Карл Кернбах. Вагнер и Шопенгауэр

ВАГНЕР И ШОПЕНГАУЭР
Карл Кернбах (1880)

От редакции. Не разделяя мировоззрение данных мыслителей и художников в целом, мы публикуем программную работу, охарактеризовавшую взлом материализма изнутри и необходимую для понимания и построения подлинно христианской эстетики, включая русскую. IE

Посвящение

Его высочеству герцогу Эрнсту Саксен-Кобург-Готскому в глубочайшем почтении посвящает автор.

Имена Вагнер и Шопенгауэр обозначают в равной мере - один в музыке, другой в философии - полный переворот в истории этих двух высочайших духовных откровений человечества. Вагнер и Шопенгауэр, как лица, так и их системы, привели наш век в полное волнение. Оба они могут гордиться тем, что имеют среди своих цеховых собратьев величайших и многочисленнейших противников и что ими, хуже всех, ненавидимы; оба имеют честь иметь именно среди так называемых непосвящённых самых ревностных почитателей и быть ими прямо обожествляемы. Вагнерианцы - модернисты в музыке, шопенгауэрианцы - модернисты в философии; те и другие клянутся своими мастерами и рассматривают их как создателей единственно истинной музыки или, соответственно, философии, а к своим предшественникам питают лишь некое благоговение из исторических соображений; современников же, стоящих на плечах прежних мастеров или, по крайней мере, полагающих, что стоят, они считают представителями преодолённой, устаревшей точки зрения.
Вагнер и Шопенгауэр оба, каждый на своём поприще, в сравнении с преданиями выдвинули к действию совершенно новые принципы и тем самым навлекли на себя ненависть, или презрение, или по крайней мере пренебрежение своих профессиональных собратьев, чьей вотчиной осталась наезженная и разбитая колея. Обе системы доброю старою школой, которая, разумеется, ещё жива и, пожалуй, будет жить и дальше, рассматриваются как уклонения духа.
«Это уже не музыка», «это уже не философия», - слышится касательно Вагнера и Шопенгауэра слишком часто. Противники отрицают за ними всякую оригинальность, и лишь в редких случаях слышится признание, что оба эти человека - «вполне духом одарённые дилетанты», умевшие составить себе имя - имя, разумеется, в смысле «Герострата». Странно, что и частная жизнь обоих великих мужей даёт их противникам равным образом материал, чтобы пополнить свои нападки; личные качества Вагнера и Шопенгауэра должны помогать обосновывать пренебрежение, и как бы ни были они невинны и человечны, их ставят обоим в укор - само собою разумеется, с весьма увеличенной меркой, ибо такие мужи - их непоследовательность действительно достойна удивления - должны быть судимы иначе, нежели обыкновенные обыватели. Чтобы быть полным, прибавлю наконец, что то доброе, что находят в музыке Вагнера или в философии Шопенгауэра и что, как бы неохотно ни делали это, нередко принуждены признать, у обоих стараются умалить тем, что отрицают за ними приоритет мысли и обвиняют обоих в охоте за реминисценциями или, соответственно, в плагиате. За подрезывание чужих лавров мир берётся быстро!
Жестокость нападок, обвинений, клевет уже сама по себе была бы достаточна, чтобы объяснить тёплое пристрастие к оскорбляемым со стороны всех трезво, справедливо и благоразумно мыслящих. Нельзя и отрицать, что энтузиазм очень часто находил свой внешний повод в бранных речах и памфлетах или, по крайней мере, от них только ещё больше усиливался. Но из этого одного отнюдь нельзя объяснить духовное движение, которое наконец подняло обоих героев чуть не на небо. Должно быть нечто положительное, что разбудило воодушевление и понесло его во всё более широкие круги. Духовные уродства не могут в наш век, особенно в трезвой Германии, сами по себе оказывать столь чудовищное действие, чтобы создавать на поприщах, чуждых религии, целые общины и партии и заставлять их поистине «идти в огонь» за своих носителей. Также и ныне столь ходячее объяснение, что рекламная возня - как газетам подписчиков, так и обоим великим мужам доставила множество приверженцев, - вовсе исключено. Несчастьем Шопенгауэра было то, что он, быть может, слишком мало делал  себе законной рекламы, отчего вышло, что его произведения стали поистине общеизвестны лишь в последние годы его жизни; а газеты, которые «рекламу» для Вагнера делали или делают, можно пересчитать по пальцам; но делают они это по собственному побуждению, из воодушевления делом; Вагнер слишком презирает прессу, чтобы когда-либо просить её о услугах.
Проблема объяснения воодушевления вагнерианцев и шопенгауэрианцев этим путём решить нельзя. Разъяснение дают лишь произведения и деяния обоих великих мужей, их существо и их принцип, которые единственно, несмотря на многократное оспаривание, действовали сами по себе.
Не случайно то, что кто примкнул к вагнеровскому направлению, воодушевляется и Шопенгауэром, и наоборот, - если предположить, что он питает равный интерес и понимание к музыке и философии. Может быть немного исключений из этого правила, но правило - это правило. Это доказывает как родство духов Вагнера и Шопенгауэра, так и внутреннее сходство их систем и принципов, равно как и внутреннее родство тех, кто исповедует себя приверженцами обоих мастеров; и это доказывает вместе с тем, что музыка и философия обоих взаимно поддерживают друг друга, что музыка и философия обоих должны быть рассматриваемы как внутренне истинное, лишь по форме различное, выражение определённого духовного направления нашего века и как ощущаемая потребность для живущих - по крайней мере для живущих этого века; и в самом деле, это потребность для всё более умножающихся приверженцев так же, как и для противников, которые отчасти этой противоположностью только и живут и в отрицании находят своё наибольшее удовлетворение.
Естественный союз вагнерианцев и шопенгауэрианцев, в свою очередь, весь объясним родством Рихарда Вагнера и Артура Шопенгауэра. Изложить его и охарактеризовать в главных чертах - цель этого рассуждения. Наличие естественного союза почитателей недостаточно, чтобы заглянуть в родственное существо обоих мастеров; но оно само собой выйдет как результат и необходимое следствие, если параллелизм тех двух мужей окажется фактическим и внутренне истинным.

[Кант и его последователи]

Иммануил Кант своею критикой разума нашёл великую истину, что часть человеческого опыта, а именно общее, формальное и закономерное, познаваема a priori и именно поэтому опирается на существенные и закономерные функции нашего собственного интеллекта; другая часть опыта, а именно особенное, материальное и случайное, по Канту истекает из чувственного ощущения; обе, следовательно, субъективного происхождения. Отсюда он заключил, что весь опыт вместе с представляющимся в нём миром есть лишь явление, то есть наличное прежде всего и непосредственно только для познающего субъекта. Но это явление указывает на лежащую в его основе «вещь в себе», которая, однако, как таковая совершенно непознаваема.
Как это отрицательное заключение, так и недоразумение касательно отношения, господствующего между субъектом и объектом, произвели у последователей Канта безысходную путаницу. Фихте, Гегель, Шеллинг полагали, что могут сконструировать «вещь в себе» из функций интеллекта. Один положил Я (субъект) и полагал, что тем самым уже имеет и Не-Я (объект); другой мнил своею диалектическою методом построить мир понятий, вполне соответствующий миру сущему; третий положил объект, природу, и полагал, что тем самым поймёт субъект и всё мироздание. Все они углублялись в построения понятий, которые тем более казались им философскими, чем фантастичнее они были и чем дальше удалялись от наглядного мира; это были граничащие с софистикой игры понятий или, вернее, слов, под которыми должен был лежать глубокий смысл, но которые были для нормальных людей совершенно непонятны. Так вышло, что философствовать и быть непонятным стали постепенно считаться чуть ли не тождественным, что философия для обыкновенных здравомыслящих людей скрылась в покров и сделалась недосягаемой. Разумеется, системы - или, вернее, философское шарлатанcтво - все опирались на Канта и верили, что правильно дополнят оставленную им лакуну. «Разум стал вздором, благодеяние - мукой». Если бы мы захотели наглядно представить и вообразить философов начала этого века с их делами, их цеховым духом, их догматическими умственными фантомами в одном образе, то первый акт «Нюрнбергских мейстерзингеров» mutatis mutandis предложил бы приблизительно аналогию к тому.
Не доставало философским системам внутренней истины, здоровой жизни, энергийной силы, естественности, сердца, душевного склада, теплоты, связи с первоисточником всякого познания и опыта, то есть с наглядным миром, который один может быть регулятором всех мыслей; они были пусты, тощи, бескостны, они иссохли - и именно в такой форме казались в глазах мира несущими  в себе достаточную легитимацию своей подлинности.

[Артур Шопенгауэр]

Артур Шопенгауэр осмелился размышлять о мире способом, совершенно отличным от прежнего цехового, и, вопреки цеховым правилам, высказывать свои мысли открыто, ясно и отчётливо. То, чего не хватало этим философским системам, стало главным составом и внутренним существом его философии. Цеховыми он, как и следовало ожидать, был осмеян - или сначала, так как насмешка обратила бы внимание мира на него, проигнорирован и замолчан до смерти. Сам Шопенгауэр  здесь часто высказывался с большою горечью и позволял себе при этом доходить до суровейших суждений о своих противниках. Он называет гегельянщину худшим из всего, что есть, абсурдным и бессмысленным, фальшивым шарлатанством, а философию Фихте и Шеллинга - ветродуйством; в своей вполне объяснимой, хотя и не поддающейся оправданию ненависти он заходил так далеко, что этим философам и «профессорам философии» вообще приписывал в общем худшие, эгоистичнейшие и неблагороднейшие мотивы. Хвалить его здесь безусловно нельзя; но несомненно, что муж, чувствовавший сам в себе своё значение, должен был быть больно поражён системой умолчания. Он был, как сам говорит (в «Парергах» I, 147), своим собственным современникам так же незнаком, как человек на луне.
«Без всякого ободрения извне любовь к моему делу единственно, все мои дни, держала моё стремление прямым и не давала мне устать: с презрением взираю я при этом на шумную славу дурного. Ибо при вступлении в жизнь мой гений предложил мне выбор: либо познать истину, но с нею никому не нравиться; либо с другими преподавать ложное, при свите и аплодисментах: он не стал для меня труден. Сообразно с тем судьба моей философии была полною противоположностью судьбы гегельянщины, так всецело, что обоих можно рассматривать как оборотную сторону одного и того же листа, сообразно природе обеих философий. Гегельянщина, без истины, без ясности, без духа, да, без человеческого рассудка, к тому же в одеянии отвратительнейшей галиматьи, какую когда-либо слышали, выступающая везде, стала октроированной и привилегированной кафедральною философией, следовательно, бессмыслицей, кормившей своего человека. Моя, выступившая в одно время с нею философия, хотя и имела все свойства, которых той недоставало: но она не была скроена по высшим целям, для кафедры при тогдашних временах вовсе не пригодна и, стало быть, как говорится, с нею было ничего не поделать. Тогда последовало, как день за ночью, что гегельянщина стала знаменем, к которому всё стекалось, моя же философия не нашла ни аплодисментов, ни приверженцев, но, с единодушной намеренностью, совершенно игнорировалась, замалчивалась и, где возможно, душилась; ибо её присутствием было бы расстроено то столь изрядное представление, как теневой спектакль на стене упавшим дневным светом. Но вот теперь умолчённый профессорами философии муж воскрес к великому смущению профессоров, которые вовсе не знают, какое лицо им сделать».
Так писал Шопенгауэр в 1850 году. Мы знаем, что он ныне, по своей смерти, находит ещё больше почтения, чем в то время, когда он после более чем тридцатилетней работы наконец имел радость увидеть свою философию хоть немного признанной.
Шопенгауэр в своей философии равным образом, как и его противники, исходил из Канта. Но он понял его иначе. Хотя Кант опрокинул старый трансцендентный догматизм, Фихте, Гегель и Шеллинг всё же впали снова в него же. Тот догматизм выходит за мир, чтобы объяснить его из чего-то иного; он делает его следствием основания, из такового заключая. Философия же Шопенгауэра держится результатов кантовской философии: что об основании и следствии можно говорить лишь внутри мира; что от явлений нельзя заключать к чему-то лежащему им в основании; что человеческий рассудок имеет свою сферу власти лишь внутри явлений, но не употребим за их пределами, следовательно, и вещь в себе не может быть найдена рассудочными функциями. Равным образом, по Шопенгауэру, отношение объекта к субъекту возможно лишь внутри мира явлений; «объекта в себе», к которому можно было бы заключить от субъекта, быть не может с тех пор, как кантовская «Критика чистого разума» принесла ясность о границах человеческого опыта и рассудочной деятельности.

[Воля как вещь в себе]

Тем не менее Шопенгауэр нашёл путь к вещи в себе - и саму эту вещь в себе. Он держится мира, данного  в опыте и с опытом, и объясняет, что он такое. Человеку наглядный мир предстаёт как предмет, воспринимаемый чувствами, и поскольку он есть наше представление; то есть мир есть лишь поскольку он есть для меня; о другом роде существования я ничего не знаю, и чем он ещё, вне того что предмет рассмотрения, для меня является, - покуда вне моей способности познавать; мир есть, следовательно, сначала лишь явление и подпадает понятию быть объектом, и лишь поскольку он для меня познаваем. Он не существовала бы, то есть не был бы для меня, если бы не воспринимался функциями моего рассудка; но так как реальность воспринимается, она есть объект для меня, субъекта, и может быть мною познаваема посредством форм пространства, времени и каузальности.
Но этим её существо, однако, не исчерпано. Что вещи вовне есть нечто иное, чем лишь представление, я чувствую на самом себе. Моё самосознание говорит мне, что я не только мысль, но также - таково учение Шопенгауэра - и воля. Моё тело, непосредственный объект моего представления, есть объективность моей воли; и как и я, так аналогичным образом весь остальной мир объектов есть воля, которая, правда, не познаётся прямо моими мозговыми функциями - ибо тогда она была бы представлением, - но которая через свою объективацию достигает моего познания: то, что себя объективирует, я схватываю скорее через предчувствие и чувствование, чем через полное рассудочное постижение. Если бы воля не объективировалась для меня и не одевалась в формы, доступные познанию посредством моего мозга, она бы для меня не существовала вовсе; но так она мне по крайней мере открывает проблеск своего существа в тех формах, которые, как и она, не подлежат никакому изменению и устойчивость которых я узнаю лишь через тождество индивидуальных повторений. Великие, неизменные формы, в которых воля объективируется и проявляется, суть (платоновские) идеи мира.
Это примерно основные столпы шопенгауэровской системы, которую он в своём главном труде «Мир как воля и представление» развивает в высшей степени увлекательно, научно основательно и духовно, даже гениально. Его система покоится по большей части не на цепях умозаключений, а непосредственно на самом наглядном мире, и строгая последовательность, присутствующая в его системе и столь достойная восхищения, есть следствие того, что он всегда рассматривает лишь реальный мир, хотя и с различных сторон. На этих основных столпах он строит теперь мир заново; мы узнаём его и учимся понимать эту реальность, дотоле нам неосознанную. Воля есть вещь в себе, которую Кант тщетно искал.
Здесь невозможно повторить в подробностях результаты его дальнейших изысканий. Но для цели этого рассуждения необходимо обратить внимание на следующие частности, в которых открывается вся его, столь захватывающая нынешнее время и ему соответствующая картина мира.
Существо мира есть воля; воля выступает в явление в различных царствах природы. На низших ступенях она правит мрачно, тёмно; на высших и на высочайшей ступени она зажгла себе свет для собственного освещения - свет интеллекта. Все эти ступени - лишь различные способы явления воли; воля же во всех формах одна и та же. Воля сама по себе не имеет ни пространства, ни множества, ни основания, ни смены, ни длительности; все эти предикаты достаются лишь явлениям воли; вещь в себе, воля, не может быть изощрена до конца, она безосновна; познаваема она лишь на ступенях своей объективации, да даже в любой вещи природы; воля присутствует в каждом живущем вся целиком, неразделённо. Те ступени объективации воли, которые, выраженные в бесчисленных индивидуумах, стоят как недостигнутые образцы этих последних, или как вечные формы вещей, - не вступая сами в пространство и время, эту среду индивидуумов, но стоя твёрдо, не подлежа никакой смене, всегда будучи, никогда не ставши, - те ступени суть идеи Платона.
В природе всюду борьба, бой, смена побед; в этом лежит присущая воле раздвоенность с самой собою. Каждая ступень объективации воли оспаривает у другой материю, пространство, время. Одно выталкивает другое. Воля, которая в царстве камня и растений гонит свой порыв во тьме, но верно и непогрешимо, зажгла себе на высочайшей ступени свет и создала себе в мозгу орган, которым она может себя узнать и которым направить порыв; которым вдруг мир предстаёт и как представление. Интеллект, познание, истекает, следовательно, из самой воли, принадлежит к существу высшей ступени объективации, как средство к сохранению индивидуума и рода. Первоначально назначенное к служению воли, к совершению её целей, познание почти всегда остаётся ей служебным. Первородное есть воля; вторичное - представление, интеллект, который в известной мере есть цветение воли. Мышление есть самое последнее произведение воли и возникло наконец из всё более возвышающейся потребности воли: интеллект есть лишь орудие воли. Такая, сводимая исключительно к практическим целям наличная познавательная способность схватывает лишь отношения вещей друг к другу, но не их собственное существо, каково оно в себе само.
Но комплекс этих отношений никогда не может быть почитаем за существующее вне всякого и само по себе существо мира, как то делали все философы до Канта, а равно Фихте, Гегель, Шеллинг. В интеллекте отражается лишь мир; его внутреннее существо он познать не может; отсюда и то, что мы ни единой вещи, даже самой простой и ничтожнейшей, не можем понять и постигнуть насквозь; на каждой остаётся нечто нам совершенно необъяснимое. Интеллект обусловлен природой и потому не может поставить себя ей как нечто вполне чуждое, чтобы так вобрать в себя всё её существо объективно и до основания. Если счастье благосклонно, он может познать всё в природе, но не саму природу, по крайней мере не непосредственно. Познание возможно лишь опосредованно, посредством дальнейшей рефлексии и через соединение направленного вовне объективного познания с данными самосознания, и лишь этим путём приходим мы к известному пониманию мира и существа вещей; всё же это понимание лишь весьма ограниченное, вполне посредственное и относительное, а именно лишь параболический перевод в формы познания, причём многие проблемы здесь остаются нерешёнными.
Но познание, интеллект может при известных условиях у отдельных людей освободиться от рабства, от ига воли; тогда оно существует свободным от всех целей воли, как чистое ясное зеркало мира; так возможно искусство, которое схватывает лишь упомянутые выше идеи и так даёт образ идей мира, их внутреннего существа, воли. Если это освободившееся познание воздействует обратно на волю, так что и воля в человеке делается свободной и как бы себя упраздняет, тогда мы на пути добродетели. Резиньяция (самоупразднение воли) есть последняя цель, внутреннее существо всякой добродетели и святости и искупление от мира. Воля есть ведь - в этом увенчивается этика Шопенгауэра - стремление без цели и конца; постоянное удовлетворение невозможно у обыкновенного человека; счастье имеет вполне отрицательную ценность.
«Жизнь индивидуума есть лишь скудное хотение мелочных объектов, вечно возвращающееся, и так - бегство от скуки. Право же, невероятно, как бессодержательно и незначительно, будучи изнутри ощущаемой, протекает жизнь большинства людей. Это нагое томление и мучение, сновидческое пошатывание сквозь четыре возраста жизни к смерти, в сопровождении ряда тривиальных мыслей. Каждое человеческое лицо, каждый индивидуум и его жизненный путь - лишь ещё один короткий сон бесконечного духа природы, упорной воли к жизни, лишь ещё одно мимолётное образование, которое она играя чертит на своём бесконечном листе, пространстве и времени, и даёт простоять одну исчезающе малую пору, затем стирает, чтобы создать новое место». Это и есть  не раз оплеванный, но из всего вышесказанного сам собою вытекающий пессимизм Шопенгауэра.

[Ещё частности системы]

Теперь ещё некоторые частности его системы. Религия и философия - не исключающие друг друга противоположности; обе они возникают из выходящей за повседневное метафизической потребности человечества, но религия учит лишь тому, что истинно аллегорически, философия - тому, что истинно в себе; для великой толпы возможно лишь понимание форм и образов; лишь немногие избранные духовные аристократы живут в мире понятий и могут здесь находить своё удовлетворение. Кто не имеет философии, должен иметь религию; кто не имеет и её, доказывает, что он вообще не имеет высшей потребности и что ведёт животную жизнь. «Религии необходимы народу и суть неизмеримое благодеяние».
Искусство и философия - лишь две различные формы изображения существа мира. Искусство представляет мир наглядными, чувственными средствами в образах; философия представляет его понятиями. Философия доказывает истинное; искусство его представляет. Оба они показывают, если они поистине то, чем должны быть, настоящее внутреннее существо мира, как мы его только что развили; они не должны представлять вымечтанный мир,  мнимый, каким он мог бы быть, а мир, каков он есть.
Я изложил учение Шопенгауэра несколько подробнее, чтобы показать контраст этой философии с другими и объяснить воодушевление Шопенгауэром, которое, по моему мнению, истекает из ясности и внутренней истины, особенно в его эстетике и этике. Он стоит в полном противоречии ко всем другим превознесённым философам; он даёт каждому понимание этого всё же столь непостижимого мира; его картина мира поражает, как то чувствуют столь многие, считая ее верной - и человек согревается, когда с помощью этого мастера вводится в до сих пор скрытое и непостижимое и освещается заново. Чтобы теперь ещё одним словом сказать, что есть значимое отличительное свойство его философии, я резюмирую его так: он основывает её на наглядном, каждому известном мире и приходит простыми средствами здравого человеческого рассудка к правильному его истолкованию.

[Кант и Бетховен]

Иммануил Кант в музыке - это Бетховен. Правда, сравнение между Кантом и Иоганном Себастьяном Бахом было бы с первого взгляда нагляднее; как тот подверг чистый разум, рассудочную деятельность основательною обработке, так Бах мир тонов - простите выражение - рассекал поистине анатомически. Кантовские исследования и баховские рассечения - работы вечной ценности; но это рассудочные работы; сердце ими не трогается. Но если я сравниваю здесь Бетховена с Кантом, то это имеет основание в их положении в истории музыки, соответственно, в истории философии. Кант и Бетховен оба обозначают вершину; на обоих опирались преемники, ложные и истинные пророки ссылались на них и верили, что правильно поняли и правильно дополнили мастеров. Здесь не может быть моей целью доказывать абсолютную аналогию в явлениях истории музыки и истории философии; в этом можно было бы увидеть молчаливое признание высшего порядка вещей, который по правилам диалектического метода на всех поприщах параллельно приходит к явлению. Я потому пренебрегаю ставить Гегеля, Фихте, Шеллинга против, скажем, Шуберта, Мендельсона и Мейербера, тем более что в частностях сравнение сильно хромало бы. Такая симметрия тем менее необходима, что сравниваемые поприща всё же нечто гетерогенное; ибо с учениями философов должны будут сравниваться создания музыкантов. Будет довольно того, чтобы точнее определить положение Бетховена и затем историческое значение Вагнера.
Если я должен обозначить значение Бетховена, которым он по внутреннему существу отличается от предшественников и преемников, то это - если кратко сказано, и выражено общим понятием - инструментовка. Музыкант должен изображать мир чувствований. У некоторых он очень мал, и сообразна тому и их музыка. У немногих музыкантов мир чувствований - велик, глубок, возвышен; но найти ему соответствующее адекватное музыкальное выражение не дано, однако, всем тем, кто глубоко чувствует; до Бетховена были многие, которые пытались это сделать, но достигали более или менее несовершенного; лишь Бетховен умел богатый мир, который носил в груди, свою большую внутреннюю картину мира действительно сделать видимой в музыке - многообразной, богатой, внешне блестящей инструментовкой, вполне соответствующею многообразным чувствам и чувствованиям. То, что он чувствовал и ощущал, для того он нашёл и музыкальный язык.
Какой наивной предстаёт нам музыкальная простота Гайдна! Моцартовская музыка является нам как милое, приятное художество. Бетховен - для нас прорицатель внутреннего существа искусства; о нём истинно то, что Шопенгауэр говорит о музыканте вообще: «он произносит высочайшую мудрость на языке, которого разум как таковой не понимает».
Бетховен нашёл выработанную Гайдном и Моцартом сонатную форму; «она была», как очень хорошо говорит Вагнер в своём сочинении о Бетховене, «завоеванием компромисса, который немецкий дух заключил с итальянским музыкальным духом. Можно сказать, Бетховен был и остался сонатным композитором; ибо для большинства его и превосходнейших инструментальных композиций основная форма сонаты была паутинною завесой, сквозь которую он взирал в царство тонов, или же сквозь которую он, всплывая из этого царства, делал себя нам понятным, тогда как другие, в особенности смешанные вокальные музыкальные формы, были им, несмотря на необычайнейшие достижения в них, затронуты  всё же лишь мимоходом, как бы в пробе». Но та сонатная форма, в которой музыка должна была являться лишь приятным искусством, была слишком бедною для великого титанического духа; «из этого архитектонического каркаса периодов говорила бедная музыка: банальные повторения фраз и оборотов, с точно расчерченными противоположностями forte и piano, с предписанно-принятыми величавыми вступлениями из стольких-то тактов, через непременные врата стольких-то полукадансов к блаженно-шумной заключительной каденции». «Это был тот разум, который конструировал оперную арию, диктовал нагромождение оперных номеров одно за другим, которым Гайдн сковывал свой гений пересчитыванием жемчужин своих чёток». Бетховен вознёс низведённую до приятного искусства музыку из её собственного существа к высоте её возвышенного призвания и вложил в неё само внутреннее существо мира. Марево сонатной формы он отряхнул, не изменяя её, но двигаясь в ней свободно и несвязанно, и указал прежнему искусственному формализму на дверь. И прочие формы инструментальной музыки - трио, квартеты, симфонии - он не изменил по существу; но он все их преобразовал изнутри; в них является, особенно в его поздних работах, по сравнению с первыми, совершенно новый мир. В формы итальянцев вформировался немецкий гений Бетховена и этим создал немецкую музыку.
Техническая целесообразность музыкальных форм стала у Бетховена не существом, а само собою из существа вытекающею акциденцией музыки. Голая игра формы не могла для Бетховена быть достаточною; он изображал свой дух и отражающиеся в нём, хотя бы бессознательно, идеи мира и дал своему искусству содержание, которое опирается на внутреннюю истину, на истину, которая есть согласие явления, выражения, с идеей. Он вернул музыкальному искусству его истинный характер, который состоит в том, что оно не возбуждает удовольствия к красивым формам, а даёт нам познать, или, вернее, вновь узнать, внутренний мир чувствований в его вернейшем отображении.
Музыка Бетховена, как она звучит нашим ушам, есть вечно богатый звук, полная гармония и блестящее красноречие. Его преемники искали возможность в этом ему подражать. Они, разумеется, удержали старые формы инструментальной музыки и облекали в них свои мысли, чувства и чувствования. Ухудшение душевного состояния делает объяснимым, если формы получали мало внутреннего содержания, тогда как у Бетховена расторгнутый элемент лишь с трудом укрощается и находит себе место в тесном ограничении. Формализм снова получил верх, и многие думали достигнуть действия, которое возбуждал в музыке Бетховен, для собственных произведений тем, что верно подражали формам и техническому стилю,. Духу, разумеется, подражать нельзя. Упоминание имён Мендельсона и Мейербера будет здесь достаточно (?, возможно, позиция антиеврейская. - IE).

[Вагнер]

Рихард Вагнер теперь для глубокого мира своих чувствований нашёл новую музыкальную форму. У Бетховена начало - возвратить через мир тонов внутреннее существо, отражающееся в духе мира, всю глубокую картину мира, которую Вагнер, как и Бетховен, способен сообщить на языке музыки тем, которые хотят и могут слышать, , - это начало есть и вагнеровское, и всё то, чем бетховенская музыка в вышесказанном охарактеризовала себя, истинно и для Вагнера. Но Вагнер отличается от Бетховена родом картины мира и новою музыкальною формой. Он один стоит поистине на его плечах: по духу ему равный, по картине мира, соответственно дальнейшему развитию времени, его превосходящий, по форме - иной и новый. Богатая инструментовка, свойственная Бетховену и которой он в форме симфонии дал адекватное выражение своему внутреннему духовному миру, предстаёт нам и у Вагнера. Но Вагнер не продолжил доведённую Бетховеном до совершенства симфонию, а лишь принял её как дотоле единственную и совершенную музыкальную форму, в которой целый комплекс мелодий являлся как единая, «бесконечная мелодия», как музыкальный организм, выражающий существо мира; но он прибавил ещё новый инструмент - человеческий голос. Уже последняя, Девятая симфония Бетховена с хорами показывает это соединение; Вагнер обозначает её как переход к его музыкальной драме. Если уж человеческий голос был введён как музыкальный инструмент, это было лишь логическое следствие: есть и действующий человек, действие, которое есть пластическое выражение внутреннего духовного жизни, и язык, который отделяет его в понятия, и они соединились.
Кто хочет правильно понять вагнеровскую музыку, тот должен твёрдо держать в глазах её характер как симфонического искусства, как оно было образовано Бетховеном. Его музыка сопровождает действие, идеализируя и символизируя его; она вступает в тесное соединение с драмой, образом жизни, который в основе ей противостоит в полной самостоятельности, не вредя её внутренней истине. Музыка и драма вместе у Вагнера, по сравнению с Бетховеном, - внешнее выражение внутреннего духовного мира, и поскольку Вагнер имеет ещё более богатую инструментовку: для выражения своих мыслей и чувствований он нашёл ещё более богатые средства, чем инструментальная музыка; человеческий голос и его действующий носитель как бы дополняют оркестр, который придаёт его внутренним мыслям язык. Поэтому и «художественное произведение будущего» достижимо лишь соединением музыки и драмы; одно в одиночку без другого - лишь либо мелодия, которой недостаёт сопровождения, либо сопровождение без мелодии. Музыкальная драма - форма, которую Вагнер создал заново, так как форма сонаты и симфонии уже не могла вместить мыслимый и ощущаемый Вагнером мир.
Вагнеровская музыкальная система явилась нам здесь как прямое продолжение и дополнение Бетховена; мы видим здесь то же отношение, как между шопенгауэровской и кантовской философией. Но как шопенгауэровская философия оказалась решительною противоположностью гегелевской, фихтевской и шеллинговской, то есть мысленным счётным искусствам, абстрактным играм понятий и софистическим фантазиям, так Вагнер стоит в противоположности к старой опере, цвела ли она до или после Бетховена.
Старая опера не должна была быть образом существа мира, не должна была считаться музыкальным выражением мира мыслей, прочувствованного в глубине сердца; она не истекала из философского духа и не хотела приносить истину жизни посредством тонов  человеческому чувству. Старая опера скорее была вполне лирического происхождения, цепью мелодий, арий, хоров, к которым подходил всякий произвольный текст, даже самый бессмысленный. Оперные композиторы отпускали вожжи своей необузданной фантазии и играли тонами, как мячами. Что есть существо такой оперы, что вообще есть существо оперы - определить трудно; в лучшем случае она песенная сокровищница для певцов и певиц, которые хотят и могут - или, может быть, и не могут - показать свой голос. Если спросить почитателей старой оперы, что же им в ней нравится, получают ответ: смысл и содержание, правда, глупы и простоваты, но как восхитительны мелодии!
Найти красивым такой род искусства могло быть возможно лишь в такое время, когда вовсе не было понимания сущности искусства, когда золотое сечение было нормою всякого искусства и господствовал один формализм. Духовное направление, которое проявляется в идеалистической, трансцендентальной философии - вернее сказать: в спекуляциях фантазии, - находит, разумеется, красоту  в кичливости ушей, в которой нет смысла и рассудка. Отнюдь не должно быть сказано, что в отдельных операх нет жемчужин; не должна также быть осуждена в целом вся совокупность опер; «Эврианта» Вебера близко подходит к музыкальной драме; но в общем и целом старые оперы, равно как и новые, сочинённые по стилю и духу старых, - бесхарактерная мешанина языка, действия и музыки. Одно не есть необходимое следствие другого; они по большей части слиты друг с другом без внутренней необходимости; если бы музыкальные творения могли бы говорить, то дивились бы обществу, в которое попали, по судьбе или случаю, который их соединил. По большей части композитор, чтобы его сочинение могли петь, заказывал себе произвольный текст, как будто  последний существует лишь необходимости ради для певца, который иначе не мог бы так хорошо развернуть свой голос. Известная ария Царицы ночи в «Волшебной флейте» обязана своим существованием лишь необычайно высокому голосу свояченицы Моцарта, для которой она написана; ария о булавке в «Свадьбе Фигаро» должна была заполнить лакуну и дать камер-фрейлине случай в свою очередь дать блеснуть своему свету - или, вернее, дать услышать свой голос. Смыслу, языку, действию чинилось насилие, чтобы выдвинуть музыкальные мысли или художественные трюки музыканта. Как бы мы ни  очарованы этими мыслями и трюками, они не принадлежат к существу оперы и не составляют  сами по себе ее сущности, как полагала  старая эпоха капельмейстерской музыки и наивных слушателей.
Вагнеровские оперы - вернее сказать: музыкальные драмы - образуют по форме и содержанию, по музыке, пению, языку и действию, по идее и замыслу неразделимое целое, члены которого не навалены в кучу, а стоят во внутренней, в себе необходимой связи и не могут произвольно быть отделены друг от друга, друг другу не вредя и не умаляя целого. Вагнер работал из внутренности сердца и, желая оформить свою мир мыслей в художественное произведение, соединил все тоновые инструменты, чтобы то, что он чувствовал и мыслил, возможно совершенным и многосторонним образом воспроизвести в тонах. Он вкладывает в свою музыкальную драму весь свой внутренний мир, всё своё воззрение на существо мира посредством тонов, языка и действия. Арии исчезают; хоры появляются лишь там, где они обусловлены действием; человеческий голос действующих есть мелодия, оркестр выражает настроение ситуации, как хор в греческой трагедии.
Действие во всех вагнеровских операх есть высоко значимый образ человеческого бытия, не только в его внешностях, но гораздо более по его внутреннему существу. Отвлекаясь от «Риенци», который от его художественных принципов несколько уклоняется, Вагнер предпочтительно примыкает к мифологическим материалам, к миру чудесного, чтобы освободить действие от повседневного интереса, любопытства и тривиальности и тем более создать простор для внутренней восприимчивости, для сознания, отвлечённого от всего внешнего, которое может постигнуть существо и ядро мира. Музыка приносит идею, которая ему предносится и которая также просвечивает из действия, к истинному выражению; они сообразны друг другу, почти срослись и полностью покрываются.

[Мир Вагнера и мир Шопенгауэра]

Картина мира, мир чувствований, которые одушевляют Вагнера,  вполне родственны шопенгауэровскому миру. Можно было бы назвать эту картину пессимизмом, если бы это имя в обычной практической жизни не содержало упрёка. Вагнер изображает мир, каков он есть: его тленность, его недостаточность, его муку,  страдания; ничтожность и горечь жизни, боль, разочарование, никогда не исполненные желания, попранное стремление, злосчастные заблуждения жизни, врождённый характер и подчинённость ему, этот мир скорби, лживую ткань и завесу Майи, единственно пронзённую световыми лучами любви, которая побеждает присущий нам эгоизм и есть провозвестница нирваны, избавления нашего бытия от его бремен, - нирваны, того единого блаженного состояния, где нет ни рождения, ни старости, ни болезни, ни смерти; изображает тоску по той вечной любви, по тому чистому, незапятнанному состоянию, где нет страданий мира: всё это мысли шопенгауэровской, как и вагнеровской картины мира, и Вагнер представляет их нам в образах, в своих художественных произведениях. Быть может, «Летучий голландец» - самая философская опера, которая приводит к созерцанию вечное томление, страдания бытия.
«Ich habe weder Weib noch Kind und meine Heimath find ich nie»,
«Ни жены у меня, ни дитя, и отчизну я вовек не обрету», -
поёт Голландец; мы знаем: он ищет этого, он ищет, как каждый человек, своё счастье; наконец верит, что нашёл его в Сенте, однако лишь затем, чтобы тотчас уразуметь, что в мире нет счастья; он видит, что Сента, верная, уже однажды была неверна; его идеал тем исчез. С другой стороны, Сента живёт лишь мыслью спасти его; любовь влечёт её к отрицанию воли к жизни; в нирване впервые они соединяются и в этом блаженном состоянии счастья.  «Тристан и Изольда» есть поставленная в музыке философия любви. Любовный дуэт между Тристаном и Изольдою во втором акте выдержан почти сплошь на языке, который лишь тот поймёт по-настоящему, кто знаком с шопенгауэровскою картиною мира. Место, над которым потешаются пустоголовые:
«Liebe - heiligstes Leben, Wonne - hehrstes Leben, Nie-Wieder-Erwachens wahnlos hold bewu;ter Wunsch»,
«Любовь - святейшая жизнь, блаженство - превысшая жизнь, „никогда не пробуждаться вновь“ - без заблуждения милый, осознанный порыв», -
обозначает нирвану, к которой двое любящих, если они поистине любят, должны стремиться. Волшебный напиток, который Брангена смешала для Тристана и Изольды, также много поломал голову нашим обывателям, а соответственно критикам. Что он есть, если не чувственный образ не преодолимой никакими человеческими средствами, всемогущей и всевластной воли, которой отдельные несвободные индивидуумы должны покоряться? Не иначе обстоит с многократно оспариваемым напитком забвения в «Гибели богов»; он лишь знамение той несвободы, в которую всё более впадаешь, чем больше общаешься с людьми и чем более теряешься в повседневной жизни. Уже в обыденной жизни мы замечаем, как слабы наши добрые, в серьёзный и ясный час принятые установки, и как они всё более и более ускользают из сознания, чем больше и дольше идём мы за своим дневным делом. Если изобразительное представление этой глубокой истины называется безнравственным, то забывают, что этот упрёк поражает не творящего художника, а подлежащий подражанию мир: желать иначе представлять мир и приукрашивать его было бы делом безнравственным, в высшей степени отвратительным и топорным.
«Кольцо нибелунга» есть большая картина мира и деяний и жизни в нём, отчасти в саговом, отчасти в музыкальном одеянии. Его главная тема - борьба за кольцо, за высочайшее человеческое благо. В этой борьбе, которая тянется сквозь поколения, поочерёдно гибнут борцы: противостоящие силы (воля в различных формах явления) толкаются и перетирают друг друга, чтобы сделать место новой силе. Как человек есть высочайшая ступень объективации воли, так Зигфрид - вышедший из низших ступеней герой, который вбирает в себя и представляет прошлое и владеет всеми великими свойствами и добродетелями, по-видимому достаточно могучий, чтобы противостоять всем опасностям в борьбе за высочайшее человеческое благо. Но и высочайшее совершенство - земное, слабое и тленное; и оно подпадает вечным законам вечно стремящейся воли; когда время индивидуума пробежало, он должен из мира отойти, быть может, его отсылает прочь самый низкий из смертных. Жизнь, явление героя были как метеор на небе и освещают вечно впереди следующих в бесконечном числе. И самое совершенное существо умирает от своей человечности, гибнет от ошибок и слабостей, которые оно унаследовало и которые не может отряхнуть. Мы не можем сбросить свой характер, несмотря на все добрые установки и на наше понимание: мы его унаследовали, как Зигфрид свою жизнь обязан естественной любви между братом и сестрою, между Зигмундом и Зиглиндою. Возмущение, с которым всезнающие на судейском кресле критики судили об этой кровосмесительной связи, достойно было бы лучшего дела. Государство должно карать эту кровосмесительную связь по ныне господствующим установлениям, и мы будем возмущены, когда встретим её в жизни. Но пал ли бы в художественном произведении герой Зигфрид когда-либо под месть богов, если бы Герта не имела права карать в нём, отпрыске этой естественной любви, прелюбодеяние? Не тем ли поразительнее судьба героя, что мы видим: он несёт в себе вину жизни уже бессознательно? Большая картина мира должна быть написана резкими красками, но не карандашными штрихами детской комнаты. Кто умеет смешивать эти резкие краски и изображать мир в его истинном существе, тот поистине не должен беспокоиться от лая мелких шавок.
Из вышесказанного явствует, почему, по моему мнению, картина мира Вагнера в сравнении с бетховенской несравненно шире и обширнее. Бетховен проговорил лишь своё собственное сердце, свои внутренние чувства; они, правда, были бесконечно глубоки; его сердце было миром для себя. Вагнер же изучил философски и мир вне себя, и его глубокое знание его - то, что он нам представляет в своём художественном творении.

[Эстетика Шопенгауэра]

Сходство Шопенгауэра и Вагнера обнаружилось в их историческом положении, как и уже в частностях в картине мира. Оно выступает ещё намного яснее, если подробнее вникнуть в собственное внутреннее существо их систем и сравнить их друг с другом. Это особенно поразительно, если сопоставить шопенгауэровскую теорию искусств, особенно музыки, с художественными достижениями Вагнера.
Шопенгауэровская эстетика есть, пожалуй, ценнейшая часть его философии; она растёт прямо из его системы, в которой образует необходимый и интегрирующий состав. К сожалению, она ещё не достаточно научно использована и разработана; его рассеянные мысли об этом предмете были впервые систематически изложены Кле (Grundz;ge einer Aesthetik nach Schopenhauer. Берлин 1875, издательство Carl Duncker).
По Шопенгауэру, художественное восприятие и созерцание возникают при том, что познающий субъект освобождается от служения воли и субъект теряется и сводится лишь к предмету рассмотрения; тогда на место чувственного восприятия или на место рефлексирующей мыслительной деятельности становится художественное созерцание. Эта интуиция не удовлетворяется данными чувственного мира, но созерцает то, что в нём есть или из него просвечивает. Как мы при абстрагировании от простейших, так называемых конкретных качеств, продвигаемся к высшим для человеческого разума понятиям, так бывает и при созерцании чувственного мира, которое примыкает к простейшим данным формам и, всё более покидая почву чувственного явления и оставляя с нею область изменчивого и тленного, возвышается к созерцанию неизменных - для рассудка, правда, лишь как вечно возвращающихся являющихся - форм и идей  и вбирает в себя эти последние как образы, как бы как представителей вечного и нетленного.
Это духовное созерцание необходимо связано вместе с тем с самозабвением индивидуума. И это чистое, свободное от воли созерцание (субъект) имеет предметом рассмотрения платоновские идеи мира; они, следовательно, объект искусства. Так как эти идеи, как мы видели выше, суть различные ступени объективации воли (вещи в себе), то искусство, которое хочет подражать этим идеям человеческими средствами и привести их к созерцанию, разделяется на различные, соответствующие царствам природы ветви. Искусство, подражая идеям, имеет целью изобразить в образе мир, каков он есть, не действительность, а её идею, но также не вымышленные идеалы, а лишь внутреннее существо мира. Как философия есть полное отображение мира в абстрактных понятиях, так искусство - отображение или повторение мира в образах. Лучшее познание, глубочайшее проникновение в существо вещей, или объективно выраженное - большая отчётливость воли (вещи в себе), яснейшее созерцание существа вещей есть единственная цель искусства. Первое и высочайшее требование искусства есть, следовательно, истина, и красота искусства опирается единственно на истину. Как наука занимается истинным, так и искусство, с той лишь разницей, что первая, как уже упомянуто выше, истинное доказывает, а вторая его представляет. Это истина содержания; под этим не разумеется ни реализм, ни разыгрывание голой действительности; истина должна быть лишь соответствующей идее, истиною, которая выражает отчётливо и чисто существо мира - не так, каким оно должно быть и каким оно себе представляли добрые или дурные люди, а как оно есть и всегда было и вечно будет. Отсюда следует, что художественное образование должно иметь и содержание; голая игра формы, голое цветовое великолепие картины, голое техническое умение ещё не составляют существа искусства; они лишь приправа, которой, однако, не следует давать себя обмануть. Поэтическая справедливость по этой причине есть также вовсе необоснованное требование; ибо это - не истинное изображение существа мира, в чём оно удовлетворяет справедливости, которая лишь сновидческая и желанная, но в мире не существует: мир несправедлив, потому должно быть несправедливо и искусство, иначе оно обманывает.

[Сравнение с музыкальными драмами Вагнера]

Сравнив с этими воззрениями вагнеровские музыкальные драмы как по их поэтической, так и по музыкальной стороне, мы видим, что все они имеют значительное содержание. Его музыка лучше всего может быть названа истиною чувствования; вся её структура, богатая гармония и всевластная звукопись есть изображение глубоких серьёзных мыслей, которые примыкают к материальному содержанию. Лейтмотивы всегда вновь возвращают к основным мыслям. Часто его музыку упрекали в отсутствии формальной красоты или западающих в ухо мелодий; но чувственное раздражение, внешняя гладкость формы не суть ни по Шопенгауэру, ни по Вагнеру условия красоты; его музыка прежде всего истинна; неровные, могучие чувствования духа отражаются в вагнеровской музыке до яснейшей распознаваемости. Существо, волнение и деяние мира, внутренняя борьба разорванных душ, тоска любви - всё это находит в чудеснейших гармониях и в характернейших формах свое адекватное выражение. С музыкою полностью совпадает идея содержания. Попробуйте проверить своё настроение, когда слушали «Голландца», «Тангейзера», «Лоэнгрина», «Тристана и Изольду», четыре части «Кольца нибелунга»; если вы можете определить характер поэтического содержания, то всё же ощущаете его вполне в музыке и вместе с нею. Сами драматические поэмы оставили в стороне мелочные, поверхностные художественные правила и ни поэтической справедливости не соблюдали, ни истине не чинили какого-либо принуждения. У всех них лежит в основе высшая идея; все они изображают существо мира в определённом образе в трогающей манере. Борьба страстей, нужда, несчастье, любовь, ошибки и добродетели человечества действуют в них поистине очищающим образом на нас. Ценность этих музыкальных поэм мы особенно осознаём тем, что через них впадаем в то состояние, которое по Шопенгауэру есть главное условие художественного творчества и художественного наслаждения, а именно в состояние чистой, свободной от воли интуиции, в которой не спрашивают о времени и пространстве, нет эгоистического интереса, но мы как «око мира» (так выражается Шопенгауэр) созерцаем существо вещей в его истинном образе. Правда, его произведения не на всех людей действуют таким образом; как вообще лишь немногие люди рождены к художественному творчеству, так есть и лишь очень немногие, которые могут в шопенгауэровском смысле художественно созерцать и способны к истинному художественному наслаждению.

 [Теория музыки Шопенгауэра - продолжение]

Теория музыки, которую установил Шопенгауэр, показывает нам музыку  понятийно изображённою как высшую форму искусства, как высшую художественную форму откровения человеческого духа. В то время как прочие искусства (зодчество, живопись, ваяние, поэзия) изображают лишь идеи или какой-либо чувственно воспринимаемый предмет в его идее, музыка стоит совершенно особняком, одна. В ней мы не узнаём подражания, повторения какой-либо идеи существ мира; и однако - говорит Шопенгауэр - она есть великое и превосходнейшее искусство, которое могущественно действует на глубочайшую внутренность человека, там вполне и глубоко понимается, как совершенно общий язык, ясность которого даже превосходит ясность самого наглядного мира. Далее он говорит - и я должен здесь цитировать его дословно:
«Адекватная объективация воли суть (платоновские) идеи; побуждать к познанию их через изображение отдельных вещей - цель всех прочих искусств. Они все объективируют, следовательно, волю лишь опосредованно, а именно посредством идей; и так как наш мир есть не что иное, как явление идей в пространстве и времени, то музыка, поскольку она минует идеи, вполне независима от явленного мира, игнорирует его безусловно; она могла бы, в известной мере, существовать, даже если бы мира не было вовсе, чего о прочих искусствах сказать нельзя. Именно музыка есть столь непосредственная объективация и отображение всей воли, каков и сам мир, да, каковы сами идеи, чьё умноженное явление составляет мир отдельных вещей. Музыка, следовательно, отнюдь не, подобно прочим искусствам, отображение идей, а отображение самой воли; именно поэтому действие музыки столь несравненно могущественнее и проникновеннее, чем действие прочих искусств: ибо эти говорят лишь о тени, она же - о существе».
Итак, музыка, которая для подражания пользуется легчайшим, почти лишь душевным и духовным материалом, не нуждается в средстве объективированной, то есть приведённой к чувственному созерцанию идеи; она прямо подражает воле, то есть подлинному первосуществу мира, вечному порыву, туда и сюда, вечному раздвоению и примирению. И поскольку музыка сама есть объективация воли, в которой все ступени её являются одновременно: основной бас представляет неорганическую природу; стоящие ближе к басу  голоса - растительный и далее животный мир; мелодия, являющаяся в дисканте, - господствующего над всеми ими человека, который имеет все те низшие ступени, как мелодия - гармонию, условием и предпосылкой.
«Как существо человека состоит в том, что его воля стремится, удовлетворяется и вновь стремится - и так вечно далее, да, его счастье и благоденствие есть лишь это, что тот переход от желания к удовлетворению и от этого к новому желанию быстро продвигается вперёд; так сообразно этому существо мелодии есть постоянное отклонение, уклонение от основного тона, тысячью путями, но за этим всегда следует конечное возвращение к основному тону: на всех этих путях мелодия выражает многообразное стремление воли, но всегда также, через обретение гармонической ступени и ещё более основного тона, - удовлетворение».
«Однако же никогда не должно забывать, что музыка никогда не выражает явления, но единственно внутреннее существо, в-себе всякого явления, самую волю; она выражает поэтому не эту или иную отдельную и определённую радость, эту или иную печаль, или боль, или ужас, или ликование, или весёлость, или душевный покой, а самую радость, самую печаль, боль, ужас, ликование, весёлость, душевный покой, так сказать in abstracto, существенное их, безо всякой приправы, стало быть и без мотивов к ним».
«Правда, мы имеем наклонность при слушании реализовать музыку, одевать её в фантазии плотью и костью и видеть в ней всевозможные сцены жизни и природы. Однако это в общем не способствует ни её пониманию, ни  наслаждению ею, а придаёт ей скорее чуждое, произвольное прибавление».
Можно, пожалуй, утверждать, что Шопенгауэр был первым философом, который с успехом попытался дать абстрактное понятийное объяснение существа музыки, её способности быть непосредственно понятной, - объяснение, которое вдобавок можно понять без большого размышления и правильность которого предощущаешь и чувствуешь. Кто интересуется этим предметом далее, пусть прочтёт превосходно написанные отделы о музыке в «Мире как воле и представлении» Шопенгауэра, том I, § 52, и том II, глава 39. Когда я впервые слышал «Валькирию», мне вспомнилось шопенгауэровское понимание музыки; впрочем, всякое музыкальное произведение можно легко понятийно проверить по установленному им правилу. В остальном здесь может решать лишь чувство и внутреннее ощущение, находит ли музыка в шопенгауэровской теории своё правильное, постижимое для рассудка объяснение.

[Вагнер и Шопенгауэр как теоретики музыки]

А сам Вагнер? Пусть его враги говорят о нём что хотят; они будут вынуждены признать, что он музыкант и что понимает существо музыки. Вагнер свидетельствует в своём сочинении о Бетховене (Лейпциг, издательство E. W. Fritzsch, 1870), что Шопенгауэр был первым, кто с философской ясностью познал положение музыки среди прочих прекрасных искусств. Вагнер вполне присваивает себе шопенгауэровскую теорию музыки и проводит её дальше как музыкальный знаток в упомянутом сочинении. Заметна при этом его уверенность на, стр. 6: «Бетховен не может быть оценён исчерпывающе, если не будет для философского познания правильно объяснено и решено  парадоксальное, наводящее на глубокие выводы положение, выставленное Шопенгауэром (что сама музыка есть идея мира)». И в самом деле, Бетховен, равно как и вагнеровская музыка, может быть понят вернее и глубже всего лишь на основании шопенгауэровской теории.
Вагнер даёт затем о существе музыки как искусства дальнейшее разъяснение, подвергая рассмотрению творчество вдохновённого музыканта; он изображает его состояние как ясновидение, как восхищенность вне времени и пространства, и то, что он видит, есть мир, есть сновидческий образ мира. И Шопенгауэр говорит о ясновидении художника, о сновидении - это чистый субъект познания, который свойствен лишь гению. То, что гений Вагнера создал бессознательно, он сам позже на основании шопенгауэровской философии возвёл к философскому сознанию и в упомянутом сочинении старался обосновать теоретическим образом. Когда слышишь, как он говорит о музыканте, чувствуешь, что никто другой не столь же правомочен говорить об этом; это так же, как будто читаешь шопенгауэровские рассуждения о гении, о художнике и философе. Это те же мысли, которые взаимно ручаются друг за друга  и подтверждают свою правильность.
Усвоив себе шопенгауэровскую теорию музыки, Вагнер сам засвидетельствовал своё родство с ней. Высокая степень их родства явствует как из этого, так и из всего вышесказанного. Что шопенгауэрианцы и вагнерианцы чувствуют себя родными, да, что почитание обоих мастеров нередко встречается в одном и том же лице, - после всех этих выведений, конечно, понятно.

[Заключение]

Шопенгауэр и Вагнер - оба Диоскуры на философско-художественном небосводе этого века. В них, как в лицах, так и в системах, отражается внутренний характер нашего времени, скрытый, глубоко внутренний мир мыслей этого века. Это станет ясным, если не всем живущим, то, надеюсь, непременно позднейшему времени. Впрочем, Вагнер и Шопенгауэр могут уже ныне во всяком случае требовать себе славы того, что наложили на наш век определённую печать. Мёртвый направляет и ведёт мир мыслей большой части духовно-аристократического общества; живой основал новое музыкальное направление, к которому всё более стекаются приверженцы!

Перевод (С) Inquisitor Eisenhorn


Рецензии