Венский маятник 2. Часть 4

Книга вторая. «Венский маятник 2»


Часть 4. Осень большого маятника


Глава 1. Дунайский зной и возвращение из Поднебесной. Буда-Пешт, август 1901 года

Август тысяча девятьсот первого года выдался в Венгрии на редкость знойным и безветренным. Над широкой гладью Дуная, разделявшего холмистую, утопающую в садах Буду и шумный, деловой Пешт, с утра до позднего вечера стояло густое золотистое марево. Раскаленные каменные парапеты набережной Корсо, мостовые проспекта Андраши, высокий купол и кружевные шпили нового, еще достраивавшегося здания венгерского парламента излучали сухой жар, и только с наступлением сумерек с Будайских гор спускалась долгожданная речная прохлада, приносившая запах лип, речной воды и жареных каштанов из прибрежных трактиров.

В прохладном, затененном полотняными маркизами кабинете Императорского Российского генерального консульства в Буда-Пеште коллежский асессор Константин Евгеньевич Бюцов разбирал утреннюю дипломатическую почту, доставленную из Вены. Минувшие два месяца после его июньской поездки в Белград и Фиуме прошли в размеренной, внешне спокойной консульской работе: торговые суда под русским, сербским и венгерским флагами исправно шли через Килийское гирло, в Белграде после дарования Апрельской конституции и отрезвляющих разговоров в Конаке и на валах Калемегдана царило хрупкое затишье, а на адриатических пристанях Фиуме не было замечено ни одного подозрительного груза.

И все же опытный слух дипломата улавливал в этой августовской тишине глухое, нарастающее гудение приближающейся европейской осени. Газеты в Вене, Буда-Пеште, Берлине и Париже пестрели сообщениями о предстоящем в сентябре большом визите русского Императора Николая II во Францию — на морской смотр в Дюнкерке и грандиозные армейские маневры в Реймсе, — и чем ближе подходил сентябрь, тем нервознее становился тон венских и берлинских обозревателей.

Около полудня дверь кабинета приоткрылась, и дежурный чиновник доложил о прибытии гостя из Вены. Секунду спустя на пороге выросла высокая, статная фигура в легком светло-сером дорожном сюртуке штатского покроя, из-под которого, однако, безошибочно угадывалась безупречная выправка русского гвардейского офицера.

— Павел Николаевич! Какими судьбами в наших пештских краях?! — воскликнул Бюцов, поднимаясь из-за стола с искренней радостью и шагая навстречу вошедшему.

Полковник Генерального штаба и флигель-адъютант князь Павел Николаевич Енгалычев — загоревший до бронзы, чуть похудевший, но по-прежнему подтянутый и энергичный — крепко сжал обе руки давнего товарища:

— Прямо из Порт-Артура через Сибирь и Петербург, Костя! Две недели назад я сдал дела при бывшей главной квартире Вальдерзее в Пекине, переговорил в Порт-Артуре с вице-адмиралом Алексеевым и Коростовцом, доложился в Петербурге военному министру Куропаткину и графу Ламздорфу и вот теперь следую к своему постоянному месту службы — военным агентом при нашем посольстве в Берлине. По пути я на два дня заехал в Вену, чтобы лично передать графу Петру Алексеевичу Капнисту и барону Будбергу закрытые пакеты с Певческого моста и согласовать с ними обмен сведениями между Берлином и Веной. Там они и уговорили меня сделать небольшой крюк в Буда-Пешт, чтобы повидать тебя и свести воедино все наши азиатские и европейские наблюдения.

Вечером того же дня, когда полуденный зной наконец спал и над Дунаем зажглись цепочки газовых фонарей на Цепном мосту Сеченьи, друзья устроились за угловым столиком на открытой деревянной террасе старинного рыбного трактира на будайском берегу, у самого подножия Крепостной горы. Над головами шелестели ветви старых платанов, внизу тихо плескалась темная речная вода, а на противоположном пештском берегу сияли огнями набережная и фасады роскошных отелей.

Пока официант в расшитой венгерской жилетке подавал дымящуюся уху из дунайского карпа — знаменитый мадьярский халасле — и графин холодного белого токайского вина, Енгалычев вполголоса делился тем, чем завершилась его китайская командировка.

— Знаешь, Костя, твой весенний разговор в Запретном городе с германским посланником бароном Муммом и австрийцем бароном Циканном возымел куда большее действие, чем мы тогда думали, — начал полковник, расправляя усы. — Увидев, что Петербург не поддался на маньчжурскую провокацию и не снял ни одного полка с австрийской и германской границ, Берлин резко сменил пластинку. Фельдмаршал Вальдерзее еще в июне свернул свою главную квартиру в Пекине и отбыл в Европу, а барон Мумм вместе с остальными посланниками уже почти согласовал с Ли Хунчжаном и принцем Цином текст Заключительного протокола с Китаем — его подпишут в первых числах сентября.

— Казалось бы, вот и развязка китайской смуты, — заметил Бюцов, отпивая глоток холодного вина. — Но по твоему лицу я вижу, Павел Николаевич, что спокойствия в Пекине и Порт-Артуре не прибавилось.

— Ни на грош, Костя, — нахмурился Енгалычев. — Пока мы закрывали одну дверь на Балканах и в Печилийской провинции, в Лондоне и Токио почти достроили новую стену против нас. Перед самым моим отъездом из Порт-Артура туда пришло секретное донесение от Извольского и нашего морского агента лейтенанта Русина из Токио. В Японии пал умеренный кабинет старого маркиза Ито Хиробуми, который еще пытался договориться с Петербургом о разделе сфер влияния в Маньчжурии и Корее. Новое правительство возглавил генерал граф Кацура Таро — прямой ставленник фельдмаршала Ямагаты и военной партии! И едва Кацура занял кресло премьера, как в Лондоне японский посланник барон Хаяси при негласном посредничестве немцев начал с британским министром иностранных дел лордом Лансдауном уже не просто зондаж, а постатейное обсуждение официального англо-японского военного союза!

Бюцов медленно поставил бокал на стол. В вечерней тишине над Дунаем эти слова прозвучали как далекий раскат грома.

— Значит, наши весенние опасения в пекинской миссии оправдываются в точности, — тихо проговорил Константин Евгеньевич. — Англия, увязшая в Южной Африке, нашла себе на Дальнем Востоке вооруженного кулака против России. А в нашем собственном Петербурге, надо полагать, все по-прежнему?

— В Петербурге, увы, лебедь, рак и щука, — горько усмехнулся полковник. — Министр финансов Сергей Юльевич Витте настаивает на скорейшем выводе наших войск из Маньчжурии, надеясь умиротворить англичан и японцев и сохранить Китайско-Восточную железную дорогу как чисто торговое предприятие. Военный министр Куропаткин и вице-адмирал Алексеев в Порт-Артуре, напротив, убеждены, что без твердых гарантий со стороны Пекина выводить войска нельзя, иначе японцы через Корею войдут в Южную Маньчжурию раньше, чем мы успеем достроить порт Дальний и укрепить Порт-Артур. А тем временем в Берлине и Вене только потирают руки: здесь прекрасно понимают, что через два-три года Россия может оказаться связанной на Тихом океане тяжелейшей войной с Японией!

Бюцов задумчиво посмотрел на огни Цепного моста, по которому с глухим перестуком катили ночные конки и экипажи.

— И именно к этому моменту, Павел Николаевич, готовятся и здесь, на Дунае, — негромко сказал он. — В июне мне удалось остановить взрыв в Белграде. Король Александр после нашей аудиенции с посланником Чарыковым притих и не трогает вопроса о престолонаследии, а поручик Димитриевич и его товарищи, увидев доказательства того, что за их женевскими и землунскими деньгами стояла австрийская разведка, отложили выступление. Но это лишь передышка. Сербское общество не простит королеве Драге весеннего позора, а в Вене на Баллхаусплац и в генеральном штабе ждут лишь часа, когда у России окажутся связаны руки на Дальнем Востоке.

— И в самой Европе наступает решающая осень, — добавил Енгалычев, понизив голос, хотя за соседними столиками никого не было. — В Петербурге мне дали понять, что нынешний сентябрьский визит Государя Императора во Францию — не простая парадная поездка. Слишком многое зашаталось в европейском равновесии: Германия строит огромный океанский флот и рвется на Ближний Восток со своей Багдадской железной дорогой; Австро-Венгрия и Италия тайно грызутся из-за Албании и Адриатики; Британия ищет союза с Японией. Поэтому в Париже и Компьене граф Владимир Николаевич Ламздорф намерен не только подтвердить нерушимость русско-французского союза, но и провести серию закрытых консультаций по Балканам, Ближнему Востоку и Китаю.

Бюцов едва заметно улыбнулся и достал из внутреннего кармана сюртука запечатанный конверт с печатью императорского посольства в Вене, полученный им сегодня утром.

— Похоже, Павел Николаевич, нам снова предстоит оказаться рядом быстрее, чем мы думали, — сказал Константин Евгеньевич. — Сегодня с утренней венской почтой граф Капнист прислал мне предписание из Петербурга: в первых числах сентября я и мой зять Сергей Дмитриевич Боткин из Берна вызываемся в Париж и Компьень для временного усиления походной канцелярии министра иностранных дел на время пребывания Его Императорского Величества во Франции — в качестве референтов по дунайско-балканским и дальневосточным делам!

Князь Енгалычев рассмеялся и поднял бокал токайского:

— Ну что ж, Костя, значит, после Пекина и Белграда нас ждет осенний Париж и Компьень! Я из Берлина тоже буду направлен на французские маневры в составе русской военной свиты при Государе. За то, чтобы и на берегах Сены нам хватило трезвой головы распутать те узлы, которые завязывают сегодня в Лондоне, Берлине и Вене!

Они чокнулись тонкими хрустальными бокалами. Внизу, под террасой, тихо и величаво нес свои темные воды Дунай, разделяя огни двух половинок венгерской столицы, а впереди уже брезжила решающая осень тысяча девятьсот первого года, способная определить расстановку сил в Европе на целое десятилетие вперед.


Глава 2. Компьенский лес и особняк на улице Гренель, сентябрь 1901 года

Сентябрь тысяча девятьсот первого года во Франции выдался прозрачным, прохладным и по-осеннему торжественным. Вековой Компьенский лес к северо-востоку от Парижа только начинал трогать первой позолотой вершины дубов и буков; по утрам над аллеями парка стелился легкий серебристый туман, пахнущий прелой листвой и влажным мхом, а к полудню проглядывало неяркое северное солнце, заливая мягким светом строгий классический фасад Компьенского дворца — любимой загородной резиденции французских королей и императоров.

На несколько осенних дней этот тихий провинциальный дворец превратился в политическую столицу Европы. После торжественной встречи императорской яхты «Штандарт» на рейде Дюнкерка, блестящего морского смотра и грандиозных армейских маневров на полях под Реймсом, где сто пятьдесят тысяч французских солдат прошли церемониальным маршем перед русским Императором Николаем II и президентом Французской Республики Эмилем Лубе, весь высочайший двор, французские министры и свиты расположились в Компьене.

В правом крыле дворца, в светлых покоях с высокими окнами, выходившими в регулярный дворцовый парк, разместилась походная канцелярия российского министра иностранных дел графа Владимира Николаевича Ламздорфа. Здесь с раннего утра до поздней ночи не смолкал шелест бумаг, стрекотали телеграфные аппараты, связывавшие Компьень с Петербургом, Веной, Берлином, Константинополем и Пекином, а курьеры в темно-зеленых сюртуках сменяли друг друга у дверей министра.

За большим столом у среднего окна, заваленным шифрованными сводками, справками и картами, плечом к плечу работали двое давних товарищей и родственников — вызванный из Буда-Пешта коллежский асессор Константин Евгеньевич Бюцов и прибывший из Берна второй секретарь швейцарской миссии надворный советник Сергей Дмитриевич Боткин. Оба были прикомандированы к походной канцелярии министра по личному распоряжению графа Ламздорфа — в качестве молодых, но уже прошедших серьезную школу референтов по дунайско-балканским, швейцарским и дальневосточным вопросам.

К вечеру пятого сентября по старому стилю — восемнадцатого по европейскому календарю, — когда государь с императрицей и президентом Лубе отправились на парадный спектакль в дворцовый театр, в рабочую комнату походной канцелярии заглянул невысокий, сухощавый человек с седеющими висками, тонким, чуть усталым лицом кабинетного дипломата и внимательными, умными глазами. Это был сам министр иностранных дел граф Владимир Николаевич Ламздорф, в черном фраке с лентой ордена Почетного легиона.

Бюцов и Боткин мгновенно поднялись из-за стола, но министр мягким жестом остановил их:

— Сидите, господа, не трудитесь вставать. Я зашел лишь на пять минут — поблагодарить вас за сводную записку по австро-венгерским и балканским делам и за справку по выполнению пекинского протокола. Только что я закончил продолжительную беседу с господином Делькассе, и ваши соображения оказались как нельзя более кстати.

Граф Ламздорф присел на край кресла у стола и негромко, с той спокойной доверительностью, которой он отличался в общении с проверенными сотрудниками ведомства, поделился результатами компьенских переговоров:

— Французский кабинет настроен в высшей степени дружелюбно, но вместе с тем трезво. Господин Делькассе открыл мне одну весьма любопытную тайну парижской дипломатии: Франция на протяжении последних месяцев ведет негласные переговоры с Римом. Итальянцы все больше раздражены хозяйничаньем Австро-Венгрии на восточном берегу Адриатики и в Албании — именно тем самым соперничеством в Скутари и Дураццо, о котором вы, Константин Евгеньевич, упоминали в своей июньской записке из Фиуме. Италия готова гарантировать Франции свой строгий нейтралитет в случае европейского осложнения в обмен на французское согласие не мешать итальянским видам на Триполитанию в Северной Африке.

Боткин и Бюцов переглянулись: на их глазах в громоздком здании Тройственного союза Германии, Австро-Венгрии и Италии появлялась первая глубокая трещина.

— Но есть и другая сторона, господа, — продолжал граф Ламздорф, слегка нахмурившись. — В вопросах Дальнего Востока Делькассе держится крайне осторожно. Франция с радостью поддержала нас при подписании Заключительного протокола в Пекине двадцать пятого августа и готова предоставить нам новые займы на парижской бирже для завершения Сибирской и Маньчжурской железных дорог. Однако французский министр прямо дал понять, что если на Тихом океане дело дойдет до открытого столкновения России с Японией и Великобританией, Франция не сможет рисковать своим флотом против британской эскадры. Это лишний раз подтверждает ваш весенний пекинский вывод: на Дальнем Востоке нам нужно не затягивать военную оккупацию Маньчжурии, а искать разумный компромисс с Китаем, чтобы не дать Лондону и Токио предлога сомкнуться против нас.

Министр поднялся, попрощался с обоими дипломатами и добавил:

— Завтра утром я отбываю с Его Величеством обратно в Россию через Киль. Вам же обоим я разрешаю заехать на два дня в Париж — сдать дубликаты компьенских бумаг в архив нашего посольства на улице Гренель князю Льву Павловичу Урусову и немного отдохнуть перед возвращением к местам вашей службы. Ваше присутствие в Буда-Пеште, Константин Евгеньевич, как и работа Сергея Дмитриевича в Берне, сейчас для нас на вес золота: Дунайский и Балканский узлы остаются в центре внимания министерства, а ваши труды последнего года мы в Петербурге не забудем — к ближайшему высокоторжественному дню я непременно представлю вас к награде и следующему чину.»

________________________________________

Через два дня, в теплый, солнечный парижский полдень, Бюцов и Боткин сдали запечатанные сургучом пакеты в канцелярию Императорского Российского посольства на улице Гренель — в старинном аристократическом особняке Отель д’Эстре в предместье Сен-Жермен, где еще со времен Екатерины Великой располагалось русское дипломатическое представительство во Франции.

Посол действительный тайный советник князь Лев Павлович Урусов, седовласый, величественный вельможа старой дипломатической школы, любезно принял обоих молодых коллег, угостил их прекрасным утренним шоколадом и отпустил со словами, что после компьенской лихорадки Париж принадлежит им.

На выходе из ворот посольского двора на улицу Гренель друзей ждал приятный сюрприз: у тротуара стояла открытая наемная коляска, из которой им весело махал рукой стройный мужчина в безупречно сшитом светло-сером парижском костюме и котелке. Это был полковник князь Павел Николаевич Енгалычев, освободившийся накануне от обязанностей при военной свите после реймсских маневров и задержавшийся в Париже перед возвращением в Берлин.

— Ну наконец-то! — воскликнул Енгалычев, пожимая руки обоим. — Я уж думал, граф Ламздорф увез вас с собой прямо в Петербург! Садитесь, господа дипломаты: сегодня никаких шифровок, никаких турецких винтов и никаких тяньцзиньских счетов! Едем завтракать на Большие бульвары, а потом пройдемся по Сене и Тюильри.

Париж осени тысяча девятьсот первого года еще жил отголосками недавней Всемирной выставки и только что отгремевших русско-французских торжеств. На балконах домов вдоль улицы Риволи и площади Согласия все еще висели русские трехцветные и французские сине-бело-красные флаги, у газетных киосков расхватывали иллюстрированные журналы с гравюрами реймсского парада и портретами русской императорской четы, а на террасах кофеен у Оперы звенели бокалы и звучала оживленная, певучая парижская речь.

Устроившись на открытой террасе уютного ресторана на бульваре Капуцинок, друзья впервые за долгие месяцы могли спокойно, без спешки и оглядки на курьерские поезда, поговорить о том, что принес им этот бурный, переломный первый год нового столетия.

— Подумать только, господа, — негромко сказал Сергей Дмитриевич Боткин, глядя на каштаны, ронявшие первые желтые листья на парижский тротуар. — Всего год назад, прошлой осенью, мы с вами спорили о лоцманских сборах в Галаце и ловили контрабанду в Базеле и Берне. Тогда казалось, что весь мир умещается между Дунаем и Альпами.

— А за один год, Сережа, мы успели заглянуть и за Великую Китайскую стену, и на берега Савы, и в Адриатику, и вот теперь — на берега Сены, — отозвался Бюцов, с легкой улыбкой вертя в пальцах тонкую ножку бокала с бургундским. — И знаете, что самое главное во всем этом круговороте? Мы увидели, как устроена современная мировая политика на самом деле. Ни одна держава сегодня не действует в одиночку. Берлин подталкивает Лондон к союзу с Токио; Вена греет руки на белградских интригах, прикрываясь швейцарскими банками; Италия тайком от Вены торгуется с Парижем о Триполи и Албании; а Франция дает нам золотые займы на Сибирскую дорогу, но предупреждает, что на Тихом океане против английского флота она нам не помощник.

Князь Енгалычев кивнул, становясь серьезным:

— Через три дня я возвращаюсь в Берлин, в наше посольство на Унтер-ден-Линден. И могу сказать вам как военный: после реймсских маневров в берлинском генеральном штабе прибавилось уважения к французской армии и к нашему союзу. На ближайшие два-три года большая война в Европе отодвинута — ни Германия, ни Австро-Венгрия не рискнут бросить вызов России и Франции одновременно. Но главный удар, Костя, готовится не на Рейне и даже не на Дунае. Он готовится на берегах Желтого и Японского морей — там, где в Порт-Артуре и Маньчжурии мы все еще спорим сами с собой, в то время как в Лондоне и Токио уже дописывают последние статьи союзного договора.

— А когда там грянет первый выстрел, — тихо добавил Бюцов, глядя на оживленную толпу парижского бульвара, — эхо его немедленно прокатится по всему Дунаю, от Буда-Пешта до Белграда и Константинополя.

Они помолчали, каждый думая о предстоящей зиме и новых дорогах службы. Но в этом молчании не было ни растерянности, ни тревоги: за плечами каждого из них стоял огромный, выстраданный опыт, верная дружба и ясное понимание того, что пока на постах от Берна и Берлина до Буда-Пешта, Белграда и Петербурга стоят люди, способные видеть скрытую механику мировой политики, у России всегда будет шанс переиграть соперников до того, как заговорят пушки.


Глава 3. Октябрьские тучи над Моравой: Ниш, октябрь 1901 года

Октябрь тысяча девятьсот первого года принес в Венгрию затяжные осенние дожди и ранние холодные туманы, по утрам плотно укутывавшие острова на Дунае и холмы старой Буды. После праздничного, залитого осенним солнцем Компьена и шумных парижских бульваров Буда-Пешт встретил коллежского асессора Константина Евгеньевича Бюцова промозглой сыростью, шелестом мокрых желтых листьев в городском парке Варошлигет и ожесточенными спорами в венгерском парламенте.

Едва Бюцов успел разобрать накопившиеся за время французской командировки текущие консульские бумаги, как из Вены от посла графа Петра Алексеевича Капниста пришел закрытый пакет, пересланный по дипломатической почте из Белграда от посланника Николая Валериановича Чарыкова.

Внутри находилась копия обстоятельного, тревожного донесения российского консула в южносербском городе Нише — коллежского советника Степана Ивановича Чахотина.

За двадцать три года, прошедшие после Берлинского конгресса, древний Ниш, стоявший на слиянии рек Нишавы и Южной Моравы, превратился в главный южный форпост Сербского королевства. Всего в нескольких часах езды от него проходила граница с Османской империей — с Косовским вилайетом и Македонией, где под властью султана Абдул-Хамида II оставались сотни тысяч православных сербов и болгар. Именно через Ниш проходила единственная железнодорожная магистраль, связывавшая Центральную Европу и Белград с Салониками и Константинополем, и именно сюда, в здание Императорского Российского консульства на берегу Нишавы, стекались все нити из неспокойной Старой Сербии.

Из донесения Чахотина следовало, что с конца лета в Косовском вилайете — особенно в округах Ибарского Колашина, Приштины и Печи — разгорелся настоящий пожар. Под предлогом розыска спрятанного сербскими крестьянами оружия турецкие власти и вооруженные албанские отряды во главе с влиятельными местными беями и предводителем косовских арнаутов Исой Болетинацем устроили повальные обыски, грабежи и расправы. Сотни запуганных, разоренных сербских семей бросали дома и скот и бежали через горные перевалы на север, в Ниш, наполняя город отчаянием и гневом.

В самой Сербии, едва оправившейся от весеннего дворцового скандала, поднялась буря. Белградские и нишские газеты требовали от короля Александра I немедленно двинуть дивизии к турецкой границе на защиту соплеменников; молодые офицеры нишского гарнизона открыто точили сабли; а на улицах Белграда и Ниша снова зазвучали проклятия в адрес робкого правительства, не смеющего вступиться за Косово.

И вот в этом-то пограничном пожаре опытный взгляд консула Чахотина уловил знакомый почерк северного соседа. На границе между Косовским вилайетом и австрийским гарнизоном в Новопазарском санджаке, а также в Ускюбе — как тогда называли Скопье — и Призрене необычайную активность развили австро-венгерские консулы и военные агенты. По сведениям нишского консульства, именно они снабжали албанских вождей деньгами и негласно внушали турецким пашам, будто Россия занята в Маньчжурии и не двинется с места, если турки и албанцы «проучат» косовских сербов.

Расчет Вены был прозрачен и безжалостен: если сербская армия не выдержит и перейдет османскую границу, начнется сербско-турецкая война; обескровленная Сербия неизбежно потерпит поражение или окажется на краю гибели — и тогда Австро-Венгрия под видом «спасения христианского населения и восстановления порядка на Балканах» введет свои корпуса в долину Моравы и займет всю Сербию вплоть до Ниша!

Прочитав приписку графа Капниста, Бюцов без колебаний начал собираться в дорогу. Посол просил его под официальным предлогом согласования осенних хлебных тарифов и отправки первой партии сербского зерна вниз по Дунаю к Килийскому гирлу проехать через Белград прямо в Ниш, встретиться там со Степаном Ивановичем Чахотиным, оценить обстановку на сербско-османской границе и помочь белградской миссии удержать короля Александра и сербское общество от рокового шага.

________________________________________

Через трое суток, сделав короткую остановку в Белграде для свидания с посланником Николаем Валериановичем Чарыковым и секретарем миссии Павлом Борисовичем Мансуровым, Константин Евгеньевич в серое, ветреное октябрьское утро сошел на перрон вокзала в Нише.

Город у подножия суровых, поросших бурым кустарником гор выглядел совсем иначе, чем европеизированный Белград или нарядный, блестящий Аграм. В Нише на каждом шагу дышала древняя, суровая балканская старина. Над мутновато-зелеными водами Нишавы возвышались массивные каменные стены турецкой крепости с тяжелыми Стамбульскими воротами; в узких кривых улочках старой чаршии стучали молотки медников и жестянщиков, дымили жаровни с жареным на углях мясом, скрипели высокие деревянные арбы, запряженные медлительными серыми волами; а на восточной окраине города, словно мрачный каменный памятник вековой борьбы, стояла Челе-кула — знаменитая Башня черепов, сложенная турками после битвы на Чегаре.

В небольшом, уютном двухэтажном доме Императорского Российского консульства неподалеку от каменного моста через Нишаву Бюцова встретил сам хозяин — статский советник Степан Иванович Чахотин.

Коренастый, седеющий дипломат с крупными чертами лица, густыми усами с проседью и спокойными, чуть усталыми от бессонных ночей глазами человека, много лет прослужившего на самых горячих балканских постах, сердечно обнял петербургского гостя.

— Добро пожаловать в наши края, Константин Евгеньевич! — глуховатым баритоном произнес Чахотин, проводя Бюцова в скромный рабочий кабинет, где на столе рядом с самоваром громоздились связки прошений на сербском языке, карты Косовского вилайета и шифровальные тетради. — Признаться, я ждал кого-нибудь из Белграда, но приезд дипломата из Буда-Пешта и Вены — двойная удача. События здесь, на нашей границе, завязаны в один узел с тем, что делается на Дунае и на Баллхаусплац.

Словно в подтверждение его слов, с улицы, из-под окон консульства, донесся глухой гул человеческих голосов. Бюцов подошел к окну и раздвинул занавеску: у ворот консульского двора, тесно прижавшись друг к другу, стояли три десятка крестьянских подвод, груженных скудным домашним скарбом, сундуками и узлами. На телегах сидели закутанные в черные шерстяные платки женщины с заплаканными глазами и притихшие дети, а рядом в потертых суконных куртках и черных шапках-шайкачах хмуро курили самокрутки бородатые сербские крестьяне.

— Беженцы из Ибарского Колашина и окрестностей Вучитрна, — тихо проговорил Чахотин, встав рядом у окна. — Каждый день через границу у Мердаре и Преполца переходят десятки таких семей. Бегут в чем были, бросив и землю, и скот. И заметьте, Константин Евгеньевич: бегут они не в белградское министерство, а прямо сюда, под русский двуглавый орел, веря, что только белый царь защитит их от арнаутского ножа.

Вернувшись к столу, Чахотин развернул большую, испещренную пометками штабную карту Старой Сербии и Македонии.

— А теперь посмотрите, кто на самом деле дергает за ниточки в этом косовском пожаре, — продолжил консул, указывая карандашом на узкую полосу земли, вклинившуюся между Сербией и Черногорией. — Вот здесь, в Новопазарском санджаке, стоят австро-венгерские гарнизоны, введенные туда еще по Берлинскому трактату. А чуть южнее — в Ускюбе и Митровице — сидят австрийские консулы, которые ведут себя как настоящие наместники. Месяц назад через моих доверенных людей из числа сербских торговцев в Приштине и Скопье мне удалось перехватить сведения о том, что австрийский консул в Ускюбе Пара и его помощники открыто обхаживают албанских вождей — того же Ису Болетинаца — и раздают им австрийские дукаты, обещая покровительство Вены, если они очистят пограничную полосу от сербского населения!

Бюцов внимательно всмотрелся в карту:

— Помнится, еще в декабре прошлого года, когда мы со статским советником Иславиным в Фиуме вскрыли тайную отправку штайрских винтовок Манлихера для албанцев, было ясно, что Вена готовит на юге Сербии пороховой погреб. Тогда мы перекрыли им морской путь через Адриатику. Но они, похоже, перенесли ставку на сухопутную границу — из Боснии и Новопазарского санджака!

— Именно так, — кивнул Чахотин. — И цель у Вены двойная. Во-первых, стравить сербов с турками и албанцами, чтобы Сербия не смела и думать ни о выходе к Адриатическому морю, ни об объединении с Черногорией. Во-вторых, в Буда-Пеште и Вене сейчас идут тяжелые торги о новых таможенных тарифах, и венгерские землевладельцы готовы на все, лишь бы сорвать наше с вами дунайское соглашение, по которому сербский хлеб пойдет в Черное море через русское Килийское гирло в обход венгерских железных дорог. Если Сербия ввяжется сейчас в пограничную войну с Турцией, ни о каком мирном хлебном экспорте не будет и речи: страна разорится, в Белграде снова зашатается трон короля Александра, а австрийские полки из Землуна и Сараева перейдут границу «для умиротворения Балкан».

— А каково настроение в самом нишском гарнизоне и среди местных властей? — спросил Бюцов. — Неужели сербские генералы не видят этой ловушки?

— Старшие начальники видят и сдерживают войска изо всех сил, — ответил Степан Иванович. — Вчера у меня был командующий Моравской дивизией, человек рассудительный и преданный России. Он прямо сказал: «Если бы не слово русского посланника Чарыкова и не ваша, господин консул, помощь беженцам, мои капитаны и поручики уже позавчера ночью без приказа перешли бы границу у Куршумлии, чтобы отомстить за Колашин!» Но долго удерживать кипящий котел одними уговорами невозможно: нам нужны неопровержимые доказательства австрийского вмешательства в Косове, чтобы наш посол в Константинополе Иван Алексеевич Зиновьев мог надавить на султана Абдул-Хамида и заставить турецких пашей обуздать албанцев, а граф Капнист в Вене мог прижать к стенке графа Голуховского!

Бюцов задумчиво побарабанил пальцами по краю стола, сверяя цифры и названия на карте.

— Такие доказательства мы можем добыть, Степан Иванович, и причем весьма скоро, — негромко произнес он. — Посмотрите на железнодорожную ветку от Ниша через Вранье и Ускюб на Салоники. Все грузы, почтовые ящики и денежные переводы для австрийских консульств в Ускюбе и Митровице идут из Буда-Пешта и Вены транзитом именно через сербскую таможню здесь, в Нише, по дипломатическим и консульским ведомостям. Завтра же утром под предлогом проверки железнодорожных и речных тарифов для переброски сербского зерна с нишской станции к дунайским пристаням в Радуеваце и Кладове мы с вами заглянем в управление Нишской пограничной таможни и железнодорожной станции. Уверен, что среди «консульской корреспонденции» и «канцелярских грузов», следующих из Буда-Пешта в Ускюб, найдется немало любопытного!

Чахотин одобрительно улыбнулся, впервые за несколько дней почувствовав, что тяжелая ноша, давившая на него в одиночестве в этом пограничном углу, разделилась пополам:

— Превосходная мысль, Константин Евгеньевич! Начальник нишской таможни — человек надежный, старый сербский патриот, он нам с радостью покажет все транзитные описи без лишнего шума. А вечером, после таможни, мы примем депутацию старшин из колашинских беженцев — пусть они лично расскажут вам, от кого именно албанские беи в Вучитрне получали новые австрийские карабины. С такими показаниями и таможенными выписками у графа Капниста в Вене и у Зиновьева в Константинополе будут все козыри на руках!

За окном консульства сгущались ранние октябрьские сумерки. Над темными горами за Нишавой плыли тяжелые осенние тучи, но в скромном кабинете русского консула уже зажигалась яркая настольная лампа, и на карту Балканского полуострова ложился ровный, спокойный свет — верный знак того, что и эта тихая пограничная ловушка не останется без ответа.


Глава 4. Митиленский гром и венский ноябрь, ноябрь 1901 года

Ноябрь тысяча девятьсот первого года ворвался в Центральную Европу холодными, пронизывающими ветрами с предгорий Альп и серой, низко нависшей над Дунаем пеленой облаков. В Вене по утрам уже подмерзали лужи на широких мостовых Рингштрассе, дворники в тяжелых темно-серых шинелях с медными бляхами сметали с тротуаров последние почерневшие листья каштанов, а в уютных венских кофейнях с запотевшими зеркальными окнами посетители с утра до вечера шелестели свежими выпусками газет, обсуждая неожиданную бурю, разразившуюся на востоке Средиземного моря.

Коллежский асессор Константин Евгеньевич Бюцов прибыл в Вену из Белграда и Ниша в первые дни ноября, имея при себе запечатанный тремя сургучными печатями кожаный портфель с бумагами исключительной важности.

Три дня напряженной, кропотливой работы в Нише со статским советником Степаном Ивановичем Чахотиным принесли плоды, превзошедшие все ожидания. Начальник нишской пограничной таможни, пожилой сербский чиновник с седыми усами, воевавший еще в молодости в семьдесят шестом году и сохранивший искреннюю, почти сыновнюю преданность России, без лишних слов открыл перед русскими дипломатами закрытые реестры транзитных грузов, следовавших по железной дороге из Буда-Пешта и Вены через Сербию в османский Косовский вилайет.

Сопоставив даты прохождения запломбированных вагонов и ящиков с пометкой «Консульская собственность для императорско-королевских представительств в Ускюбе и Митровице» с показаниями беженцев из Ибарского Колашина и сведениями, добытыми агентами Чахотина в Приштине, Бюцов и Чахотин выстроили безупречную цепочку доказательств. В бумагах значились «канцелярская бумага, типографский шрифт и церковная утварь», однако по весу, габаритам и страховым оценкам венских и пештских экспедиторов эти ящики точь-в-точь соответствовали стандартной укупорке кавалерийских карабинов и патронных цинков, а следом за ними через отделение Оттоманского банка в Салониках на имена доверенных лиц в Ускюбе переводились суммы в австрийских золотых дукатах. Получателями этих «посылок» неизменно оказывались люди из ближайшего окружения предводителя косовских арнаутов Исы Болетинаца.

Заверенные копии таможенных ведомостей и протоколы опроса колашинских старшин немедленно ушли с курьерами в Белград — посланнику Николаю Валериановичу Чарыкову, и в Константинополь — русскому послу действительному тайному советнику Ивану Алексеевичу Зиновьеву. Подлинники же выписок, скрепленные печатью нишского консульства, Бюцов привез лично в Императорское Российское посольство на Рейснерштрассе.

В просторном кабинете посла графа Петра Алексеевича Капниста, где в мраморном камине весело потрескивали березовые дрова, разгоняя ноябрьскую сырость, собрались сам посол, старший советник барон Федор Андреевич Будберг, второй секретарь посольства барон Маврикий Фабианович Шиллинг и только что вернувшийся с Балкан Бюцов. На письменном столе перед графом Капнистом лежали одновременно нишские документы Бюцова и пачка только что расшифрованных срочных телеграмм из Петербурга, Парижа и Константинополя.

— Вы вернулись из Ниша в самую горячую минуту, Константин Евгеньевич, — с сдержанным удовлетворением произнес граф Капнист, потирая сухие, породистые руки и с интересом разглядывая аккуратно подшитые таможенные выписки. — Пока вы со Степаном Ивановичем Чахотиным разбирали транзитные книги на сербско-турецкой границе, на Ближнем Востоке грянул гром, которого на Баллхаусплац никак не ожидали. Позавчера французская средиземноморская эскадра под командованием контр-адмирала Кайяра внезапно подошла к османскому острову Митилена в Эгейском море, высадила морской десант и заняла портовые таможни!

Барон Будберг с легкой усмешкой добавил, поправляя пенсне:

— Вена буквально стоит на ушах! В министерстве иностранных дел у графа Голуховского с утра царит настоящий переполох. Австрийцы прекрасно понимают, что Франция никогда не решилась бы на захват турецких таможен на Митилене ради взыскания долгов французским подданным без предварительного согласия Петербурга — того самого согласия, которое было достигнуто в сентябре во время визита нашего Государя в Компьень! Более того, на Баллхаусплац смертельно боятся, что французский выстрел на Эгейском море послужит сигналом к большому восстанию в Македонии и Старой Сербии, к которому Австро-Венгрия сейчас совершенно не готова.

— И это еще не все, — вступил в разговор барон Шиллинг, беря со стола верхний лист расшифровки с пометкой «Из Константинополя». — Сегодня утром пришла депеша от Ивана Алексеевича Зиновьева. Пользуясь тем, что султан Абдул-Хамид насмерть перепуган французскими броненосцами у Митилены и опасается, как бы к эскадре адмирала Кайяра не присоединилась наша Черноморская эскадра из Севастополя, Зиновьев вчера вечером предъявил Блистательной Порте жесткое требование: немедленно прекратить произвол в Ибарском Колашине, сместить виновных турецких чиновников и удалить Ису Болетинаца из Косовского вилайета!

Бюцов почувствовал, как внутри поднимается тихое, глубокое торжество от того, насколько точно сомкнулись все звенья этой большой осенней партии.

— Значит, теперь у нас в руках сразу два рычага давления на Вену, ваше сиятельство, — негромко сказал он, глядя на графа Капниста. — На Босфоре и в Эгейском море султан вынужден уступать франко-русскому союзу, а здесь, на Баллхаусплац, у графа Голуховского связаны руки: Австро-Венгрия не может открыто заступиться ни за султана, ни за своих косовских подопечных, не рискуя оказаться в полной изоляции перед Россией и Францией!

— Именно так, Константин Евгеньевич! — подтвердил посол, поднимаясь из-за стола и беря в руки папку с нишскими документами. — И ваши бумаги из Ниша стали для нас последним, решающим козырем. Сегодня в три часа пополудни я еду на Баллхаусплац на личную беседу с графом Голуховским. Официально — чтобы обменяться мнениями о французской акции на Митилене и заверить венский кабинет в том, что Россия и Франция не стремятся к территориальному разделу Османской империи и строго придерживаются балканского соглашения девяносто седьмого года. Но во второй части беседы я намерен в самой вежливой, доверительной форме показать графу эти нишские таможенные описи. И мне бы хотелось, чтобы вы поехали со мной, Константин Евгеньевич — как чиновник по дунайским и балканским торговым делам, лично сверявший транзитные ведомости в Нише.

________________________________________

Ровно без пяти минут три закрытая посольская карета с двуглавым орлом на дверцах миновала арку Хофбурга и остановилась у парадного подъезда строгого барочного дворца на площади Баллхаусплац, где размещалось Императорское и Королевское министерство иностранных дел Австро-Венгрии.

Внутри здания, на широкой мраморной лестнице и в приемных залах, украшенных портретами канцлера Меттерниха и императора Франца Иосифа, царила необычная, сдержанная суета: по коридорам торопливо проходили референты восточного отдела с толстыми папками, у кабинета министра ожидали приема германский посол князь Филипп цу Эйленбург и итальянский посол граф Нигра, однако русского посла графа Капниста и сопровождавшего его коллежского асессора Бюцова дежурный секретарь провел в кабинет министра без малейшей задержки.

Министр иностранных дел Австро-Венгрии граф Агенор Голуховский — плотный, холеный польский аристократ с аккуратными бакенбардами, безупречными салонными манерами и настороженным, цепким взглядом человека, привыкшего скрывать внутреннюю тревогу за маской светской любезности — поднялся навстречу русскому послу из-за огромного письменного стола, заваленного депешами из Константинополя, Салоник и Парижа.

— Дорогой граф Петр Алексеевич, весьма рад видеть вас в столь оживленный день, — с натянутой улыбкой произнес Голуховский по-французски, пожимая руку Капнисту и вежливо кивая представленному ему Бюцову. — Признаться, последние сорок восемь часов наша телеграфная служба не знает ни минуты покоя. Весь дипломатический корпус только и говорит о внезапной высадке адмирала Кайяра на Митилене. Полагаю, вы привезли из Петербурга успокоительные разъяснения относительно целей вашего французского союзника?

— Совершенно верно, дорогой граф, — спокойно и величаво ответил граф Капнист, усаживаясь в кресло напротив министра, в то время как Бюцов скромно занял место чуть поодаль, держа на коленях кожаный портфель. — Министр граф Ламздорф просил меня лично заверить вас и Его Величество императора Франца Иосифа в том, что французская демонстрация у Митилены преследует исключительно цель побудить Блистательную Порту выполнить свои законные финансовые и договорные обязательства перед французскими подданными. Ни о каком посягательстве на территориальную целостность Османской империи или нарушении нашего с вами соглашения девяносто седьмого года о сохранении спокойствия на Балканах речи не идет.

На лице Голуховского мелькнуло явное облегчение, однако он тут же счел нужным проявить дипломатическую твердость:

— Весьма отрадно это слышать, граф. Ведь вы сами понимаете, сколь хрупок мир в Македонии и Старой Сербии. Достаточно одной искры на Эгейском море или на сербско-турецкой границе, чтобы вспыхнул пожар, который затронет жизненные интересы нашей монархии. Я сам только сегодня утром отправил строжайшие предписания нашим консулам в Ускюбе и Монастире следить за тем, чтобы в Косовском вилайете не допускалось никаких волнений.

Граф Капнист едва заметно улыбнулся и сделал легкий знак рукой Бюцову:

— Вот именно об этой искре на сербско-турецкой границе, дорогой граф, я и хотел поговорить с вами с полной откровенностью, как с партнером по сохранению балканского мира. Нам в Петербурге и здесь, в посольстве, прекрасно известно, каких усилий стоило нашему посланнику в Белграде господину Чарыкову удержать сербское правительство и армию от вмешательства после трагических событий минувшего лета в Ибарском Колашине. Но, увы, далеко не все чиновники на местах, по-видимому, разделяют вашу мудрую осмотрительность. Коллежский асессор Бюцов только вчера вернулся из поездки в Белград и Ниш, куда он ездил по делам дунайского транзита, и привез оттуда любопытнейшие выписки из сербских таможенных реестров. Позвольте показать вам одну из них, граф.

Бюцов молча поднялся, раскрыл портфель и положил на стол перед министром иностранных дел Австро-Венгрии аккуратно заверенную копию нишской таможенной ведомости с приложенной сравнительной таблицей грузов, следовавших из Буда-Пешта и Вены в Ускюб и Митровицу.

Граф Голуховский надел золотое пенсне, пробежал глазами первые строки, и по его гладко выбритым щекам медленно разлилась бледность. Несколько секунд в просторном кабинете слышалось лишь тихое тиканье старинных бронзовых часов на каминной полке. Опытный министр с первого взгляда понял, что перед ним не газетная утка и не слухи, а подлинные, неопровержимые документы государственной таможни, способные при огласке в европейской печати вызвать громкий международный скандал и выставить Австро-Венгрию поджигательницей балканской войны.

— Разумеется, дорогой граф, — мягким, вкрадчивым тоном продолжил Капнист, не давая хозяину кабинета ни минуты на то, чтобы выдумать оправдание, — мы в Петербурге ни на мгновение не сомневаемся, что эти странные отправки из Буда-Пешта и Вены в адрес косовских албанцев производились без вашего ведома — вероятно, по чрезмерному усердию некоторых второстепенных агентов на местах. Поэтому мы и не стали передавать эти бумаги ни в прессу, ни на обсуждение держав. Мы вполне уверены, что достаточно вашего одного слова, чтобы подобные «консульские посылки» прекратились навсегда, а наиболее ретивые чиновники в Ускюбе и Митровице получили надлежащее внушение.

Голуховский медленно снял пенсне, аккуратно сложил его и вернул лист графу Капнисту с безупречной светской выдержкой, за которой, однако, угадывалось глухое, бессильное раздражение:

— Вы совершенно правы, граф Петр Алексеевич. Я глубоко признателен вам и господину Бюцову за столь деликатный и дружественный образ действий. Могу дать вам слово чести: сегодня же я отдам распоряжение провести строжайшее расследование и отозвать из Косовского вилайета всякого чиновника, который позволил себе отклониться от строгой линии нейтралитета. Что же касается турецких властей в Косове, то наш посол в Константинополе барон Каличе получит указание поддержать требования господина Зиновьева о наказании виновников колашинских беспорядков.

________________________________________

Выйдя из дворца на Баллхаусплац в холодные ноябрьские сумерки, граф Капнист и Бюцов молча сели в ожидавшую их карету. Лишь когда экипаж выехал на освещенную газовыми фонарями Рингштрассе, старый посол тихо рассмеялся и с отеческой теплотой похлопал Константина Евгеньевича по плечу:

— Видели бы вы сейчас его лицо, Константин Евгеньевич! Граф Агенор держался как истинный гранд, но я давно не видел, чтобы на Баллхаусплац так быстро соглашались поддержать наши требования в Константинополе. Теперь, когда султан Абдул-Хамид одновременно зажат французскими броненосцами на Митилене и русским нажимом на Босфоре, а Вена сама пообещала унять своих косовских подопечных, в Старой Сербии и на нишской границе наступит тишина.

Уже спустя четыре дня шифрованные телеграммы из Константинополя и Белграда подтвердили полную победу русской дипломатии. Султан Абдул-Хамид II в один день принял все требования Франции по митиленскому инциденту и одновременно издал ираде об отстранении виновных чиновников в Косовском вилайете и вызове Исы Болетинаца в Константинополь под надзор султанской охраны. Колашинские беженцы начали возвращаться из Ниша в родные села, горячие головы в белградском и нишском гарнизонах остыли, а австро-венгерская дипломатия предпочла временно свернуть свою игру на сербско-османской границе.

Накануне отъезда Бюцова обратно в Буда-Пешт, к его постоянному месту службы в генеральном консульстве, старший советник барон Федор Андреевич Будберг проводил молодого коллегу до парадной лестницы посольства на Рейснерштрассе.

— Ну что же, Константин Евгеньевич, — тепло произнес барон, крепко пожимая ему руку. — Год выдался поистине небывалый. Вы начали его в снегах Галаца и Фиуме, продолжили в замерзшем Забайкалье и Запретном городе Пекина, удержали мир на берегах Савы и Нишавы и помогли закрыть осенний узел в Компьене и на Баллхаусплац. Возвращайтесь в Буда-Пешт и передохните хотя бы до Рождества — теперь на Дунае и Балканах до весны должно быть тихо.

На следующий день скорый поезд уносил Бюцова на восток вдоль серого, осеннего Дуная — обратно в Буда-Пешт, где за окнами вагона уже кружили первые редкие снежинки, возвещая приближение зимы и завершение первого года нового, двадцатого столетия.


Глава 5. Эпилог. Два берега Дуная, декабрь 1901 года

Декабрь тысяча девятьсот первого года опустился на Буда-Пешт тихо, торжественно и неторопливо, словно завершая долгую, сложную симфонию, в которой грозные медные аккорды великих держав сменялись трепетным шепотом тайной дипломатии.

С раннего утра над венгерской столицей кружил крупный, мягкий снег. Он бесшумно ложился на покатые черепичные крыши старинной Буды, на белые каменные галереи Рыбацкого бастиона, на массивные опоры Цепного моста Сеченьи и на широкие тротуары проспекта Андраши, где в зеркальных витринах кондитерских и ювелирных лавок уже зажигались рождественские свечи и еловые гирлянды. По темной, свинцовой воде Дуная, еще не схваченной сплошным зимним льдом, медленно плыли белые шуговые поля, тихо шурша о гранитные быки мостов.

В теплом, пахнущем свежим сургучом, табачным дымом и старыми переплетами кабинете Императорского Российского генерального консульства в Буда-Пеште коллежский асессор Константин Евгеньевич Бюцов сидел за письменным столом, разбирая последнюю в уходящем году декабрьскую дипломатическую почту. Ровно год минул с того морозного декабрьского дня девятисотого года, когда по тайному поручению посла графа Петра Алексеевича Капниста он впервые вступил на след венско-будапештской игры на Дунае и Адриатике.

За этот один год — первый год нового, двадцатого столетия — Константин Евгеньевич словно прожил целую жизнь, вместившую в себя полмира. Перед его мысленным взором чередой проходили залы Европейской Дунайской комиссии в Галаце; ледяная, звенящая на сорокаградусном морозе гладь замерзшего Байкала; дымящиеся трубы эскадренных броненосцев в суровой бухте Порт-Артура и строящиеся гранитные молы Дальнего; золотые глазурованные крыши Запретного города в Пекине и холодный, проницательный взгляд фельдмаршала графа фон Вальдерзее; белые стены белградского Конака и суровый разговор на валах Калемегдана над слиянием Савы и Дуная; солнечная набережная Корсо в Фиуме; усыпанные осенним золотом аллеи Компьенского леса; древняя нишская крепость над Нишавой и кабинет графа Голуховского на венской площади Баллхаусплац.

В утренней курьерской вализе, доставленной из Вены, лежали пять конвертов, каждый из которых подводил черту под минувшим годом и одновременно приоткрывал завесу над тем, что несло с собой ближайшее будущее.

Первый пакет, скрепленный большой печатью Министерства иностранных дел на Певческом мосту, содержал официальное уведомление из Первого департамента: в Высочайший приказ по гражданскому ведомству к Николину дню шестого декабря коллежский асессор Константин Евгеньевич Бюцов был внесен для пожалования орденом Святой Анны третьей степени — за отличное исполнение особых поручений в Дунайской комиссии и во время командировки на Дальний Восток. В приложенной личной записке директор департамента передавал поклон от министра графа Владимира Николаевича Ламздорфа и подтверждал, что министерство по-прежнему придает первостепенное значение службе Бюцова в Буда-Пеште как важнейшем связующем звене между Веной и Балканами.

Второй конверт пришел из Берлина — от военного агента при императорском посольстве на Унтер-ден-Линден, флигель-адъютанта полковника князя Павла Николаевича Енгалычева. Письмо было написано крупным, энергичным почерком гвардейского офицера:

«Дорогой Костя! Сердечно поздравляю тебя с заслуженной Аннушкой и с наступающим Новым годом! В Берлине после нашего с тобой компьенского свидания и реймсских маневров царит показное миролюбие: в рейхстаге канцлер фон Бюлов рассуждает о традиционной дружбе с Россией, а в генеральном штабе внимательно изучают новые французские скорострельные пушки. Но за этим спокойствием, как мы с тобой и предвидели еще весной в Пекине, скрывается холодный расчет. По моим самым верным сведениям из Лондона, переговоры между британским министром лордом Лансдауном и японским посланником бароном Хаяси вышли на финишную прямую — в первые недели будущего года Англия и Япония подпишут официальный союзный договор, направленный против нас. А в нашем Петербурге все еще спорят о сроках вывода войск из Маньчжурии! Крепко жму руку, старый друг. Береги себя на Дунае — чует мое сердце, что когда на Тихом океане заговорят пушки, в Вене и Буда-Пеште снова зашевелятся».

Третий листок — на плотной кремовой бумаге с гербом миссии в Берне — прислал зять и верный соратник, надворный советник Сергей Дмитриевич Боткин:

«Здравствуй, дорогой Костя! У нас в Альпах уже лег глубокий снег, в Берне тихо, как в заведенных швейцарских часах, но я по старой привычке не выпускаю из виду Женеву и Цюрих. После твоего летнего разговора в Белграде и перекрытия землунских счетов вокруг князя Петра Карагеоргиевича наступило полное затишье: банковские переводы прекратились, а двое сербских офицеров, приезжавших весной в Женеву, с тех пор носа сюда не казали. Однако последние письма из Белграда от нашего секретаря миссии Мансурова и Саблина тревожны. Король Александр и королева Драга все глубже замыкаются в Конаке, ссорятся со Скупщиной и министрами, а офицерский корпус белградского гарнизона кипит глухой ненавистью. Ты сумел отвести руку заговорщиков в июне, но надолго ли хватит этой передышки — одному Богу известно».

Четвертое письмо пришло из южного Ниша — от статского советника Степана Ивановича Чахотина, благодарившего Бюцова за октябрьскую помощь и ноябрьский нажим в Вене:

«Многоуважаемый Константин Евгеньевич! Ваши выписки из нишской таможни и визит графа Петра Алексеевича на Баллхаусплац подействовали на наших соседей лучше целого армейского корпуса. Высылка Исы Болетинаца в Константинополь и приструнение ускюбских консулов мгновенно остудили пыл арнаутских беев: на нашей границе наступила тишина, колашинские беженцы почти все вернулись в свои села, а первая пробная баржа с сербским зерном благополучно ушла по Дунаю через Железные Ворота к русскому Килийскому гирлу!»

И, наконец, пятая записка пришла из солнечного даже зимой Фиуме — от статского советника Льва Владимировича Иславина, поздравлявшего Бюцова с наступающими праздниками и сообщавшего, что на адриатических пристанях по-прежнему царит полный покой, хотя австрийские и итальянские коммерсанты в Албании продолжают вести тихую борьбу за каждую школу и почтовую контору.

Бюцов бережно сложил все пять писем и запер их в несгораемый шкаф канцелярии. За окном уже сгустились синеватые зимние сумерки; вдоль набережной Дуная и на склонах Будайской крепости зажглись длинные золотые цепочки газовых фонарей.

Надев теплую шубу с бобровым воротником и высокую каракулевую шапку, Константин Евгеньевич вышел из здания генерального консульства и неторопливо пошел по заснеженной набережной к Цепному мосту Сеченьи.

Вечерний Буда-Пешт был прекрасен в своем предпраздничном, мирном убранстве. Мимо с мягким перезвоном колокольчиков катили сани с закутанными в меха горожанами; из высоких окон кофейни «Жербо» на площади Гизелы лился теплый золотистый свет и доносились негромкие звуки скрипки; на высоком правом берегу величественно вырисовывался силуэт королевского дворца в Буде, а по левую руку устремлялись в темное декабрьское небо высокий купол и кружевные неоготические шпили венгерского парламента.

Бюцов остановился у гранитного парапета над самой водой, глядя, как широкая, могучая река несет свои темные воды на юг — мимо венгерских равнин, мимо пограничного Землуна и белградской крепости Калемегдан, мимо Железных Ворот и галацких гирл — прямо к русскому Черному морю.

Он не знал и не мог знать, какие новые испытания, дальние дороги и назначения принесет ему наступающий тысяча девятьсот второй год и последующие годы службы, какие бури еще разразятся на тихоокеанских берегах или в балканских ущельях. Но одно он понимал твердо: в новом столетии ни один дипломат не имеет права замыкаться в стенах своей канцелярии, потому что невидимые нити, связывающие европейские столицы, дунайские пристани и далекие азиатские моря, натянуты до предела.

В последний декабрьский вечер тысяча девятьсот первого года над Дунаем стояла редкая, чистая тишина. Где-то на будайском холме глухо ударили башенные куранты, отсчитывая последние часы уходящего года. Бюцов поправил воротник шубы, в последний раз окинул взглядом мерцающие на воде огни моста и неторопливым, твердым шагом пошел обратно к освещенным окнам генерального консульства — навстречу новому году и новым партиям большой игры.

Конец второй книги


Рецензии