Громов Кусок сахара

Военный детектив

Осень 1943 года


I. Удар

— Убери руки! Я старше тебя по званию! Ты на кого руку поднял, сволочь?!

Кулак опустился снова. Что-то хрустнуло — не костяшки, чужой нос.

— Под трибунал!.. Ты у меня под трибунал пойдёшь! Слышишь, щенок? Тебя расстреляют! Расстреляют, как собаку, я лично...

Он не договорил, потому что кулак пришёл в третий раз.

Рассвет над Лысым бродом стоял серый, вязкий, пахнущий гарью и мокрой землёй. Дорога была изрыта воронками, как оспой. В кювете догорала перевёрнутая полуторка, и чёрный дым тянулся над рекой, не поднимаясь выше ивняка. Вдоль обочины, там, где вчера ещё шла колонна, лежали разбитые повозки, колёса без осей, ящики, тряпьё, чьи-то сапоги. Люди, которые копались среди всего этого, не поднимали глаз на двоих, дерущихся в грязи, — вернее, на одного, который бил, и другого, который уже почти не защищался.

Громов бил молча. Это потом вспоминали все, кто видел: он ни разу не закричал. Не сказал ни слова. Он бил так, как забивают гвоздь, — ровно, тяжело, без злости, будто выполнял работу, которую давно надо было сделать.

Лицо под ним превратилось в красную маску. По ней нельзя было понять ни возраста, ни должности, ни того, что ещё недавно этот человек шёл по дороге — прямой, седой, в добротной шинели, — и все расступались.

— Товарищ старший лейтенант! — Кто-то повис у Громова на плечах. — Товарищ старший лейтенант, хватит! Убьёте же!

— Он этого и хочет, — сказал второй голос, тихо, почти с ужасом. — Держи его, Петро, держи!

Его оторвали. Он не сопротивлялся. Встал, качнулся, посмотрел на свои руки — разбитые, чужие. Человек в грязи хрипел и, захлёбываясь, повторял одно и то же: «Расстреляют... расстреляют...»

— Пусть, — сказал Громов. Это было единственное слово, которое он произнёс с той минуты, как ударил.

Левая рука была сжата в кулак так крепко, что пальцы свело. Он не помнил, когда сжал её. Медленно разжал. На ладони, в копоти и в крови, лежал маленький кусочек сахара.

Ещё неделю назад Громов думал, что самое страшное в этой истории — повешенные разведчики.


II. Неделей раньше

Москва прислала не приказ, а человека.

Полковник был немолод, сух и вежлив, с лицом бухгалтера, которому не доверяют кассу. Он принял Громова в избе, которую штаб армии отвёл под особый отдел, и положил на стол вырезку из немецкой газеты.

— Читайте.

— Не владею, — сказал Громов.

Это была привычная ложь, но сегодня она далась тяжело, потому что подпись под фотографией он понял раньше, чем полковник открыл рот. Партизаны и шпионы. Так заканчивают враги рейха.

— Вам и не надо. Смотрите.

На снимке была площадь большого города на том берегу. Фонарные столбы, а на столбах — шестеро. Руки связаны за спиной, на груди фанерные таблички. Рядом, прислонившись плечом к столбу, стоял немецкий солдат и улыбался в объектив, как улыбаются на пикнике. Один из повешенных был совсем молод, почти мальчик, и в одном сапоге; второй сапог лежал на мостовой, и шнурок на нём так и остался развязанным.

Громов смотрел на этот шнурок дольше, чем на лица.

— Лучшая разведывательная группа армии, — сказал полковник. — Двое с орденами Красного Знамени. Они брали «языков» прямо из штабов. Сорок два раза ходили на ту сторону и сорок два раза возвращались. В ночь на двадцатое вышли в сорок третий. Маршрут, время, место перехода и пароль знали четверо. Через три часа немцы ждали их у реки. Не искали — ждали. Привели в город, повесили на площади и разослали фотографию по всем газетам.

— Четверо. Кто?

— Командующий армией — он, разумеется, исключается. И трое. — Полковник загнул пальцы. — Начальник разведотдела, начальник оперативного отдела и начальник штаба армии. Один из них — предатель.

— Почему я, товарищ полковник?

Тот посмотрел на него без выражения.

— Потому что у вас нет в этой армии ни друзей, ни врагов. И потому что вам здесь нечем дорожить — ни местом, ни дружбой. — Он помолчал. — Слухи дошли до Москвы. Слухи — это когда наверху спрашивают, а ответов нет. Найдёте его — хорошо. Не найдёте — станете писарем в тыловой роте. А скорее всего, будет ещё хуже. Срок — две недели.

Он ушёл, а вырезку оставил на столе. Громов долго сидел над ней, потом сложил вчетверо и спрятал в полевую сумку, к блокноту.

Две недели. Он ещё не знал, что отпущено ему гораздо меньше.


III. Дядя Сахар

Говорят, что хорошие мысли приходят на кухне, и Громов, сам не заметив как, пошёл туда.

Полевая кухня стояла в низине за штабом, у ручья, под маскировочной сеткой. Командовала ею Тамара Ивановна — женщина необъятная, громогласная, лет сорока пяти, вдова, с руками, которые могли и котёл с кашей поднять, и нерасторопного новобранца вытащить из очереди за шиворот. Её боялись и любили все.

А у её ног, возле котла, сидели двое детей.

Девочка — лет восьми, в мужской телогрейке до колен, с рукавами, подвёрнутыми в три слоя, с двумя косичками, из которых одна давно растрепалась. Глаза серые и серьёзные, как у маленькой старушки. Она держала за руку мальчика — круглолицего, в солдатской шапке, которая сползала ему на глаза. Мальчик грыз сухарь и смотрел на мир с глубоким недоверием.

— Это чьи? — спросил Громов.

— Мои, — отрезала Тамара. И тут же, вздохнув, поправилась: — Ничьи. Позавчера из лесу вышли. Хутор у них сожгли, Задорожье, за рекой. Каратели. Мамка велела в погреб лезть и сидеть, пока не позовёт. Они и сидели. Двое суток. А потом, говорит девчонка, «стало тихо и жарко». Тогда вылезли.

Девочка слушала не шевелясь, только пальцы её крепче сжали ладошку брата.

— Тебя как зовут? — Громов присел на корточки.

— Нина.

— А фамилия?

— Мы с хутора, — сказала она. И больше ничего. Тамара потом шепнула: «Не говорит. Видно, мамка запретила чужим называть».

— А это кто?

— Антоша. Ему три. Он ещё мало говорит.

Громов полез в карман. Там лежал его паёк: четыре куска сахара, завёрнутых в газету, чтобы к чаю. Он развернул бумагу.

Нина посмотрела на сахар и отвела глаза.

— Нам нельзя, — сказала она. — Мамка говорила: у чужих не брать.

— Я не чужой, — сказал Громов и сам удивился, как нелепо это прозвучало. — Я просто дядя. Дядя Андрей.

Она долго глядела на него, взвешивая, потом осторожно взяла один кусок. Но в рот не положила. Ударила его о край патронного ящика, на котором сидела, и сахар раскололся на две неравные части. Большую она протянула брату. Меньшую зажала в кулачок — «на потом».

Антоша сунул сахар в рот, зажмурился — и на его перемазанном сажей лице появилось выражение такого блаженства, что Тамара отвернулась и принялась громко греметь черпаком.

— Сахал, — сказал Антоша ясно и твёрдо, ткнув пальцем в Громова. — Дядя... Сахал.

— Ишь ты, — всхлипнула Тамара. — Нарёк. Теперь ты у нас дядя Сахар, Андрей. Хошь не хошь.

Громов засмеялся. Первый раз за много месяцев, сам не заметив — коротко и хрипло, будто разучился.

Он стал приходить каждый день. Приносил сахар — свой, потом выменянный у интендантов на трофейную зажигалку, потом просто «найденный». Антоша встречал его у котла и топал навстречу, переваливаясь, раскинув руки: «Дядя Сахал! Дядя Сахал!» — и Громов, гроза всей армии, подхватывал его и нёс к котлу, как знамя. Нина стояла чуть поодаль, строгая, как маленькая хозяйка, но однажды подошла сама и положила ему на ладонь оторванную пуговицу.

— Это тебе, — сказала она. — На счастье. Я её нашла. У меня больше ничего нет.

Он носил эту пуговицу в нагрудном кармане, рядом с вырезкой из газеты.

На третий день он пошёл в штаб и договорился. «Первым обозом» — с ранеными и гражданскими, в пятницу на рассвете, в Ольхово, а оттуда в районный отдел народного образования и в детский приёмник, где детей определят в детский дом. Письмо заведующей он написал сам, печатными буквами, на два листа. Комендант обоза капитан Лукин, усталый человек с белыми от бессонницы глазами, пообещал: «Довезу, не волнуйся».

— Вы поедете вместе, — сказал Громов Нине. — Вас обоих возьмут. Там тепло, кормят, учат.

— Вместе? — переспросила она. — Не разлучат?

— Вместе.

— Обещаешь?

Он не любил обещать того, чего не мог гарантировать. Но сказал:

— Обещаю.


IV. Трое

Три дня Громов ходил по штабу армии, как по минному полю: каждому — вежливое «разрешите», каждому — одни и те же вопросы и тщательно скрываемое «а не ты ли?».

Полковника Бородина, начальника разведотдела, он нашёл в землянке. На столе стояли шесть жестяных кружек, и в каждой на самом дне плескалось по глотку водки. Бородин пил из седьмой.

— Сергеев, — сказал он, не поднимая головы. — Ковалёв. Губин. Ромка... Ромке девятнадцать было. Я его на орден сам представлял. Каждому наливал перед выходом, по сто грамм, фронтовые. И в тот раз налил. — Он поднял красные глаза. — Найди его, лейтенант. Только дай мне пять минут с ним наедине. Я ему всё объясню.

Слёзы были настоящие. Громов видел достаточно людей, играющих горе, чтобы отличить. В блокноте он записал: «Бородин. Горе подлинное». Подумал и дописал: «Но горе — не улика. Человек может оплакивать тех, кого сам продал». Зачеркнул. Потом, помедлив, вернул.

Полковник Ярцев, начальник оперативного отдела, оказался человеком-картой: сухим, точным, замкнутым, с пальцами в чернильных пятнах. Он отвечал ровно на то, что спрашивали, и ни слова сверху. А по ночам, ровно в час, уходил из штаба и возвращался через два часа, и ни разу не сказал, куда.

Громов проследил за ним и в ту же ночь пожалел об этом. Ярцев шёл через весь санбат, на самый дальний край, к палатке с тяжёлыми, и там долго сидел на табурете у койки, на которой лежал почти мальчик с обмотанной головой. Сидел, ничего не говорил, только гладил забинтованную руку. Утром выяснилось: сын, штрафник, раненный при прорыве. Узнай об этом кто-нибудь — Ярцева в тот же день сняли бы с отдела: офицеру с сыном-штрафником оперативных карт не доверяют. Поэтому он и скрывал это от всех.

— Вы теперь меня арестуете? — спросил он без выражения.

— Нет, — сказал Громов. — Идите к сыну.

Но фамилию из списка не вычеркнул. Такая работа: не вычёркивать никого, пока не вычеркнешь всех.

А генерал-майор Кобрин принял его так, как отец принимает сына, вернувшегося из долгого пути.

— Чаю! Настоящего, грузинского, берёг для хорошего случая. Садись, Андрей Сергеевич, не тянись. Я тебя помню — сталинградец. Помню, помню.

Платону Аркадьевичу Кобрину было пятьдесят два. Седой, прямой, с лёгкой хромотой от старой раны, с «Красным Знаменем» ещё за Перекоп. Он знал наизусть Пушкина, называл солдат «орлами», и солдаты звали его между собой «батя» — не из лести: он и вправду помнил их по именам и писал письма их матерям, когда кто-то из его бывших ординарцев не возвращался. Сам командарм доверял ему, как себе.

— Ищешь крысу? — сказал генерал, наливая. — Ищи. Дверь открыта, документы открыты, мне скрывать нечего. Я этих ребят в глаза знал. Каждого.

Громов пил его чай и чувствовал, как что-то предательски тает внутри. Подозревать этого человека казалось не работой, а кощунством.

На следующий день Кобрин сам пришёл на кухню. Громов видел это издали: генерал присел на корточки перед Антошей, достал из кармана плитку шоколада — трофейного, в яркой обёртке — и протянул мальчику.

— А это кто у нас? Орёл? Держи, орёл. Заслужил.

Антоша взял плитку обеими руками и серьёзно сказал: «Спасибо». Нине генерал потрепал растрёпанную косичку.

— Хороших детей надо беречь, Тамара Ивановна, — сказал он. — Они, знаете ли, и есть всё, ради чего мы тут.

Тамара прослезилась. Громов поставил в блокноте против фамилии «Кобрин» вопросительный знак, потом зачеркнул его. Потом подумал и поставил снова.


V. Ловушка

Ловушку придумали втроём: Громов, Москва и бессонная ночь.

Полковник из Москвы вернулся на второй день и привёз опечатанный пакет. В нём лежали чертежи новой реактивной установки — безупречные на вид и фальшивые по сути. В Москве их рисовали две недели, и ошибки в них были такие, что немецкие инженеры не заметили бы подвоха, пока не потратили бы год. «Утка», как называл это полковник. Она должна была попасть к немцам так, чтобы те поверили: украли.

— Особый обоз, — говорил он, водя пальцем по карте. — Три грузовика, взвод охраны, пакет в одном из ящиков. Выход в пятницу в четыре утра Южной дорогой, через Лысый брод, до станции. Знать об этом будем трое: я, вы и начальник обоза старший лейтенант Щербак. Ни радио, ни телефона — связь с колонной отключается полностью.

— А тем троим я скажу разное, — сказал Громов. — Бородину — что обоз пойдёт Зарецкой дорогой. Ярцеву — Лесной. Кобрину — Северной, через Гуты. Каждому по секрету, как человеку, которому Москва доверяет больше всех. Куда ударят немцы, там и течёт.

— А если не ударят вовсе? Умный предатель не клюнет.

— Он не может не клюнуть. Это его работа. Мы дали ему то, за чем немцы гоняются полгода.

— А если клюнет не туда?

Громов промолчал. Он ещё не знал, что этот вопрос окажется самым важным в его жизни.

Выглядело всё безупречно. Пакет не мог пострадать: по ложным дорогам он не пойдёт, а настоящей не знает никто. Люди — тем более: обоз с ранеными и гражданскими, обоз № 3, уходил в Ольхово по большаку в шесть утра, на два часа позже и совсем в другую сторону, где никаких секретов не было.

Он проверил всё дважды. И всё-таки в четверг вечером пошёл на кухню.

— Сахар, — сказал он, и Антоша, уже сонный, на руках у Тамары, вскинулся и протянул к нему ручки.

Нина стояла у телеги с маленьким узелком. В нём лежало всё её богатство: два яйца вкрутую, ломоть хлеба и письмо, которое Громов написал для заведующей районо. Тамара собрала им в дорогу ещё кусок сала, тёплые носки, связанные из чьей-то старой кофты, и шапку потеплее.

— Я буквы знаю, — сказала вдруг Нина. — До Щ. Мамка учила. Я тебе напишу.

— Ты мне напишешь, — серьёзно согласился Громов. — А я отвечу.

Он достал из кармана свёрток: семь кусков сахара, последние, в газете. Нина приняла его двумя руками, как принимают что-то очень хрупкое.

— Спасибо, дядя Андрей.

— Съешьте по дороге. Сегодня уже можно.

— Мы половинку оставим, — сказала она. И разжала левый кулачок.

Там лежала та самая половина, которую Громов видел в первый день. Серый, захватанный кусочек, сточенный по краям до круглых бугорков. Она носила его неделю, перекладывая из ладони в ладонь, и ни разу не съела.

— Это Антоше, — сказала она. — Если заболеет. Мамка так делала: сладкое от всякой болезни помогает.

Громов опустился перед ней на колени, потому что стоя не мог.

— Ты хорошая сестра, Нина.

— Я знаю, — просто ответила она.

— Дядя Сахал, — сказал Антоша сонно, уткнувшись в плечо Тамары. — Ты придёшь?

— Приду, — сказал Громов.

Он вернулся в штаб поздно. Спокойный. Впервые за всю эту неделю — спокойный.


VI. Приказ

В двадцать минут первого его разбудили. Он задремал на лавке в особом отделе, положив голову на карту, и не сразу понял, чего от него хотят.

— Товарищ старший лейтенант, вам копия. Начальник штаба велел передать лично.

Дежурный связист смотрел виновато и держал листок двумя пальцами.

Громов прочитал.

«В связи с резким осложнением обстановки на южном направлении и в целях экономии охранных подразделений приказываю: обозы № 3 и № 4 свести в единую колонну. Выход — 03.30. Маршрут — Южный, через Лысый брод. Кобрин».

Он прочитал ещё раз. Потом ещё. Слова «Южный» и «Лысый брод» стояли на бумаге чёрным по белому — дорога, которую не знал никто, кроме троих.

Нет. Четверых.

Мысль пришла не словами, а холодом — по позвоночнику, от затылка вниз. Кобрин знал настоящий маршрут, о котором ему не говорили. Откуда? Громов перебрал всех, кто знал Южную дорогу, и остался один ответ — Щербак. Начальнику штаба армии старший лейтенант не откажет. Доказать это пока было нечем. Но если так — Кобрин понял, что ему скормили ложную дорогу.

И тогда всё вставало на место. Гуты Кобрин наверняка уже отдал немцам — вечером, как только услышал. А потом что-то его насторожило, он проверил — и узнал, что Гуты знает он один. Немецкая засада у Гут выдала бы его с головой. У него остался один ход: сделать так, чтобы немцы ждали на настоящей дороге, а настоящую дорогу знали все.

И значит, Нина и Антоша...

Они были в обозе № 3. Теперь — в одной колонне с пакетом. Обозы объединили не для экономии охраны. Большая колонна с ранеными и детьми — идеальная цель для «случайного» налёта: никто не заподозрит, что били по пакету. Никто не станет искать предателя среди тех, кто «просто распорядился объединить». А главное — тайный маршрут в одну минуту перестал быть тайной: приказ читали дежурные, связисты, комендант обоза, часовые на сборном пункте. Теперь Южную дорогу знал весь штаб, и протечь она могла из любой щели. И копию Громову прислал — открыто, честно, мне скрывать нечего. С расчётом: прочтёшь, а сделать уже ничего не успеешь.

Он выбежал из избы с непокрытой головой.

Кобрина в штабе не было. «Уехал в корпус ещё до одиннадцати, проверять, до утра. Приказ подписал и уехал. Велел копию вам занести, да я, виноват, закрутился», — доложил адъютант, зевая. Командарм спал, и дежурный офицер отказался будить его: «Без начальника штаба не положено, товарищ старший лейтенант». Полковник из Москвы уехал на узел связи фронта и не отвечал. А радио в колонне было отключено — по плану, который придумал сам Громов. Громов схватил трубку и потребовал пост у Лысого брода. Линия молчала. Немцы, устраивая засаду, первым делом режут провод. Других постов на Южной дороге не было: её для того и выбрали — глухую, без регулировщиков, без проводов, чтобы ни одна живая душа не видела, как идёт пакет. Он сам её выбирал. Он сам выбрал дорогу, на которой некому крикнуть колонне «стой», и собственными руками вырвал у неё единственный язык, которым её можно было окликнуть.

Он нашёл Петро, своего водителя, спящего в «виллисе», и закричал так, что тот свалился с сиденья.

Ночь стояла чёрная, без луны. Дороги были забиты, регулировщики не пускали, и Громов выхватывал пистолет — тогда пускали. На сборном пункте было пусто: колонна ушла в два, а не в половине четвёртого. Распоряжение по телефону, сказал сонный часовой: «Начальник штаба велел». Опять он.

Они мчались по Южной дороге, «виллис» подбрасывало на колдобинах, Петро молчал, вцепившись в баранку, а Громов смотрел в темноту и считал минуты. Двадцать. Тридцать. Сорок. Он ни о чём не думал. Он только видел, как маленькая рука разжимает кулачок. Это Антоше. Если заболеет.

В четыре двадцать, ещё за пять километров от брода, впереди глухо ударило. Потом ещё. Потом застучали пулемёты — длинно, захлёбываясь, зло, как стучат тогда, когда стрелять уже почти не в кого.

— Быстрее, — сказал Громов.

— Товарищ старший лейтенант, быстрее некуда...

— Быстрее.

Он уже знал. Знал так, как знают на войне — не умом, спиной.


VII. Лысый брод

Они ждали. Опять — ждали.

Когда «виллис» вылетел к броду, гребни уже молчали: немцы сделали своё и отошли. Громов понял всё, едва спрыгнул на обочину. Не налёт, не случайный обстрел. Засада. Немцы выбрали место с умом: ложбина перед бродом, где колонна, спускаясь, сжимается в узкую ленту; на гребнях — миномёты и пулемёты, дорога пристреляна заранее, до метра. Ни одна машина не ушла. Ни одна повозка.

Дальше он видел всё отдельными кусками, как бывает во сне. Горящая полуторка. Лошадь, ещё живая, пытающаяся встать на перебитых ногах. Санитар, сидящий прямо в грязи и тупо глядящий на свои руки. Кто-то зовёт мать. Кто-то считает вслух: «Раз, два, три...» — и сбивается, и начинает снова. Пахло дымом, порохом, сырой землёй и ещё чем-то сладковатым, чему Громов не хотел давать названия.

Он бежал вдоль колонны и кричал: «Нина! Антоша!» — и не узнавал собственного голоса.

Щербака он нашёл у третьего грузовика. Тот лежал на плащ-палатке с развороченным боком, и над ним суетился санитар, уже понимая, что суетиться поздно.

— Пакет... — прохрипел Щербак. — Товарищ старший лейтенант... взяли пакет... ящик вскрыли — и взяли... я не удержал...

— К чёрту пакет! — Громов упал рядом на колени. — Кто знал маршрут? Кто?

— Начальник штаба... — Глаза Щербака плавали, не находя его. — Звонил в половине одиннадцатого... лично. Спросил маршрут. Время... Сказал, для командарма... Я думал... ему положено... он же...

Он не договорил. Глаза его остановились и смотрели теперь на что-то над головой Громова — что-то хорошее, наверное, потому что лицо вдруг стало почти детским.

Громов поднялся и пошёл дальше.

Обоз № 3 лежал — именно лежал — в самом конце колонны, у кромки брода: перевёрнутые телеги, раненые, не дождавшиеся ни госпиталя, ни станции. Громов шёл между ними и больше не звал. Он смотрел. Он искал маленькую телогрейку до колен.

Нашёл у опрокинутой телеги, под колесом.

Нина лежала на боку, подогнув колени, и обхватывала руками то, что было для неё важнее собственной жизни. Антошу. Она закрыла его собой — так, как закрывают от дождя, от холода, от плохого сна. Шапка слетела, и растрёпанные косички лежали на грязи. Мальчик был в её руках, лицом к её груди, и казалось — спит. На щеке у него была крошечная ссадина. Больше ничего. Ни капли крови. Только слишком неподвижные ручки.

Громов опустился на колени. Взял Антошу за ладошку. Она была ещё тёплой. Или ему показалось.

Он не издал ни звука. Он долго сидел так — на коленях в грязи, держа маленькую руку, — и мир вокруг, кажется, остановился: стрельба смолкла, санитары замерли, дым неподвижно повис над рекой.

Потом он увидел её левую руку. Крошечный кулачок, сжатый так крепко, что не разжимался даже теперь. Громов осторожно, одним пальцем, раскрыл его.

На ладони лежал серый, захватанный кусочек сахара, сточенный по краям до круглых бугорков.

Это Антоше. Если заболеет.

Громов закрыл глаза. Потом открыл. Взял сахар — тихо, как берут что-то живое — и сжал в своём кулаке.

Он не знал, сколько прошло времени. Может, минута. Может, час. Когда он поднял голову, небо над рекой уже серело. На дороге стояла чёрная «эмка», а к нему, прихрамывая, шёл по грязи седой человек в добротной шинели. Лицо его было скорбным. Руки — раскинуты, как для объятия.

— Боже мой, — говорил генерал-майор Кобрин, и голос его дрожал. — Боже мой, Андрей Сергеевич... Какое несчастье. Какое страшное несчастье. Я приехал, как только узнал... Я ведь хотел как лучше. Объединить обозы, усилить охрану... Кто же мог знать... Кто мог знать, что они...

— Вы звонили Щербаку в половине одиннадцатого, — сказал Громов.

Он не поднимался с колен. Сказал тихо, почти буднично.

Генерал остановился.

— Я? Голубчик, я начальник штаба. Я проверяю готовность обозов, это моя прямая обязанность...

— Вы спросили маршрут.

— Это...

— Я сказал вам: Северная дорога, через Гуты. Вам одному. А немцы ждали на Южной. У Лысого брода. В точке, которую знали четверо. — Громов медленно встал. В кулаке, прижатом к груди, был сахар. — Вы подписали список. Вы знали, кто в этом обозе. Вы гладили её по голове. Вы дали ему шоколад.

Лицо Кобрина дрогнуло — на мгновение, на долю секунды, — и тогда Громов увидел то, что искал всю эту неделю: холодное, ясное, почти брезгливое выражение человека, которого поймали на мелочи.

— Вы забываетесь, старший лейтенант, — сказал генерал совсем другим голосом. — Я старше вас по званию. Вы...

Громов ударил его в лицо.

И дальше было то, с чего начался этот рассказ.


VIII. Приговор

Москва приехала в полдень. Две закрытые машины, шестеро в штатском и полковник с лицом бухгалтера.

Генерал-майора Кобрина вывели из санитарной палатки, где ему наспех перевязали лицо. Он шёл сам, прямо, ни на кого не глядя, и только у машины обернулся и посмотрел на Громова. Глаза его в красных заплывших щёлках были спокойны. Он сказал что-то одними губами. Громов не стал разбирать. Дверца захлопнулась.

— У вас кровь на руках, — сказал полковник.

— Это его.

— Я ничего не видел, — сказал полковник. — Я приехал позже.

Он помолчал, глядя на дорогу, по которой ещё тянулись санитарные повозки.

— Вы ударили его раньше, чем доказали, — сказал он. — Это плохо. Хорошо то, что доказательства есть. Ночью разведка фронта слушала немецкий эфир. В начале девятого вечера на той стороне прошла команда: засаду — к Гутам, на Северную дорогу. Гуты вы назвали одному Кобрину. В двадцать три сорок — отбой: снять, перебросить к Лысому броду. Через час с небольшим после его звонка Щербаку.

Громов молчал.

— Санитар слышал, что сказал вам Щербак. И я поднял журнал коммутатора за ночь на двадцатое — ту, когда ушла разведгруппа. В двадцать два сорок начальник штаба армии звонил на передовой пост разведотдела. Спрашивал место перехода и пароль. «Для командарма». Командарм в ту ночь спал — дежурный и это записал. Тем же словом он вчера взял маршрут у Щербака.

— Звонок — ещё не измена, — сказал Громов. — Мог и правда для командарма.

Полковник едва заметно кивнул, будто ждал этого.

— Мог. Поэтому слушайте дальше. Через двадцать пять минут после того звонка, в двадцать три ноль пять, пеленгаторы фронта засекли в нашем тылу короткую передачу. Найти не успели: три минуты в эфире, и тишина. Но радисты по почерку на ключе узнают друг друга, как вы — по лицу. Этой ночью тот же почерк вышел в эфир дважды: в девятнадцать пятьдесят, перед засадой у Гут, и в двадцать три десять, перед отбоем. На этот раз пеленгаторы взяли точку — лесничество на дороге в корпус. — Он помолчал. — В корпус Кобрин ездил не проверять. Рацию нашли утром в его «эмке», в ящике под картами. Шофёр — радист, абвером обучен, уже даёт показания. Шестеро на площади — тоже его. Теперь это не подозрение. Это доказано.

Он достал папиросы, но закуривать не стал.

— Пакет у немцев. Ящик вскрыли и забрали, утром был перехват: о захвате чертежей уже доложено в Берлин. Год их инженеры будут биться над нашими ошибками. Результат лучше, чем мы рассчитывали.

Громов смотрел на него очень спокойно.

— Результат, — повторил он.

— Мне жаль детей, — сказал полковник, не отводя глаз.

— Вам не жаль. Вам нужно было, чтобы пакет дошёл. Он дошёл.

Полковник долго молчал. Потом кивнул — не соглашаясь и не споря, а просто принимая, как принимают приговор, вынесенный не тебе, — повернулся и пошёл к машине.

Тамара приехала на телеге к вечеру. Её никто не вызывал: просто узнала. Она слезла и пошла вдоль ряда, где под плащ-палатками лежали убитые, большая, чёрная, в платке, ни на кого не глядя, и остановилась там, где стояли двое: Громов и санитар с лопатой.

Она не закричала. Присела на корточки, откинула плащ-палатку, посмотрела — и накрыла снова. Потом долго сидела, раскачиваясь, и Громов слышал, как она шепчет одно и то же, одно и то же:

— Я им яиц дала. Яиц дала, сала... носки связала...

— Антоша всё спрашивал вчера, — сказала она потом, не поднимая головы. — Придёт ли дядя Сахал. Придёт, говорю, он обещал. А он: «А когда?» А я говорю: скоро, Антошенька, скоро. — Голос её сорвался. — Скоро.

Громов, который не плакал с тридцать девятого года, стоял и смотрел в землю, и по лицу его катились слёзы — беззвучные, как дождь. Он не вытирал их. Он ничего не говорил. Потому что говорить было нечего. Он обещал. Он обещал.

Их похоронили на пригорке над рекой, в одной могиле, потому что иначе было нельзя: она и мёртвая не отпустила бы его руки. Писарь с ведомостью подошёл к Громову, переминаясь.

— Фамилии не установлены, товарищ старший лейтенант. Так и запишем: девочка, лет восьми; мальчик, лет трёх. Не положено иначе.

— Пиши: Нина. Антон. Хутор Задорожье.

— Не положено, товарищ...

Громов посмотрел на него. Писарь отвёл глаза и написал.

На доске он вырезал перочинным ножом сам: «Нина, 8 лет. Антоша, 3 года. 1943». Потом опустился на колени у изголовья, у той стороны, где лежал мальчик, и вдавил в сырую землю серый, сточенный до бугорков кусочек сахара.

— Это Антоше, — сказал он тихо. — Если заболеет.

Пуговицу он оставил себе.

Зимой его догнал листок без номера. Военная коллегия, дело Кобрина П. А., высшая мера, приговор приведён в исполнение в особом порядке. Громов прочитал его дважды, сложил вчетверо и убрал в планшет.

Он ждал, что станет легче. Не стало.

Не стало ни в тот день, ни через год, ни через два. Потому что приговор мог казнить того, кто подписал приказ, но не мог завязать шнурок на сапоге повешенного мальчика. Не мог вернуть сахар в маленький кулачок.

С тех пор Громов никогда не клал сахар в чай. Говорили — привычка. Он не спорил. А в нагрудном кармане, рядом с газетной вырезкой, годами носил детскую пуговицу.

И только по ночам, когда на войне становилось слишком тихо, ему слышалось: «Дядя Сахал! Дядя Сахал!» — и маленькие шаги по мокрой траве, переваливаясь, навстречу, и раскинутые руки.

И он шёл навстречу. Каждый раз. И каждый раз просыпался.