещение», в работе которого принимала участие. В дневнике от 24 октября Маковицкий прямо записывает: «Приехала издательница „Родника“ Альмединген из Петербурга в роли комиссионерши. Александра Львовна говорила, что приехала для того, чтобы устроить продажу сочинений Л. Н. издательству „Просвещение“ за миллион (желание Софьи Андреевны)».

  Это было не первыми, за спиной Л. Н. Толстого, тайными переговорами жены о его литературном наследии. Ещё в 1900 г. Софья Андреевна вела переговоры о продаже прав на полное собрание сочинений Льва Толстого с  представителями немецкого издательского дома «А. Ф. Маркс». В прессу тогда просочилась информация, что за право издания сочинений Толстого в качестве приложения к популярнейшему журналу «Нива» фирма «А. Ф. Маркс» предлагала баснословную сумму — 1 000 000 рублей. Тогда Софья Андреевна отказала, сочтя, что издавать книги мужа самой выгоднее.

   Осенью 1910 года основным претендентом на миллионную сделку в прессе и разговорах фигурировало именно товарищество «Просвещение». Обсуждение в печати скандального известия вызвало тяжёлые переживания у самого Льва Николаевича и ускорило его уход из Ясной Поляны.

   И дочка Берса торопилась не напрасно… После смерти Л. Н. Толстого в ноябре 1910 года вступило в силу его завещание, по которому все произведения, написанные после 1881 года, переходили в общественное достояние (их мог печатать любой). За Софьей Андреевной остались права только на произведения, написанные до 1881 года (включая «Войну и мир» и «Анну Каренину»). Из-за потери монополии на позднее творчество стоимость прав резко упала. В борьбу за эти права вступил Сытин, и права в итоге были проданы в начале 1912 года за куда более скромную, но всё равно огромную сумму (около 250 тысяч рублей) (*).

________________
   (*) Именно здесь стоит напомнить, что за упомянутое выше завещание Толстого, ЯКОБЫ «ограбившего семью», до сего дня проклинают поклонники и поклонницы Софьи Толстой — под неощутимым для них «дирижёрством» российских потомков Толстого и той сволочи, которая продала совесть, работая на их интересы — не только бюджетные шлюхи и дряни в музеях Л. Н. Толстого в Ясной Поляне и Москве, но и деятели как бы «свободного» писательского пера — первый и мерзейший из которых Павел Басинский!
______________

    Главным условием издательства «Просвещение» было личное, письменное согласие самого Льва Толстого, так как без его подписи сделка не имела юридической силы. Это было важной ВНЕШНЕЙ (при этом и тайной) причиной того, что Софья Андреевна попыталась надавить на мужа, устраивая тяжёлые семейные сцены. Цена поздних сочинений (то есть, фактически, цена покоя, здоровья и остававшихся Толстому лет жизни!) была — 500 – 600 тысяч рублей наличными плюс проценты. Толстой имел в виду это обстоятельство, когда готовил себя к подписанию окончательного, вынужденно тайного завещания. Знал и то, что жена тайно обыскивает его бумаги в поисках нового завещания и продолжает вести переговоры с издателями. Наэлектризованная атмосфера вокруг дома Толстых привела к тому, что в любом визитёре из Петербурга сочувствующие Льву Николаевичу видели агента от книгоиздателей.

   Но эти детали — уже не так важны, как сам ФАКТ ТАЙНОЙ ПРОДАЖИ. Для Толстого подобный шаг был основанием для расторжения всех моральных обязательств и всех обещаний супруге. Именно тогда он с дочерью Сашей обсудил план отъезда в Кочеты, с предварительным лишением жены даже той доверенности середины 1880-х гг., которой она много лет пользовалась для распоряжения сочинениями мужа, написанными до 1881 года:

   «Ты останешься здесь, — сказал Л. Н. Александре Львовне, — я напишу письмо, в котором скажу, чтобы она ко мне не приезжала, а если она всё-таки поедет, то ты дашь мне телеграмму, и я поеду дальше» (Там же).

   Вечером того же дня 18 октября Софья Андреевна, не зная, что Дневник Льва Николаевича передан Александре Львовне, пыталась выкрасть его из портфеля в кабинете мужа. Портфель оказался заперт (Там же).

   Названные два обстоятельства: приезд всё таящей, но не напрасно подозреваемой Альмединген и попытки С. А. Толстой взять под контроль Дневник и переписку мужа, приблизили трагическую развязку 28-го октября.

 ПОСЛЕДНИЕ ДНИ

    Александр Борисович узнал об уходе Толстого на следующий день, 29 октября после обеда, когда давал в Москве урок своей ученице. Что показательно — от семейства Черткова, агентура коего была на высоте. Анна Константиновна сообщала в письме:

  «Софья Андреевна впала в возбуждённое состояние. Покушалась на самоубийства разного рода. Послали за психиатром в Тулу и, конечно, телеграфировали сыновьям и Сухотиным» (Там же. С. 339).
   
  30-го в Москву приходит письмо от Александры Львовны. Она не знает, куда уехал отец, но догадывается, что «вернее всего — на юг»:

   «Отцу, конечно, тяжело, он боится за Софью Андреевну, но решим, твёрд в своём намерении уехать по крайней мере хоть на время. Софья Андреевна была ужасна. Теперь — не знаю» (Там же).

    Верная чертковка с изяществом бегемотихи обошла молчанием, что Толстой долго сдерживался и досадовал на своё желание уйти — как на слабость. Что боялся он — не только ЗА Соню, но и ЕЁ САМУ, с её несдержанным поведением — в связи со своим здоровьем. Что он НЕ ВЫДЕРЖАЛ, и, не выдерживая, собирая в роковую ночь вещи, уезжая — продолжал ДОСАДОВАТЬ НА СЕБЯ. Не знать об этом Шурочка не могла, так как часть интимно-доверительных бесед отца накануне ухода досталась как раз ей! Опубликованный уже в начале XXI столетия дневник Александры Львовны — свидетель не только несчастного положения в доме матери и отца, которым доставалось и от младшей дочери, но и внутренней борьбы Толстого с собой. Так, в нём под 25 октября мы находим такую запись о планах Толстого на отъезд:

   «Вошла к отцу. Он сидел на кресле у стола, ничего не делая. Как-то странно-непривычно было видеть его без книги, без пера или даже пасьянса, который он любил раскладывать, когда думал. “Я сижу и мечтаю, — сказал он мне, — мечтаю о том, как уйду. […] Я думаю сделать так. Взять билет до Москвы; кого-нибудь, Черткова, послать с вещами в Лаптево и самому там слезть. А если там откроют <т.е. найдут. – Р. А.>, ещё куда-нибудь поеду”» (Цит. по: Никитина Н.А. Уход Толстого // Л.Н. Толстой. Энциклопедия. М., 2009. С. 243).

   Иллюстрация к тому, как иногда опасно мечтать… А в мемуарах своих Александра Львовна передаёт слова матери, адресованные Марии Николаевне Шмидт, толстовке и глубокой аскетке, уговаривавшей своего духовного учителя — не срываться, потерпеть:

   «Маша, не мучь его, не мучь себя, оставь его в покое».

   События этих трагических для семейства дней — тоже иллюстрация. Последствий оставления «в покое»… Берсиха и её берсята фатально подвигались — к убийству. А сама Соня — ещё и к самоубийству, растянувшемуся на последнее почти десятилетие земной её жизни.

   Дополнительным свидетельством того, что совершалось что-то неприятное, нежелательное Толстому была ненавистная ему всегда конспирация при связи посредством телеграфа: Шурка стала в телеграммах «Фроловой», а Лев Николаевич — «Т.
Николаевым» (Кн. 2. С. 339).

   Александр Борисович 2 ноября решает ехать в Астапово (С. 340). А сыночки заражённого и Богом проклятого семейства наконец сподобились собраться вокруг матери — с некоторым, мягко говоря, опозданием взявшись ТЕПЕРЬ заботиться о её физическом и душевном состоянии. Отцу они написали письма — в женскую Шамординскую обитель, где жила сестра Толстого, Мария Николаевна, и куда ждали его приезда. Только письмо от старшего сына, самое умное и ласковое, было отцу приятно. «Остальные были ему очень тяжелы. Жестока к нему была, к сожалению, и Татьяна Львовна» — свидетельствует А. Б. Гольденвейзер в дневнике 2 ноября (Там же. С. 341). Слова, касающиеся дочери Толстого Татьяны, были в советских изданиях книги «Вблизи Толстого» вымараны цензурой.
   
   Здесь же Гольденвейзер цитирует хорошо известное письмо Л. Н. Толстого к жене от 29-го октября («Свидание наше… ТЕПЕРЬ совершенно невозможно…»), и даёт к нему такое примечание:

    «В письмах к Софье Андреевне и Александре Львовне Л. Н. прямо говорит о “ненависти” Софьи Андреевны к нему <“с… напускной ненавистью к САМОМУ нужному и близкому мне человеку, с явной ненавистью ко мне и притворством любви” — из письма к Александре Львовне. Там же. – Р. А.>. В письме к Софье Андреевне он старается всеми силами быть возможно добрее к ней, в письме же к Александре Львовне он как никогда резко высказывает то, что он, очевидно, переживал в тяжёлые минуты последних месяцев. Как глубокий психолог он сказал жестокую правду: ненависть Софьи Андреевны к Черткову была притворной, истинно ненавидела она только его, и ненависть эта старая, накоплявшаяся десятки лет. Ненавистью этой пропитаны все её дневники.

    Всё поведение Софьи Андреевны в 1910 году неминуемо должно было привести Л. Н-ча к гибели, и она, несомненно, была его тюремщиком и палачом» (С. 341).

    Когда хороший учитель или преподаватель наталкивается в школярском сочиненьице (реферате, курсовой т. д.) на слово “несомненно”, особенно повторяющееся — он будет прав, если стряхнёт с себя обыкновенную при таких чтениях сонливость и ЗАСОМНЕВАЕТСЯ. Так же точно и хороший учитель литературы заранее сжимается, словно ожидая болезненного удара — нарвавшись в сочинении на синтагму: «Толстой, как глубокий психолог…». Дальше будут — или плоскости, банальщина, или глупости, или неправда. До неправды школяру, однако, надо ещё возрасти — если говорить о расчётливой лжи. Трудно и здесь решить, ЧТО перед нами: искреннее заблуждение автора книги или намеренная клевета? Не нужно быть психологом, чтобы понимать, что если человек привык вести личный дневник в плохом настроении, в раздражении, обиде — то именно они выразят себя на многих его, если не всех, страницах. Это, однако, никоим образом не означает, что «пропитанность» обидами, раздражением или ненавистью этих страниц коррелирует с повседневностью семейных отношений Сони и Льва. Владимир Григорьевич Чертков не был «глубоким психологом», а ИСКРЕННОСТЬ Сони в выражении ею неприязни к тому, что было оной достойно, ощутил не позднее 1887 года. Вот запись в её дневнике от 6-го марта 1887 г.:

   «Было письмо от Черткова. Не люблю я его: не умён, хитёр, односторонен и не добр. Л. Н. пристрастен к нему за его поклонение» (ДСАТ - 1. С. 116).

     И далее, запись 9 марта 1887 г.:

     «Так называемые ДРУЗЬЯ новые христиане страшно восстанавливают Л. Н. против меня и не всегда безуспешно. Перечла я письмо Черткова о его счастье в духовном общении с женою и соболезнование, что Л. Н. не имеет этого счастья и как ему жаль, что он, столь достойный этого, лишён этого общения, — намекая на меня. Я прочла, и мне больно стало. Этот тупой, хитрый и неправдивый человек, лестью опутавший Л. Н., хочет […] разрушить ту связь, которая скоро 25 лет нас так тесно связывала всячески! […] Отношения с Чертковым надо прекратить. Там всё ложь и зло, а от этого подальше» (Там же).

  С кончиной Л. Н-ча неприязнь только утратила остроту последних лет, но не прекратилась. И так же искренно, минуя часы или дни раздражения, ссор, преодолевая проявления болезни, дававшей себя знать, судя по личной переписке супругов, уже во второй половине 1880-х годов — она продолжала любить. И любить ответно, взаимно, что стало бы невозможным в отношениях «тюремщика, палача» и жертвы.

   «Видишь, милая, какой я плохой» — грустно иронизирует о себе Лев Николаевич в ТОМ ЖЕ САМОМ письме к младшей дочери, в котором, выше, у него сорвались о жене и матери слова не справедливые и  недобрые: о том, что он «желает одного — свободы от неё, от этой лжи, притворства и злобы, которой проникнуто всё её существо».

   Правда здесь — в характеристике поступков и мотиваций Софьи Андреевны, но «всё существо» — та неправда, за которую напрасно ухватился А. Б. Гольденвейзер.

   Очень хорошо сравнение Гольденвейзером писем — с одной стороны, С. А. Толстой к мужу, с другой же, к отцу — писем дочери, Татьяны Львовны, от 31 октября и 1 ноября. Письмо Татьяны от 31 октября стыдливо изъято редакторами из всех изданий книги
Гольденвейзера. Она начинает его с упрёка отцу: «Сколько десятков писем разослано <тобой> по всему свету с советом не бросать порочных, неверных и тяжёлых мужей и жён». Других учил ТЕРПЕТЬ, и — не вытерпел сам (Кн. 2. С. 342). Письмо от 1 ноября — чуть сдержанней, но описание в нём страданий Софьи Андреевны, по существу, склоняет мужа и отца к тому же — возвращению домой или, хотя бы, дозволению скорейшему жене видеться с ним. Татьяна Львовна «читает отцу мораль, совершенно забывает об его тяжёлом душевном и физическом состоянии и с холодной жестокостью вместо того, чтобы его подбодрить и утешить, всячески старается увеличить его страдания преувеличенными опасениями за здоровье и жизнь Софьи Андреевны» (С. 343 – 344).

  Ещё примечание Гольденвейзера, более раннее, 1923 года: «Никто из приезжавших детей и трёх дней не мог выдержать жизни с Софьей Андреевной, а больного старика, Л. Н-ча, оставляли с ней…» (Там же. С. 344).

   Примечание это было хитро подчищено цензурой, удалены были слова: «из приезжавших детей». Понятно, почему: в дни семейных испытаний в обеих живых дочках Толстого проявились те же моральные «червоточины», что и в сыновьях писателя (исключая, быть может, старшего сына Сергея). Позор хотелось скрыть — точно так, как и теперешние дрянные потомки семейства Толстого в России скрывают, вымарывают из общественной памяти многие свои делишки… Татьяна Львовна Сухотина-Толстая покинула СССР в 1925 году, более “толстокожая” и занятая делами в Ясной Поляне Шурка — продержалась до 1929-го. Внуки, внучки и друзья равнодушных, пассивных к страданиям родителей сынков-позорников Ильи и Андрея продолжали жить в СССР и позднее, издатели книги Гольденвейзера обращались за консультациями к ним, так что они могли закулисно влиять на цензурную судьбу СЛИШКОМ ПРАВДИВОЙ для них книги Александра Борисовича Гольденвейзера.

   Хорошей Александр Борисович находит только приписку к письму Татьяны Львовны — толстовки «старушки Шмидт»:

   «Дорогой Лев Николаевич, ни на минуту не перестаю думать, любить вас, чувствую ваши страдания и вместе с вами переживаю их, крепко целую ваши руки и верю, что иначе вы поступить не могли. Ваша старушка» (С. 343).

    Можно догадаться, что Мария Александровна повлияла на умонастроения Софьи Андреевны, чьё письмо склоняется к тому же принятию неизбежного:

   «Твоё письмо получила, не бойся, что я тебя сейчас буду искать; я настолько слаба, что едва двигаюсь, да и не хочу употреблять никаких насилий; делай, что тебе лучше. Это страшное несчастье, твой уход — такой мне урок, что если я останусь жива и ты сойдёшься со мной, я употреблю всё на свете, чтоб тебе было вполне хорошо.

 Но почему-то мне кажется, что мы больше не увидимся! Лёвочка, милый, я тебе это пишу очень сознательно, искренно, и несомненно исполню. Вчера мирилась с Чертковым, сегодня буду исповедываться в том грехе самоубийства, которым хотела прекратить свои страданья.
 
 Не знаю, что писать тебе, не знаю ничего, что будет вперёд. Твои слова, что свиданье со мной будет УЖАСНО для тебя, убедили меня, что оно невозможно. А как кротко, благодарно и радостно я встретила бы тебя! Милый мой, пожалей меня и детей, прекрати наши страданья!

 Серёжа уехал, здесь Андрюша и сейчас приехал Миша. Таня так измучена, что сейчас уезжать хочет. Лёвочка, пробуди в себе любовь и ты увидишь, сколько любви ты найдёшь во мне.

 Не могу больше писать, что-то очень уж ослабела. Целую тебя, мой дорогой, старый друг, когда-то любивший меня.
   
  Нечего ждать от меня, что что-то НАЧНЁТСЯ во мне новое. В душе моей и сейчас такая любовь, такая кротость, желанье тебе счастья и радости, что время ничего нового не сделает. Ну, Бог с тобой, береги своё здоровье.

 Соня» (Там же. С. 344).

   Письмо написано в последний день безвестности семьи о месте пребывания Л. Н. Толстого. На следующий день в половине восьмого утра, благодаря телеграмме от хорошо исполнившего свою работу репортёра газеты «Русское слово», последний приют Льва Николаевича раскрылся, и без четверти полночь 2 ноября Софья Андреевна прибыла на экстренном поезде в Астапово — с дочерью Татьяной, сыновьями Андреем и Михаилом и наблюдавшими её состояние психиатром и фельдшером. Вероятно, она и сама догнала, а может быть и «опередила» прибытием своё послание.

   Ещё не зная о месте остановки Толстого, по сведениям О. К. Толстой, сообщённым 1 ноября Гольденвейзеру, муж её, «Андрей Львович предполагал ехать ко Л. Н-чу, чтобы убедить его вернуться». Тут же Ольга Константиновна прибавляет от себя: «Воображаю, что говорят о Льве Николаевиче! То все его осуждали за жизнь в Ясной, за противоречия, а теперь, наверное, многие и многие будут осуждать за уход, за его “жестокость” к жене и детям. А другие сочтут его за юродивого. Некоторые будут думать, что он вернулся к Церкви, уйдя в монастырь, как предполагают…» (Там же. С. 344 – 345).

   ВТОРОЕ НОЯБРЯ — стало первым днём, который Александр Борисович Гольденвейзер смог осветить в своей книге отчасти уже как участник событий и автор личного дневника. Гольденвейзер выехал из Москвы в ночь со 2 на 3 ноября на поезде. Он ехал в беспересадочном вагоне, следовавшем напрямую до Астапова.  Вместе с ним в одном купе ехали врач Дмитрий Васильевич Никитин (вызванный телеграммой к больному Льву Толстому) и близкий соратник писателя, руководитель издательства «Посредник» Иван Иванович Горбунов-Посадов. В том же вагоне ехала «полдюжина корреспондентов» крупных газет. По воспоминаниям Гольденвейзера, на пути к станции, во время остановки в Кашире, журналисты вышли на перрон перекусить и случайно «прозевали» отправление. Благодаря этому Гольденвейзер и его спутники доехали оставшуюся часть пути в тишине и прибыли в Астапово раньше прессы (корреспонденты приехали следующим поездом) (С. 346).

   Прибыв в Астапово с близким единомышленником и помощником Толстого И. И. Горбуновым-Посадовым и доктором Д. В. Никитиным, Александр Борисович застал здесь уже и Александру Львовну, и Софью Андреевну. Последняя жила в вагоне, в котором и прибыла, а в доме начальника станции Озолина жили при Толстом: Александра Львовна, В. М. Феокритова, Д. П. Маковицкий, В. Г. Чертков и его прихвостень А. П. Сергеенко. Александра Львовна уже побеседовала с мамой, а Гольденвейзер, конечно же, не преминул вызнать новости у Александры Львовны. Он сообщает о тяжёлом впечатлении, которое произвела мать на младшую дочь: «Мира в душе Софьи Андреевны не наступило, и она продолжала говорить всё те же свои злые слова о Л. H., Черткове и пр.» (Там же. С. 347).

   Слово «злые» до 2024 года вымарывалось изо всех изданий книги А. Б. Гольденвейзера.
 
    Доктор Маковицкий, наивная душа, вскоре проболтался Льву Николаевичу о том, что в Астапово находится старшая его дочь Татьяна. Толстой тут же, волнуясь, пожелал видеть её. В разговоре с отцом Татьяна Львовна продолжала скрывать, что Софья Андреевна тоже рядом, буквально в метрах за стенами дома:

   «При свидании с Татьяной Львовной Л. Н. очень волновался, расспрашивал её о Софье Андреевне — с кем она осталась, ест ли она и пр. Положение Татьяны Львовны было очень трудное. С одной стороны, она не могла сказать Л. Н. о приезде Софьи Андреевны, с другой — не решалась говорить ему на его вопросы неправду. Она сказала Л. H., что ему не следует волноваться, и поэтому лучше сейчас об этом не говорить. Он ей со слезами возразил:
   — Но ведь ты понимаешь, как мне НУЖНО для души знать это!

   Однако желания видеть Софью Андреевну Л. Н. не выражал, а без этого сказать ему о её приезде было нельзя. Татьяна Львовна поспешила при первой возможности уйти от Л. H., так как другого выхода из трудного положения не было» (С. 347).

   Такая “аргументация” отказа жене в свидании с мужем, а мужа с женой — как минимум, оставляет вопросы. Почувствовав это при позднейшем чтении своих рукописей, хитрый старый (к тому времени) еврей добавил ещё и такой “поясняющий” комментарий:

   «В своих разговорах со Л. Н-чем Татьяна Львовна постоянно говорила о Софье Андреевне. Мысль о ней, несомненно, всё время волновала его. Татьяна Львовна, очевидно, ждала, что он выразит желание её видеть, чего ей очень хотелось. Л. Н., если бы знал, что она в Астапове, несомненно позвал бы её, но это свидание могло оказаться для его сердца роковым. Не предполагая, что она тут, он её приезда ОПАСАЛСЯ до такой степени, что в жару этой возможностью бредил» (Там же).

   Очень удобно, следом в записях на 3-е ноября следует запись об опасениях самого Толстого, высказанных Черткову, о том, что Софья Андреевна приедет в Астапово: «Он просил послать телеграмму в Ясную детям и даже диктовал текст её: “Состояние лучше, но чрезвычайная слабость. Свидание с мама было бы губительно”» (С. 348).

  Рациональный расчёт победил. Не только в чужих, не любивших Софью Андреевну, людях (Гольденвейзер явно продолжал держаться мнения о злой преднамеренности, а не болезненности, поведения несчастной), но — отчего-то даже в той самой дочери, которой Александр Борисович приписал ранее желание удержать отца при Софье Андреевне, в адском яснополянском «раю»! Но, кажется — именно ЭТОТ ДЕНЬ, 3 ноября, мог бы быть поворотным для СЕРДЕЦ ОБОИХ супругов, лишь встреться они! Умер бы тогда же Лев Николаевич, задохнувшись слезами радости от сцены покаяния Сони, просьб её о прощении и примирения с ним, или прожил бы ещё остатние ему, по возрасту, два, три года или пять лет — для НЕГО САМОГО, для его ЖИЗНЕПОНИМАНИЯ, это было менее важно, чем восстановление добрых отношений. На пути которого встали трусливая перестраховка докторишек (решение об удержании больного от свидания с супругой принимали на консилиуме как раз они) и странное, растянувшееся на ВСЕ МЕСЯЦЫ СЕМЕЙНОЙ ДРАМЫ, равнодушие детей (как то легко согласившихся с роковым решением жрецов от медицины).

   Деликатность Александра Борисовича и Ивана Ивановича Горбунова-Посадова не позволяла им претендовать на то, чтобы видеться с Толстым по своей воле. Но вот, уже в вечер 3-го ноября, Льву Николаевичу сообщили и об их приезде, и тот пожелал их увидеть. Так как свидание было отрадой и для него — рассказ о нём в дневнике Гольденвейзера мы не можем обойти:

   «В домике из сеней направо вход в кухню, прямо — заглушённая стеклянная дверь в комнату, где лежит Л. Н.; из кухни дверь в комнату, обращённую в столовую и вообще общую, где сходятся ухаживающие за Л. Н. родные и близкие. Из этой комнаты прямо вход в одну из двух комнат Л. Н. В первую его переводят иногда, когда ту нужно прибрать. Большей частью он во второй, налево от этой.

  Придя в дом, мы сняли верхнее платье, обогрелись. Домик тесный, довольно грязный, насекомые… Впрочем, комната, где лежит Л. H., чище и довольно просторная.

  Меня позвали первым. Полутёмно… Лицо Л. Н. я сначала с трудом разглядел. Я подошёл, нагнулся и поцеловал его большую, ещё сильную, такую мне знакомую руку…

  Л. Н. молчал. Видимо, волновался. Потом слабым, еле слышным голосом, прерываясь, спросил:

— Как вы приехали?

— Я узнал, что вы захворали, и приехал.

— Как узнали?

— Из газет. Про вас, Л. Н., все пишут. Я с Дмитрием Васильевичем <Никитиным, врачом. – Р. А.> вместе приехал.

— А! Я не знал.

Помолчали.

— Зачем вы концерт свой бросили? (У меня на 4 ноября был назначен в Москве концерт, который я, уезжая в Астапово, отменил. Л. Н. об этом кто-то рассказал.)

— К вам, Л. H., приехал.

— Когда мужик землю пашет, а у него отец умирает… он не бросит свою землю. Для вас ваш концерт — это ваша земля: вы должны её пахать… А когда концерт?

— Завтра.

— Ну, теперь, значит, сожгли корабли.

Л. Н. помолчал, а потом тихо сквозь слезы прошептал:

— Спасибо вам… за любовь…

Л. Н. позвал Варвару Михайловну, попросил у неё вина. Я сказал:

— Я пойду, а то вы устанете.

— Нет, останьтесь… Может быть…

Л. Н. замолчал. Я понял его недоговорённую мысль… 

[…] Л. Н. сказал мне:

— Давно уже я так не хворал. Верно, это настоящее…

— Кто знает это, Л. H.?

Л. Н. опять помолчал, а потом взволнованно сказал:

— Я боюсь, как бы Софья Андреевна по слабости своей не приехала… Я только на одно надеюсь, что дети её от этого удержат…

Я встал. Л. Н. спросил меня:

— Вы читали «Круг Чтения» на 28 октября?

— Нет.

— Вы возьмите, прочтите там… (Изречения, напечатанные в «Круге Чтения» на 28 октября (день ухода Л. Н. из Ясной), удивительно подходят к тому, что было им пережито. Ещё удивительнее совпадение мыслей 7 ноября, посвящённых смерти.)

Я ещё раз поцеловал его руку и, с трудом удерживая слезы, вышел. Я был уверен, что это наша последняя беседа…

Иван Иванович пошёл к Л. Н. вслед за мною и вскоре вышел весь в слезах» (С. 349 – 351).

   А следом, в завершение записей 3-го ноября, и словно для контраста — картина ближнего к постели больного БЕСНОВАНИЯ, в котором активно и даже с удовлетворением участвовал, семейство Толстого, его жена и сыночки — раскрывая свою позорную сущность потомков гения, на которых природа отдохнула (и отдыхает по сей день!):

  «А здесь в Астапове — страшная суета: полон буфет приезжих — корреспонденты и всякий народ. Софья Андреевна говорит вслух на весь буфет ужасные слова о Л. Н. и окружающих его. И эти её слова жадно подхватываются корреспондентами, как сенсационный материал.

   Даже <сыновья> в ужасе от её поведения. Они поздно спохватились, допустив её довести <отца> до гибели» (С. 351).

   В угловые скобки мы внесли слова, которые, злой волею этих потомков Толстого, ещё близких ему по времени жизни, но таких же недостойных его, как и теперешние — были варварски, коряво, разрушая содержательность и смысл текста, вымараны из советских изданий книги «Вблизи Толстого»!

   В дополнение картины — позднейший комментарий А. Б. Гольденвейзера, ещё одно воспоминание о поведении Софьи Толстой:

   «Из вагона в станционный буфет она шла всегда в сопровождении фельдшерицы, со скорбным видом. В буфете садилась в угол стола у окна. Ела и скоро забывала свою роль скорбящей, а начинала громко на весь стол говорить всё то же, что она говорила всегда о Л. Н-че, Черткове и пр., явно адресуясь к собравшимся корреспондентам, ловившим на лету её ненавистнические лживые речи и спешившим записать её слова в свои записные книжки и блокноты…» (С. 331 – 332).

   Резкость этой поздней, сделанной уже после кончины Софьи Андреевны, записи наводит нас на догадку, что в речах злосчастной больной (считаемой Гольденвейзером здоровой и притворявшейся) «доставалось» и лично ему!

   Картину эту логично дополняет одна из записей А. Б. Гольденвейзера в дневнике уже на 4 НОЯБРЯ:

   «Здесь народу все прибывает. В буфете — клуб. Корреспонденты получают в известные часы от докторов бюллетени. Всякий, кроме того, старается получить какие-нибудь свежие новости; они положительно рвут каждого из нас на части, стоит только появиться в пределах станции.

  В буфете в часы обеда — давка. Курят, шумят. <Сыновья Л. Н-ча> держатся шумно и развязно. <Илья Львович> разгуливает по станции <со своим свояком Философовым, которого все Толстые зовут «Вака»>. Все они пьют (и много), едят и болтают… Вся эта толчея — мучительный контраст с роковой таинственной борьбой жизни и смерти, происходящей в двух шагах, в маленьком домике начальника станции…» (С. 352).

   В угловых скобках — то, что было варварски отцензурировано в советских изданиях «Вблизи Толстого». Примечательно, что в НОВЕЙШИХ (уже после выхода в свет полной версии книги в 2024 году) публикациях, где цитируется эта книга — ЧАСТЬ советских цензурных изъятий восстановлена (очевидно, по единственному полному изданию 2024 г.!), но ДРУГАЯ ЧАСТЬ — по-прежнему в тексте отсутствует! Вот позорный образчик с сайта «Weekend»:

   «В буфете в часы обеда — давка. Курят, шумят, держатся шумно и развязно... Разгуливает по станции со своим свояком... которого все Толстые зовут "Вака". Все они пьют (и много), едят и болтают...» ( https://www.myweekend.ru/doc/8227579 Дата обращения: 03. 11. 2026).

   «Курят, шумят, держатся шумно и развязно» — СЫНОЧКИ Толстого, но этого читателям знать не надо!.. А КТО «разгуливает со свояком»? Текст варварски обкоцан. Не в интересах ли СОВРЕМЕННЫХ влиятельных в путинской России, потомков Л. Н. Толстого выполнена эта странная вторичная цензура?

   В завершение картины — позднейшее мнение Александра Борисовича, вынесенное в комментарий:

   «Я не мог понять, как элементарное чувство приличия не удерживало сыновей Л. Н-ча (Илью, Андрея и Михаила). Они вели себя как в Чернышёвской гостинице в Туле с цыганами — пили, курили, громко говорили, только что в карты не играли… Дикие, некультурные люди! А в то же время — какая фанаберия, какое чванство своим графством!..» (Кн. 2. С. 352).

* * * * *

  Значительную часть записей Александра Борисовича на 4 ноября составляет рассказ Александры Львовны о титанической борьбе её с не любящей её и нелюбимой матерью — за сохранение жизни несчастной больной, покушавшейся после ухода мужа на самоубийство.

   Шурка была оставлена принять на себя шквал эмоций матери — вполне обдуманно и справедливо: как самая “толстокожая”. Обстановка в первые часы и дни в Ясной Поляне была — точно не для поэтических натур:

   «Софья Андреевна встала в десятом часу. Вышла и, вся взволнованная, спросила Александру Львовну:
— Где папа?

— Уехал.

— Куда уехал?

— Вот письмо.

Софья Андреевна вскрикнула, бросила письмо и побежала. Побежала к пруду. Александра Львовна бросилась за ней, крикнув по дороге Булгакову, который тоже побежал. За ними вслед кинулся повар Семён Николаевич. Софья Андреевна стала на мостки, упала и, когда Александра Львовна подбежала, скатилась с мостков и спиною упала в воду. Александра Львовна скинула тёплую кофту и как была в ботиках кинулась за ней и ногой вытолкнула её на поверхность. Подоспевший Булгаков тоже влез в воду, и они вместе вытащили Софью Андреевну за платье из воды. Повар на бегу поскользнулся и упал, так что он подбежал, когда Софью Андреевну уже вытащили.

Александра Львовна накинула кофту и побежала домой.

К пруду сбежались все, живущие в доме. Софью Андреевну понесли. По дороге она сказала Феокритовой:

— Варечка, пусть ему напишут, что я топилась!

Однако Софья Андреевна < и тут осталась верной себе,> хватилась черепахового гребешка и стала просить лакея Ваню послать кого-нибудь из деревенских ребятишек поискать его, обещая на чай и говоря: “Ведь он три рубля стоит”.

Дома, когда Александра Львовна переоделась и сидела в капоте и валенках, Софья Андреевна опять побежала к пруду. Александра Львовна стала кричать. За Софьей Андреевной побежали. Оказалось, что она села недалеко от пруда на скамейку. Её увели домой.

Александра Львовна всё время не могла отойти от неё. Софья Андреевна била себя по груди тяжёлым пресс-папье, кололась ножницами. Все эти предметы от неё отобрали. Она пошла к себе в комнату и прикрутила верёвкой дверь. Александра Львовна налегла на дверь и оборвала верёвки. Потом Софья Андреевна, когда Александра Львовна вышла из комнаты, приладила к двери какой-то крючок, но и его постигла та же участь.

Александра Львовна, зная, что у Софьи Андреевны есть большая склянка с опиумом, решила её отобрать. Когда Александра Львовна взяла её ключи, Софья Андреевна испугалась, очевидно, боясь, что найдут у неё <выкраденный ею> ею интимный дневник Л. Н. Софья Андреевна хотела вырвать у Александры Львовны ключи, но Александра Львовна сказала ей, что она сильнее её в пять раз, и ключей не вернёт, пока Софья Андреевна не отдаст ей опиума. Софья Андреевна стала её обманывать, указывая неверные места и стараясь, пока Александра Львовна ищет, вырвать у неё ключи. Однако в конце концов она всё-таки отдала Александре Львовне опиум, и тогда Александра Львовна вернула ей ключи.

  Александра Львовна промучилась до вечера с Софьей Андреевной. Вечером приехала Татьяна Львовна и братья. Александра Львовна сказала им, что теперь её роль здесь кончена, что её место при отце, а их обязанность быть с матерью.

  Ночью, никому ничего не сказав, она уехала с Варварой Михайловной» (С. 354 – 356. В угловых скобках — слова, цензурно выпущенные в предыдущих изданиях. – Р. А.).

   Как ни сурово обошлась в этот раз Александра Львовна с матерью — а именно это было в данной ситуации необходимо и спасительно. Для сравнения, для контраста Александр Борисович добавляет в примечании, что «Татьяна Львовна и на этот раз предпочла, наставительно посоветовав отцу <в двух письмах. – Р. А.> вернуться в Ясную, сама удрать поскорее в Кочеты…» (Там же).

  В примечании же к записям на 4 ноября Александр Борисович подводит итог всем трагическим событиям прошедших дней, о которых услышал рассказ Александры Львовны:
 
   «“Отвращение и возмущение” <цитата из Дневника Л. Н-ча. – Р. А.> заставили его бежать без оглядки среди ночи. […] Подвиг жизни завершён. Толстой не мог, не должен был мирно умереть в своей постели… Софья Андреевна разрубила узел, крепко привязывавший его к яснополянской тюрьме. Мечта жизни исполнилась —  Л. Н. ушёл, освободился от условий жизни, которые ненавидел всеми силами души, вышел на свободу и от первого глотка свежего, вольного воздуха упал обессиленный и умер… Слишком долго тянулась пытка, физические силы были окончательно истощены…» (С. 354). 

   Здесь можно возразить Александру Борисовичу, что физические силы в 82 года, их недостача, может совершенно не зависеть от домашних условий, а длительный холодный ветер или сквозняк — в принципе способен привести к воспалению лёгких даже здорового и молодого человека. Толстой не выдержал, и покинул дом, не рассчитывая сил. Но Гольденвейзеру происходящее казалось особенным, исполненным высокого значения, соответственным тому мифу об «уходе по убеждениям», который дожил до наших дней. Такими же восторженными глазами он взирал и на последние три дня земной жизни Толстого — с особенной неприязнью подмечая всё, что контрастировало с его возвышенными грёзами.

   Если верующие люди в Астапово, как Гольденвейзер, уже давно понимали, что перед ними — долгожданный, вольный, хотя и не лёгкий отход работника к Хозяину, к Богу, то 5 НОЯБРЯ стало концом надежд и для жрецов от медицины. Состояние больного ухудшалось… Настроение даже отпетых атеистов делалось всё серьёзнее, подавленнее. Врачи Беркенгейм и Семеновский сговорились об отказе от ответственности — и на их место были вызваны из Москвы двое других… Доктор Дмитрий Васильевич Никитин (1874—1960), не просто домашний врач (до Маковицкого), а хороший приятель семьи, так же с утра до обеда отсутствовал. На время из медиков при Толстом остался, со скорбной физиономией, лишь фанатичный толстовец Душан Маковицкий: тот самый, кто, с одобрением, сопровождал Толстого при ночном отъезде из Ясной Поляны и кто, по недосмотру, простудил его… Ему отступать было некуда: оставалось скорбеть, и об «учителе», и о себе. Только Софья Андреевна оставалась прежней — словно одна из тех ёлок, которые высаживала в Ясной Поляне… Психиатр и две фельдшерицы не смели стеснять свободу графини — и Софья Толстая пользовалась этим, свободно перемещаясь от станции к дому Озолина и обратно… Днём 5-го у постели Льва Николаевича дежурили Татьяна Львовна, Александра Львовна и А. Б. Гольденвейзер. Он поневоле стал свидетелем ещё одного, инициированного С. А. Толстой, неприятного эпизода:

   «Мы (Татьяна Львовна, Александра Львовна и я) сидели в кухне и разговаривали. Вдруг я вижу: к самому стеклу приложилась лицом Софья Андреевна. Я выбежал наружу, за мной Татьяна Львовна.
   Софья Андреевна, увидав меня, стала говорить:

   — Я не войду, я не войду; я хочу только милую Сашу повидать. Позовите её…

  Говорит голосом тихим, жалким. Я пошёл за Александрой Львовной, но из предосторожности дверь в кухню запер за собою на ключ.

  Мы с Александрой Львовной выходим в сени. Софья Андреевна уже там. Мы уговорили её выйти наружу. Все мы были крайне взволнованы и тронуты её приходом. Но Боже мой, что оказалось!

   В Астапово приехали фотографы от какой-то кинематографической фирмы и захотели снять Софью Андреевну. Когда мы открыли дверь наружу, Александра Львовна увидала направленный в сторону крыльца аппарат, услыхала треск вращаемой ручки, в ужасе отшатнулась и убежала назад в дом» (С. 358).

   Самое гадкое в эпизоде, конечно же — реакция младшей дочери. С высоким вероятием, Софья Андреевна не планировала позировать синематографщикам в паре с Александрой. Тем более, что Софья Андреевна, как следует из записи А. Б. Гольденвейзера, не хотела для разговора выходить наружу, и её «уговорили». Но и автора книги «Вблизи Толстого» своя версия:

   «Когда киносъёмщики захотели снять Софью Андреевну, ей захотелось, чтобы её сняли входящей в дом, где лежал Л. Н-ч, чтобы показать, что она ко Л. Н-чу входила. В самые тяжёлые минуты Софья Андреевна всё-таки оставалась самой собой.

    Какое тщеславие, какая грубость и отсутствие настоящей скорби и любви ко Л. Н-чу нужны были, чтобы в такие минуты заботиться о “публике” и устраивать инсценировки для кинематографа!» (Там же).

   Да, в Софье Андреевне, как уже было нами сказано, было сильно тщеславие, и она заботилась о чистоте, в глазах потомства, своего образа одесную Толстого — не меньше, чем Чертков. Не исключено, однако, что в этом случае ситуация могла быть обратной тому, что присочинил
Гольденвейзер: не получая более известий от бежавших от умирающего врачей (при больном с утра 5-го ноября оставались лишь те, кто был к ней недоброжелателен) Софья Андреевна так измучилась безвестностью и тревогой, что не пожелала, как в прежние дни, общения ни с кем из журналистов, а тем более съёмок. Предвидя, что синематографщики будут караулить у входа в дом Озолина, несчастная, спрятавшись от них в сенях и не имея дозволения пройти дальше, не хотела выходить на улицу — и согласилась на это лишь потому, что это было поставлено ей как условие для возможности говорить с дочерью и узнать новости о муже и отце. Но Александра Львовна в очередной раз проявила своеволие и безжалостность в отношении матери…

   В те дни тихая станция Астапово превратилась в эпицентр мировых новостей: туда съехались десятки журналистов, репортёров крупных газет, фотографов (включая известного Карла Фишера) и кинооператоров (среди которых был пионер русского кино Александр Дранков и представитель французской фирмы «Пате» Жорж Мейер). Они буквально преследовали семью Толстого, фиксируя каждый шаг. На Софью Андреевну велась настоящая фотоохота. Её изображения, начиная со 2-го ноября, имеются как в виде фотоснимков, так и в виде кинохроник. Но если 3 и 4 ноября Софья Андреевна замечала   нацеленные на неё объективы и общалась с «прессой», то информационная изоляция 5-го ноября заставила её забыть про нацеленные на неё уши, глаза и объективы...

   В этот день счастливые папарацци начала XX века сделали хрестоматийно известный снимок: Софья Андреевна заглядывает в окно последнего пристанища Льва Николаевича… Но сделан снимок был, вероятнее всего — не только не “инсценировкой”, но и ПРОТИВ ВОЛИ её!

   В этот же день, вероятнее всего, её нужно бы было допустить к мужу. Запретивших свидание мужа и жены трусов и перестраховщиков врачишек — рядом не было… А оставшимся сердца должны били подсказать… но нет. Они НИЧЕГО им не подсказали.

   Шурка, после описанного эпизода, куда-то надолго ушла… Гольденвейзер пребывал в созерцательной прострации. На место Александры Львовны временно заступил вернувшийся наконец Дмитрий Васильевич Никитин. С середины дня, словно почувствовав близость любимого, страдающего существа, Лев Николаевич волновался и что-то, из последних сил, стремился сказать дежурившей в эти часы у постели дочери Татьяне: «так неясно, что она не могла разобрать, говорит ли он: “соду” или “Соню”» (С. 358). На прямой вопрос дочери («Хочешь видеть Соню?»), однако, отчего-то не ответил — словно задумался… Сода была показана больному от изжоги, и Толстой получил соду — а заодно, по совету Никитина, клизму… Жену не позвали.

   На следующий день, 6 НОЯБРЯ утром, приехали из Москвы врачи Щуровский и Усов. Софья Андреевна получила снова источник информации о состоянии мужа, и собственное её физическое состояние немного улучшилось. Состояние душевное А. Б. Гольденвейзер оценивал как «ужасное» и достойное «глубокой жалости»: «Ей читали нынче фельетон Меньшикова о Л. Н-че, положительно обливающий его грязью, а она почти кричала, что всё это правда и одобряла Меньшикова. […] Я фельетона не читал, я слышал только отдельные цитаты из уст Софьи Андреевны в буфете станции. В её душе скопился какой-то чёрный клубок отчаяния, озлобления, безнадёжно уязвлённого тщеславия, притворства и моментов настоящего глубокого горя» (С. 360).

   В том, что он сам не читал фельетонов М. О. Меньшикова, Гольденвейзер, быть может, и не лукавит. Но одно дело — не читать, и совершенно другое — не знать о выраженной в этих фельетонах антисемитской позиции Меньшикова. Тот  в роковые дни после ухода, а затем и после кончины Льва Николаевича обвинил евреев и оппозиционеров в попытке использовать драматические события в Ясной Поляне для расшатывания порядка в стране — так же, как, по его мнению, они до того ловко использовали для усиления своего влияния самого Толстого. Кстати, Софья Андреевна много лет была склонна признавать такое вредное влияние на мужа и на благосостояние семьи.

    Около полуночи на 7 НОЯБРЯ Горбунов-Посадов и Гольденвейзер отправились отдохнуть, но уже в час ночи были разбужены. При известии, что Толстому стало хуже, Александра Борисовича стала колотить «нервная дрожь, не прекращавшаяся до самого конца» (С. 363). Отправились в ночи к дому начальника станции… «На дворе было тихо, тепло, сыро… Вокруг дома какие-то тени — никто не спал» (Там же).

   Отказавшихся от ответственности врачей заменили двое других, но отказники остались в Астапово в роли помощников. Один из них, Г. М. Беркенгейм, около двух часов ночи напомнил, ввиду безнадёжного состояния больного, о необходимости впустить для прощания жену. Далее — хорошо известный сюжет:

   «Л. Н. дышал часто и тяжело. Ужасный звук как бы от распиливания дров при каждом дыханье наполнял всю комнату. Чувствовалось веяние смерти. Я сел налево от двери в углу дивана.

   Прошло довольно много времени. Софью Андреевну уже привели, и она сидела в столовой. Ввиду того, что Л. Н. на окружающее не реагировал, её ввели в комнату, прося соблюдать осторожность. Боялись, что если Л. Н. узнает её — это может быть роковым толчком. Жизнь висела на волоске.

   Софью Андреевну ввели Усов и Щуровский. У постели поставили стул, на который она села.

   Она стала шептать Л. Н. слова любви и просить прощения, крестила его. До него явно ничто не доходило.

   Софья Андреевна посидела несколько минут, после чего её убедили выйти из комнаты.

   Перед приходом Софьи Андреевны Владимир Григорьевич вышел из комнаты.

   Когда Софья Андреевна встала и пошла к выходу, она заметила меня на диване и стала беспокойно спрашивать:

   — Кто это?

   Потом она приблизилась ко мне и направила на меня свой лорнет…» (С. 362).

   Гольденвейзер в отчаянии трясся, сидя в углу комнаты на диване… Направленный на него лорнет лишь добавил ужаса (Там же. С. 363).

   В примечании:

   «Софья Андреевна была измучена и потрясена, но всё-таки в ней было что-то аффектированно театральное, и она явно ни на мннуту не забывала о “публике”» (Там же). Гольденвейзеру запомнилось, что, с момента кончины Льва Николаевича, она была первой, кто заговорил в роковой комнате громким голосом. И о ЧЁМ заговорил!

   «Пока мы ещё его одевали, Софья Андреевна, начавшая как-то вдруг говорить громко (мы все всё ещё говорили шёпотом), стала собирать вещи и сказала:
   — Надо собрать всё, а то толстовцы живо всё растащат!

   Она стала искать ложку, которой Л. Н. всегда ел и, долго не находя её, волновалась.

Она сказала при этом мне:

— Вы не думайте, Александр Борисович, что я ищу её потому, что она серебряная. Ведь это ложка Льва Толстого!..» (Там же. С. 364).

   «Грубость и мещанство Софьи Андреевны были поистине ужасны!..» — добавляет здесь автор дневника от своего имени (Там же).

   И ещё, последний относящийся к нашей теме астаповский эпизод в передаче Александра Борисовича:

   «На станции я встретил управляющего Рязанско-Уральской железной дорогой Матрёнинского, который спросил меня, может ли он войти поклониться телу Л. Н. В домике я увидал Софью Андреевну и спросил её об этом.
    Получив её согласие, я пошёл за Матрёницким. Когда я ввёл его, я был поражён Софьей Андреевной, перед тем убиравшей вещи, <ставшей к его приходу в театрально скорбной позе в головах у Л. Н-ча>.

    Перед Матрёнинским она просто разыграла сцену. Что делалось в её тёмной душе?

    Мне стало так тяжело, что я поспешил уйти» (С. 364).

    Наблюдения А. Б. Гольденвейзера позволяют сделать вывод что скорбь Софьи Толстой в эти дни не следует преувеличивать. С куда большими глубиной и страстностью она переживала всегда надрывы отношений, завершившиеся главной катастрофой в её жизни: УХОДОМ супруга из дома.

   Сохранились воспоминания А. Б. Гольденвейзера и о печальном возвращении Льва Николаевича домой, в гробу, и о прощании с ним 9 НОЯБРЯ в яснополянском доме:

   «Гроб внесли в дом и поставили внизу, в бывшей библиотеке. […] В комнате с гробом и в прихожей было тесно. Вдруг кто-то тихо сказал: “Мария Александровна”. Я стоял близко от двери и оглянулся. По лестнице сверху шатающейся походкой медленно сходила Мария Александровна <Шмидт>. Все невольно расступились…

   Мария Александровна тихо вошла в комнату, где лежал в гробу Л. H., и поклонилась ему до земли. Все вышли из комнаты, затворили двери и оставили её у Л. Н. на несколько минут одну.

    […] Я стоял у изголовья Л. Н. всё время, пока шла толпа. Это продолжалось часа четыре-пять без перерыва. Один за одним, цепью медленно входили, останавливались, некоторые крестились, многие кланялись земно, целовали руку, клали цветы, очень многие плакали.

   Были мужики, бабы, дамы, курсистки, офицеры, рабочие, даже священники… Казалось — этому потоку не будет конца. Часу во втором жена пришла за мною звать меня наверх, чтобы поесть чего-нибудь. Я пошёл. В столовой было накурено, множество народа; <братья Толстые и их многочисленные родственники> ели, пили вино, громко разговаривали, как будто они собрались на шумный семейный праздник… Я насилу заставил себя проглотить какого-то кушанья и побежал вниз, где всё в той же торжественной тишине шли толпы народа, и каждый, остановившись, смотрел на прекрасное лицо усопшего…» (С. 367).

   Здесь, как и выше, в угловые скобки мы поместили отрывки текста, удалённые цензурой в интересах и по просьбам тогдашних потомков Л. Н. Толстого.

   И ещё о том же, примечание А. Б. Гольденвейзера, так же до 2024 года нигде не публиковавшееся:

   «Я никогда не забуду кошмарного контраста Л. Н-ча в гробу и толпы народа, тихо, благоговейно проходящей мимо него, — и его детей и родственников, пьющих вино, курящих, говорящих во весь голос и пожирающих обильные яства, покрывавшие большой обеденный стол» (Там же).

   Такой же поганый контраст представляют из себя и ТЕПЕРЕШНИЕ, с прихлебателями хозяйничающие в Ясной Поляне, потомки Л. Н. Толстого — волею которых сюда по-прежнему тащится и толпа, и суета, и спиртное, и куренье, и жраньё!.. Весенне-летний период обращён ими в почти беспрерывный «семейный праздник» — но не на свои, семейные, денежки, а на бюджетные, жадно стяжаемые ими из бюджета и грантовых фондов путинской России! На деньги из кровавой лохани, такой, как фонд бандита Потанина — делается всё то, чего не мог бы одобрить, благословить Толстой, и в особенности не захотел бы видеть у себя, в Ясной Поляне!

    При этом старая ленинградская проститутка Катька Минаева (в замужестве, к сожалению, Толстая), муженёк её Вовочка, родня и дружки — по прежнему считают чужими в Ясной Поляне ДУХОВНО БЛИЗКИХ людей. Совсем как недостойный сын Толстого Андрей Львович, не преминувший, нажравшись кушаний и вина, осквернить своей пьяной репликой и пространство мировой скорби у гроба своего отца. Гольденвейзер рассказывает:

   «Я в последний раз поцеловал холодный лоб и руку Л. Н. и стал у притолоки входной двери, ожидая, пока закроют крышку гроба, чтобы до последней минуты видеть дорогое мне лицо. Двое крестьян держали наготове крышку.

   В комнату вошли Софья Андреевна и дети Л. Н. и стали прощаться.

  Я стоял, как в полусне, как вдруг услыхал грубый и громкий окрик Андрея Львовича:

— Разве вы, Александр Борисович, не видите, что сейчас прощаются родные, и посторонним тут не место!

Стоявший рядом с ним Сергей Львович остановил его и сказал:

  — Что ты, Андрюша, разве Александр Борисович посторонний?

  Я посмотрел в последний раз на Л. Н. и вышел…» (С. 367 – 368).

   В примечании:

   «Перед телом Л. Н-ча Андрей Львович — сын его, был, разумеется, гораздо более “посторонним”, чем я… Его грубая выходка была ужасна. Его слова ударили меня почти физической болью, а я ли не привык к грубости братьев Толстых…» (Там же. С. 368).

    «Достойные» берсята старой Берсихи, то есть — Софьи Толстой!.. Позволившей себе, как мы упомянули выше, не менее грубую и резкую выходку в Астапово, у остывающего тела Льва Николаевича.

   Палачи Толстого вволю покуражились — и в Астапово при его кончине, и в Ясной Поляне — при прощании и на похоронах. Впрочем, помимо Льва Львовича, отсидевшегося за границей, не было на похоронах ещё одного из палачей Толстого, и самого активного, самого виноватого, практически прямого убийцы: ЧЕРТКОВА. Тот собрал «своих», включая чету Гольденвейзеров, в своём доме в Телятенках в вечер 9-го ноября. Зачем-то, в качестве панихиды, предложил читать вслух непростую даже для обычного чтения, философскую статью Льва Николаевича «Зелёная палочка». Вскоре Гольденвейзер с женой ощутили себя в доме Черткова столь же тяжело и мучительно, как до того — с Софьей Толстой и детками её в яснополянском доме (Там же. С. 369. Примечание). Они не остались на ночлег в этой морально удушливой обстановке, а поспешили на станцию Щёкино, где и провели время до обратного поезда — скорее домой, в Москву!

   Последнее посещение Телятенок и Ясной Поляны Александр Борисович и Анна Алексеевна Гольденвейзеры предприняли в декабре 1910 г., 6-го числа. Атмосфера злой душегубки в Ясной Поляне к этому времени развеялась, сменившись депрессивной — как бывает в доме, где продолжают жить соучастники дрянного дела, преступления, навредившие своим поступком и себе, и общему благополучию, уюту в доме. Но интеллигентная чета всё же не захотела останавливаться ни в одном из навсегда зачумлённых для них домов: ни в Ясной Поляне, ни у Черткова. Они остановились в одной из тульских гостиниц, откуда выехали извозчиком до Ясной Поляны:

    «Шестого днём мы отправились на могилу Л. Н. Там встретили Софью Андреевну и Татьяну Львовну. Мы пошли с ними в дом. Мне хотелось побывать ещё раз в доме Л. Н….

   Софья Андреевна встретила нас довольно приветливо.
 
   Говоря со мной, она сказала, что после праздников, 15-20 января поедет в Москву и передаст Александре Львовне все находящиеся в Историческом музее рукописи Л. Н.

   — Я ей всё отдам. Разве мне теперь что-нибудь нужно?!

   Я пошёл в кабинет Л. Н. Софья Андреевна пошла со мной.
Всё осталось, как было, — только лежали серебряные венки, которые Софья Андреевна боялась оставить внизу, где хранились все остальные венки.

   Я постоял в кабинете, потом прошёл к Л. Н. в спальню. Когда я выходил оттуда, Софья Андреевна на пороге остановила меня…

   Я никогда не забуду её лица и всей фигуры!

   Она дрожащим, прерывающимся голосом стала говорить:

  — Что со мной было! Что со мной было! Как я могла это сделать?! Я сама не знаю, что со мной было… Александр Борисович, если бы вы знали, что я переживаю! Эти ужасные ночи!.. Как я могла дойти до такого ослепления?!.. Ведь я его убила!..

  Она вся дрожала и плакала…

  Я понял весь ужас её душевного состояния. Я знал, что в эту минуту она была вполне искренна, и мне было глубоко её жаль, жаль её больную страдающую душу. Я знаю, что, несмотря на все ужасные слова, которые она говорила и без сомнения будет говорить и впредь, ей должно быть мучительно тяжело, хотя бы когда она остаётся наедине с собою…

  Выйдя через маленькую гостиную в канцелярию, я не выдержал и долго плакал, сидя там один в углу…

  С тех пор я не был в яснополянском доме» (С. 369 – 370).

  Завершающее примечание А. Б. Гольденвейзера, как и другие — позднее, 1929 года:

   «Софья Андреевна совершенно спокойно и уверенно говорила о том, что передаст Александре Львовне все рукописи. Нашлись советчики, которые разубедили её. Вскоре начались вокруг рукописей Л. Н-ча тяжёлые недоразумения, в результате которых почти ничего не напечатано до сих пор, хотя прошло с тех пор 19 лет» (Там же. С. 370).

   Этот вопрос разрешился нескоро и тяжело — лишь начавшейся в конце 1920-х гг., с участием В. Г. Черткова и многих близких Александре Львовне лиц, но уже без личного участия, публикацией Полного (Юбилейного) собрания сочинений Л. Н. Толстого.


                ============


                ЗАКЛЮЧЕНИЕ

   В работе «Христианское учение» Лев Николаевич Толстой развивает стройную, как геометрический чертёж, этическую теорию о том, что «грехи, соблазны и суеверия» человека могут множиться или, напротив, усилием человека, побеждаться, уменьшаться в нём.

   В реальной жизни, к сожалению или счастью — всё не так схематично. Мир приговорён человеком, а человек — грехом. Всё, что возможно, это усилия, направленные на то, чтобы НЕ ДЕЛАТЬСЯ ХУЖЕ.  Обители хоть относительной чистоты от пороков мира и века сего — люди и малые общности таковых — по-прежнему подобны оазисам в пустыне. Одним из них могла бы стать Ясная Поляна…

   МОГЛА БЫ — окажись супруга Толстого, дети и потомки достойными его единомышленниками!  И если дети и супруга по-разному хотя бы стремились понять и поддержать уважаемого ими отца, то современные, живущие в России потомки, научившиеся (как Владимир и Екатерина Толстые, директора Музея в разные годы) только научились красиво, словообильно ВРАТЬ о своей близости к Толстому как исповеднику учения Евангелий, исповеднику Христа. Но по стареющим у тех же Катеньки и Вовочки рожам, на которых с возрастом проступили некоторые характеристические черты, да по паразитам деткам — как раз хорошо видна родовая (толстовского рода) моральная деградация. Отнюдь не свойственная ещё, в такой степени, не только многоталантливой и трудолюбивой Софье Андреевне Толстой, жене писателя и спасительнице его наследия, не исключая Ясной Поляны, не только совестливым, умным и трудолюбивым, в разной степени близким к отцу его дочерям, но даже и сыновьям, откровенно оппонировавшим отцу и защищавшим привлекательные для них лжи мира и века сего.

   И если искренний и близкий по вере Льву Николаевичу человек, музыкант Александр Борисович Гольденвейзер представляет нам семейство писателя на пути его оскудения сердцем, приведшего Толстого к драме ухода и освобождения, а семейство — к трагедии потери того, кто придавал им значение и смысл, превыше собственной их ничтожности, то НАСКОЛЬКО ж менее имеют право распоряжаться природным и духовным заповедным пространством Ясной Поляны ТЕПЕРЕШНИЕ, во всех смыслах слова ОТДАЛЁННЫЕ потомки Толстого! Устраивающие здесь, за немалые деньги из бюджетки и грантов, сборища себе подобных: фестивали, концерты, разнообразные посиделки… Насилующие не понимаемую ими ДУШУ духовной и творческой обители писателя и христианина. А разросшейся подлой коррупционной системой доступа к штатной работе и карьерному продвижению — десятки лет повторяющие драму изгнания Толстого в отношении тех, кто в наши дни истинно любит и понимает его, но не связаны с семейкой потомков КУМОВСТВОМ или иным подлым БЛАТОМ!

   Если атмосфера в семействе Толстых в 1900-е годы характеристична для ТОЙ эпохи секулярного безверия, цинизма и культурного декаданса, то, например, участь Ясной Поляны под большевиками, когда из неё и из Советской России бежала ВЕСЬМА храбрая, терпеливая и «толстокожая» младшая дочь Толстого Александра Львовна, мечтавшая как раз, в отношении Ясной Поляны, о всемирной по влиянию и значению христианской общине «львят» Толстого-христианина — в не меньшей степени характеризует конец 1920-х. А современный парк развлечений, ежегодного «пира во время войны» — участь Ясной Поляны в путинской России, под управлением современных моральных амёб, послушных исполнителей воли преступного государства.

   Столетие с лишком назад Ясная Поляна была навсегда и справедливо отобрана у грызшихся за папино наследство деток — но, к сожалению, лишь для того, чтобы стать одним из центров коммуняцкой пропаганды. В постсоветское же время, воспользовавшись экономическим крахом в стране, волею ельцинской власти здесь стали распоряжаться люди ещё более чуждые, чем любой из сыновей Толстого. Не желая, что было бы справедливо, доживать свой век в родной ему Москве, В. И. Толстой устроил здесь «гостеприимную» семейную (ЕГО, Вовочки, семейства!) усадьбу —  удобно и приятно для семейки финансируемую из госбюджета! Это несмотря на то, что жена Толстого настойчиво, два десятилетия, выманивала его жить с семьёй в Москве — где, по справедливости, а именно в Хамовнической усадьбе, и должна бы быть образцовая «усадьба семейства Толстых». Где сам предпочитали зимовать, учиться, работать, делать карьеры, откуда сыночки мотались за границу… Но в Хамовниках Вовочке и Катеньке с детками не так было бы удобно: там нельзя выстроить рядом с мемориальными землями себе хоромы, какие Вовочка возвёл себе в Ясной Поляне! Только ОЧЕНЬ дорогая квартира — среди вони и шума мегаполиса…

   ВОТ основание для СОВРЕМЕННОЙ ДРАМЫ Ясной Поляны и духовного в ней наследия Толстого-христианина! На первое, на Ясную Поляну, НАВСЕГДА УТРАТИЛИ МОРАЛЬНОЕ ПРАВО ещё члены семьи писателя — доведшие его до тяжёлого смертного шага… и НИКОГДА НЕ ИМЕЛИ ЭТОГО ПРАВА ТЕПЕРЕШНИЕ ПОТОМКИ. Уже потому, что ВТОРОЕ, именно чистая евангельская вера Льва Николаевича — для них нечто ВНЕШНЕЕ, из списка «чудачеств гения», непонимаемое, а в той мере и степени, в которой понимаемо — сознательно отрицаемое. Ради того, чтобы сыночек Вовочкин торговал сидром с брендом Ясной Поляны, а жена сыночка — прописалась в кинорежиссёры…

  Именно эта подпутинская, рашистская, русско-фашистская сволочь реанимировала в начале XXI столетия старые мифы — об «идеальной жене», которой-де только-то и не удалось справиться со слишком своенравным гением мужем, и о «соглядатаях Черткова», сознательно стремившихся напакостить семье. Совершенно не стремясь обелять действительно зловредного характером и тщеславного Владимира Григорьевича Черткова, многолетнего друга писателя — мы позволили себе уже неоднократно, в предыдущих наших публикациях, поставить под сомнение: 1) чистоту от тех же “чертковских” пороков жены писателя, Софьи Андреевны Толстой; 2) порочность и злонамеренность общего с Чертковым и Толстым окружения — в том числе и Александра Борисовича Гольденвейзера (ведь термин “соглядатай” априори эмотивно окрашен и имеет семантическую коннотацию как раз соучастия в пороке и злодействе); и 3) постоянную “зависимость” Толстого от Черткова, доходившую якобы до действий его во вред близким людям и в угоду прихотям тщеславного деспота.

   Дневниковые записи Александра Борисовича в 1910 году, часто подтверждаемые другими источниками, представляют нам совершенно иную картину. Толстой вступает в ЛЮБОВНУЮ борьбу с теми ужасающими нервными состояниями, которые всё более часто и резко захлёстывали любимую жену — и, чтобы успокоить больную женщину, жертвовал общением с близкими ему и дорогими людьми. На определённом этапе терпения и сил ему не достало… В прощальном письме жене Толстой напоминает о давних своих размышлениях и планах по поводу удаления от семьи — но непосредственным толчком к уходу были не они, а тяжёлая атмосфера в родном его доме.