Присадок

— Шизофренический аутизм — это как? Типо, он и шизофреник, и аутист?

— Нет. Вовсе нет. Это нельзя воспринимать как аутизм и шизофрению. Скорее это шизофрения, а аутизм здесь не отдельная болезнь, а симптом. Это не похоже на расстройство аутистического спектра. Там аутизм проявляется с детства, а в случае с вашим братом — это скорее симптом болезни, а не отдельный диагноз.

— А, понял! Ну, короче, шизик он? Аутисты — они же это, они не говорят даже обычно. А он вроде ещё пару слов связать может, когда его с грядок вытянешь и чуть встряхнёшь.

— Он не шизик. Он болен.

— Не здоров точно. Огород вообще стариковское занятие. Присадок, бля.

— Если будете материться — мне придётся прервать сеанс.

— Да ты мне скажи, какие там таблетки ему давать, и я пойду.

Доктор вздохнул.

— Почему он сегодня не с вами?

— Так у него прополка сегодня. По четвергам всегда прополка. Мне что, насильно его тащить?

— Он каждый день огородом занимается?

— Каждый! Каждый! Постоянно, бля! И казалось бы, садик-то маленький, чего там ковыряться. Нет, мля, как придёшь — всегда на карачках ползает, весь в земле. Или сидит на кортах возле клумбы, рыхлит там че-та.

— Я вам напоминаю…

— А, матюкнулся опять? Блин, привычка. Извините, извините…

— Вы боитесь, что это с вами тоже случится?

— А меня лечить не надо! Меня — не надо. Я, может, и поздоровее вас буду.

— Хорошо, а в детстве он какой был?

Он вздохнул как-то неважно, будто поперхнулся собственным вдохом.

— Хороший он был. Разок старшаки меня сцапали за то, что на соседский гараж залезал. Я сразу вопить, а он подошёл, что-то тихо перетёр там с главным и меня домой увёл. Я ему говорю, типа, ты че ему сказал. А он, типа, какую-то машинку редкую ему пообещал, чтоб меня отпустили. Я ему говорю, блин, я ж виноват, давай я, типа, тебе пару своих тогда отдам. А он, типа, не надо, не надо. Улыбается ещё такой и куда-то мимо меня смотрит. Потом с мамкой суп ели. Ну, он вечно в облаках витал, короче.

— А когда вы заметили, что с ним что-то не так?

— Ну, когда ещё маленько или когда совсем каюк? Ну, типа, он всегда такой немного ватный был. Но весь трындец пошёл, когда он дачу эту старую купил. Говорят, вот типа миллион заработаешь — и дальше богатство типа само попрёт. Вот он и работал. Ну, с чертежами какая-то работа. Не архитектор, а как там, бля… Ну вот, хотел значит заработать. А как лям заработал, чёрт его дёрнул, купил он эту дачу. Домик дряхленький, но земля хорошая, ну, он сказал, что хорошая. Я говорю, зачем тебе эта дача нафиг? Ты до неё гонять каждый раз на электричке будешь? А он говорит, хочу, блин, огород. Я говорю, нахуй тебе огород? А он говорит, ну хочу и всё. Просто хочу. А сам мимо меня смотрит. Гаденько так. Ватно так говорит, типа на-отьебись. А? Матюкнулся опять? Извините, чес-слово, не буду больше. Ну так вот. Огород. Ну… Ну он тогда уже был немного чух-чух. Ну такой, типа ме-е. Ну, как сказать. Ну дурачок, мля. Мамка говорит, хочет дачу — пусть берёт.

— Уже год, получается? Больше он не работает?

— Все деньги на грунт какой-то спустил, бля. Дорогущий. А потом повадился землю с соседских участков таскать. Землю, понимаешь, землю! Казалось бы, нахер тебе земля, у тебя её под ногами полно. Так и живёт. Че вырастит, то и жрёт. Иногда прям сорняки из земли выдирает и жрёт. Иногда прям землю жрёт! А я бате говорю, что всё, человек тю-тю. Ну, того. Ну такой уже прям совсем чухнутый, типа ме-е. А он говорит, не, дурку не вызывай, типа, не надо. Ну ****ец. Они все против меня! Ещё и огород этот. Вот нахуй ему огород в двадцать лет! Он че, дед, бля! И меня не слушает никто! Его ложить нужно! Ну ладно батя, ну мамка тоже заодно. Говорит, ну огород и огород. Присадок, бля! Я совсем один тут. А с ними бодаться надоело уже! Ещё скажешь кому — старший брат у тебя землю хавает и моется в корыте. Да ладно хоть в корыте, зимой он вообще не моется! Понимаешь? А ведь, типа, нормальный был человек. Это ****ец! Его ложить пора! Это дурка полная! Так и сидит весь день на карачках. Присадок, мля!

— Наш сеанс окончен.

— А, понял, понял. Время вышло, да? Извините.

Стерильная дверь захлопнулась за спиной. Звук хлёсткий такой, будто дали пощёчину.

И всё вокруг белым-бело. Такая снежная бледность. В частных клиниках всегда так.

Миллион — это конечно хорошо. Миллион — это очень хорошо. Говорят, миллион накопишь — и сразу как-то проще к деньгам относишься. Миллион накопишь, и дальше уже деньги будто как-то сами приходят.

Он потоптался. Как-то совсем уж нерешительно подошёл к стойке. Девушка лет девятнадцати распечатала бумажки, отметила галками, где подписать. Он хмыкнул, подписал где надо, потом покопался в карманах и расплатился деньгами, которые выдал батёк.

Когда последняя купюра ушла — непроизвольно скривился. Не честно это. Когда ходишь там за молоком или тётке помочь — обычно всегда дают чуть больше. Даже если рублей писят остаётся — потом можно чипсы купить или даже коробку конфет.

«Шоколад и конфеты — это конечно хорошо. Это очень хорошо. Но если всё не вычистишь — потом кариес заманаешься лечить. Если бы сейчас че осталось — я бы под процент положил».

А потом вдруг заплакал, заплакал как-то криво и почти незаметно. Весь морщился, пытаясь запихнуть слёзы обратно в глаза. Вышел на улицу. Обтёр что вытекло, что ещё готовилось вытечь — с силой втянул в себя. Немного подержал ладони на веках. Пошлёпал себя по щекам и как-то совсем уж злобно зашагал к электричке.

* * *

Он стоял у старой дачи.Стучать всё равно бесполезно. Так что Он выворотил кусок забора, пролез. Потом приладил на место. Забор был дряхлый, как и дом, некоторые доски были до того гнилые, что могли развалиться в мокрую мерзкую труху, если просто надавить на них. Но здесь был относительно свежий кусок, его можно было каждый раз отрывать и незаметно пришпандривать обратно, закрывать за собой, как случайную калитку.

Посреди ровных рядов посадок на четвереньках стоял старший брат и ковырялся в чёрном-чёрном грунте. Иногда он поднимался, садился на корты. На кортах бочком-бочком перебегал, как краб, и снова опускался на четвереньки. Почерневшими пальцами копал, рыхлил, высаживал.

— Вот вроде старший, а обозвали тебя этим именем дебильным. — Брат с размаху пнул Кукуцаполя по голове.
— Кукуцаполь.
Голова выдержала, а в сальных волосах застряло несколько комьев глины с носа ботинка.
— Кукуруза — царица полей.
— **** я твою кукурузу! Ну ладно хоть с тобой ошиблись. Ну, как говорится, первый блин комом. Меня-то хоть нормальным именем назвали. Имя как имя. Евлампий!

Младший пнул ещё. Кукуцаполь сжал руками грунт.

— Вчера вот сеструха родилась. Ты вообще знаешь, что у нас сеструха родилась? Ей, кстати, нормальное имя выбрали — Аркадия. Я сам помогал. Роды, кстати, хорошо прошли. Мамка говорит, меня когда рожала — она часов двадцать мучилась. А сестрица моя — ничего, быстро вышла!

Кукуцаполь отпустил грунт, разгладил его руками. Немножко похлопал. Повернул голову. Евлампий улыбался. Улыбался и жмурился. Улыбался так, будто стремился выставить напоказ все свои зубы. Зубы были у него кривые, жёлтые, как у курильщика, правый клык сильно вылезал. А некоторые передние западали.

Взял Кукуцаполя за волосы. Провёл, потом дёрнул. Вытащил мелкий комок глины. Выбросил куда-то назад.

— Ты вообще знал, что мать сеструхой беременна? Я-то тебе хоть еды нормальной ношу иногда. А они тебя больше года не видели. Вот скажи мне…

— Что?

— Что случилось год назад? — Евлампий вдруг снова ударил. Взял за волосы и протащил по грядкам. Кукуцаполь бился, сучил ногами, ломая саженцы и раскидывая чёрный грунт. Младший вдруг отпустил. Кукуцаполь не издал ни единого звука. Просто чуть отполз, нашёл место между грядок, присел. Вытирал лицо и волосы. Особо чище не становился. Евлампий упал жопой на одну из грядок, вытянул ноги. Губы его то с силой сжимались и кривились, как спаривающиеся змеи, то снова растягивались, и он скалился, обнажая свой кривой клык. Скалился тоже как-то криво, будто мимика стоила ему колоссальных усилий.

— Ты должен был там быть. — Сказал тихо. — Сеструха сейчас с мамкой. Она здоровая. Пару дней ещё их подержат и выпишут. У тебя сестра родилась.

— Был ещё братец старший. Потоп. Хотели Потапом назвать, да, видать, в свидетельстве не ту букву написала тётка.

— Как старший? Старше тебя? У меня есть ещё один старший брат? Где он живёт?

— Недоношенным вышел. Долго не прожил. А они так горевали, что с горя меня зачали. Решили больше неправильных имён не давать.

— Ты год назад это узнал?

— Нет же, лет в семь ещё.

— А что год назад случилось?

— Дед Акакий умер.

Евлампий вздрогнул.
— Как умер? Меня даже на похороны не позвали?

— Так он за границей жил.

— А-а.

— У нас вообще три деда.

— Ну так, епта, заграница же…

Евлампий как-то весь посунулся. Опустил плечи. Немного похлопал по развороченной грядке. Присыпал. Посмотрел на Кукуцаполя.

— Хороший был дед Акакий?

— Странный был. Жил один. Ни с кем не виделся. Рыбалку любил, шахматы, огород.

— Почему ты больше меня о семье знаешь?

— А у матери у нашей шесть братьев. Авдей, Аристарх, Онуфрий, Ермолай, Агафон и Никонор. Все сумасшедшие.

— Кажется, я понял… Вот умер дед Акакий… А он типа огород любил… Ну ты и решил, как бы, его крест взять?

— Нет же, не решил.

— А огород — это типа семья? Ну, типа, растёт всё? Генеалогическое древо, или как его? И семья — это, типа, как сад для тебя? Ну и ты, короче говоря, на всей этой теме свихнулся?

— Нет же. Причем тут. Семья — это семья.

— А нахуя? Вот скажи. Зачем? Зачем это всё?

— Я просто огород люблю.

— Ах, огород любишь… Ну то есть ты присадок?

— Я присадок.


Рецензии