16. Блаженны ли нищие духом

Анатолий ВЫЛЕГЖАНИН

БЕЗ  РОДИНЫ  И  ФЛАГА
РОМАН

КНИГА  ВТОРАЯ
ПРОЗРЕНИЕ

ЧАСТЬ  ВТОРАЯ
ВИСОКОСНЫЙ  ГОД

16.
Храм святого преподобного Алексия, человека Божия, по народной легенде хранителя и защитника Белоцерковска, располагался на Верхней площади, на крутом берегу Белой, и возвышался над городом и над рекой, как Никольский  в Архангельском. До него от техникума три остановки на автобусе, причем половина пути - в гору, но Ольга предложила «пройтись».

Пошли. Центральная улица Советская. Воскресенье, полдень. Народ, машины. Начало марта и на тротуарах, под дверями магазинов подталинки. Утро, обещавшее погожий ясный день, - всё-таки весна - надежд не оправдало. Середина дня, а солнца мало, иногда только блеснёт сквозь серость облаков. Не холодно, а больше - сыро, неприютно. На ней знакомое короткое пальтишко, пышный воротник, та же белая пуховая шаль и чёрные сапожки - вспомнил - «скользючие». Предложить бы ручку, да тут не столица. Личность он известная, увидят - настучат: с блондинкой он фланировал. Она вечером свалит, а сплетня останется - не отгрестись. Так и шли, будто чужие. И он, чтобы это своё «некомильфо», досадность эту задвинуть подальше, стал о городе рассказывать:

-Представляете, до революции здесь на три тысячи с чем-то жителей было три храма. Два, которые поменьше, взорвали, а третий, Алексеевский, взрывчатка не взяла, представляете! Закрыли, кресты посрезали, а в главном зале устроили цех трикотажной фабрики. Потом, после многократных челобитных где-то там, в верхах, цех закрыли, кресты вернули, храм открыли. Так что теперь тем, которые веруют, есть где преклонить колена.

Он говорил всё это тоном человека, который - нет, вы не подумайте - не выше Христова мира этого, а как бы в стороне. Веруйте, если вам хочется. Но обратил, и нельзя было не обратить, внимание, что она… Идёт от него слева, ступает осторожно, шурша снежной кашицей, боясь поскользнуться, и  слушает, но… как-то странно. Ей бы впору завалить его осуждениями тех безбожников, храмы с землёй сравнявших, да одобрениями власть имущих за дарование милости с Никольским, а она… Нет, она слушает и, оборачиваясь и от солнца щурясь, на него поглядывает, но в глазах выражение - для него новое - такое, как… только что, недавно, в столовой, когда на резные колонны смотрела. Будто хотела из рассказа его о городе и храмах какую-то полезную информацию выудить. И это как-то у него не вязалось с образом её, духовной поэтессы.

-Я где-то читала, не помню, у кого, что обилие церквей - признак бедности народа, в смысле - слабости его развития, - вдруг сказала она. - Вы как считаете?

-Ну, может, да… отчасти, - произнес он, не готовый к такому вопросу. - Человек слабый ищет поддержки, причала души. Это естественно. А, вообще-то, мы зачем туда, к Алексию этому, идём?

-Владыка просил. Я ведь не только библиотекарша, а ещё и послушница-помощница у него по особым, - сделала она едва заметное ударение на этом слове, - поручениям. Епархия большая, везде нужен глаз. Чтобы порядок был, и служители культа сан блюли да светским грехам не предавались, - говорила она, намекая на то, что они оба знают, что есть такое грехи светские. А Косте подумалось ещё, что нельзя исключать,  что в эти «особые», как она сказала, поручения, могут входить и совсем уж особые, которые - для их тайных келий. Владыка-то ещё вполне моложав, а тут и послушница незамужняя. Очень даже нельзя исключать. Вот муж-то  наверно и послал её подальше - в эту келью на послушание, если уж у него, постороннего, эта догадка возникла. Впрочем, ему-то до этого…

-Ужас какой! - воскликнула Ольга, когда, минуя кованые ворота, они ступили на территорию храма. Должно быть, собаки в поисках поживы опрокинули урну с мусором да потом помогли вороны, и просторное ровное место меж широким крыльцом и снежным сугробом было увалено бумажным мусором, ярко пестреющим на снежно-белом и шевелящимся на ветру с реки. - Что у них, дворника нет? - добавила, будто обращаясь за сочувствием. И тут же, словно забыв обо всём, остановилась у нижней ступеньки, скинула и спрятала в сумочку шаль, достала чёрную косынку, сложила, как уж получилось на ветру, неширокой лентой и устроила её на светло-жёлтом шаре волос, связав концы у шеи в узелок. И полоса её шириной в три пальца, угольно чёрная на сияюще белой в лучах проглянувшего солнца прическе, в роли головного убора прихожанки, в церкви обязательного, выглядела как-то… карикатурно. Потом она, как ему опять показалось, небрежно, осенила рот мелким крестиком, кивнула-поклонилась и направилась в храм.

Он бывал здесь несколько раз, когда, случалось, мать просила перед Пасхой купить и привезти «намоленых» свечек. И, помня наказ её - «коридор минуешь, ак перекрестись смотри, рука не отсохнет», перекрестился перед входом в главный зал, а Ольга с сумочкой на левом локотке и с видом, будто хозяйка здесь... так прошла.

Утренняя служба давно кончилась. В просторном зале лишь четыре женщины. В центре, стоя на полу на коленках, старушка поклоны бьёт в  кафель, затоптанный и в мокрых пятнах.  Поодаль тётка в чёрной дохе и юбке до пят ставит свечку под иконой женщины с ребенком - наверно Богородица, а младенец - наверно Иисус. Другие замерли, обратив взоры на высокий резной  иконостас с широкими рядами портретов их апостолов. Да, ещё лысый мужик вон справа под высокими окнами в кованых решетках с шапкой в опущенной руке крестит себя, широко вскидывая руку, шепчет беззвучно то ли молитву, то ли просьбу какую.  Пахнет плавленным воском и ладаном.
 
Да, слева ещё, в боковом приделе - не сразу заметил - группа людей с зажжёнными свечками в руках полукругом в скорбных позах у гроба: провожают покойного в мир вечный. Совсем юный, светловолосый и гладко причесанный парень в желтом, под золото, ихнем одеянии, обходит гроб с покойным, мерно махая позвякивающим незажжённым кадилом и что-то читает, напутствие, должно быть. При этом он то и дело прерывает свой речитатив, вопросительно взглядывает на пожилую женщину поодаль в чёрном платке надо лбом шалашиком, та что-то ему подсказывает, и парень-батюшка продолжает читать и звенеть кадилом.

Костя, поскольку он не прихожанин, а так только, порог переступив, замер в сторонке в ожидании, наблюдая, как Ольга наверно будет исполнять послушания свои насчет «порядка», хотя какие могут быть тут, в храме,   «непорядки»? А она как вошла, заметил, так забыла будто, что она библиотекарша и поэтесса, а… строгая инспекторша из серьёзной областной конторы. Она круговым этаким, не цепким и будто без намерений к чему-то «придраться», но пристальным взглядом зал обвела и, пусть на несколько мгновений, но задержала взор свой на торговом прилавке в левом углу, на людях у гроба; обилии свеч, горящих под иконами, от которых было светлее, чем на улице, и, увидев выходящего из дальнего правого придела священника, направилась к нему, пригласив взглядом и движением головы и его, Костю, на встречу.

Священник в возрасте немногим за двадцать, в шапочке-скуфейке, чёрной рясе до пят, которая, казалось, висит на его сухом длинном теле, с крестом на длинной цепи на плоской груди, показался из святых врат иконостаса и направился к ним, поспешая. Подошёл с поклонами и здравицами. Костя в ответ доброго дня пожелал, а Ольга спросила, здесь ли отец Анатолий, настоятель.

-Батюшка выйдет сейчас, а вы кто?

Ольга не ответила, но усмехнулась так, как только и можно усмехнуться в ответ на вопрос до крайности глупый, когда не знать, кто она, стыдно, и вместо ответа спросила:

-А вы кто?

-Инок Сергий. По божьей милости - дьяк, - сказал он, расплываясь в улыбке и  кивая с таким выражением, будто ему представлять себя дьяком - это понарошке и в веселую игру.

-Уже дьяк? Любопытно! Времени - обед, а вы уже причастились?
-Простите?..

Он, Костя, тоже заметил, что дьяк Сергий не трезв и уже в стадии, когда от взгляда даже беглого это не скрыть. И глазки предательски этак искрятся, и в движениях рук, манере держать себя этакая легкость и даже фривольность.  Весь вид его в эту минуту, молодого, красивого, веселого парня, усатого и с ухоженной бородкой, невольно внушал впечатление, будто и ряса эта, и скуфейка, и крест на широкой цепочке на шее, всё - бутафория из театра и он не дьяк, а в его образ облачился, и сейчас появятся киношники...

-Мотоцикл ваш как, не сломался ещё? - спросила Ольга, ухватив дьяка таким «всезнающим» взглядом, будто понять давала, что сама судьба его в руках её.

-А-а… в-в… - смешался, явно не ожидая такого оборота, дьяк Сергий, и тут же, обернувшись в сторону иконостаса, поспешил обрадоваться. - А вот и батюшка, вот пожалуйте.

Настоятель храма отец Анатолий служил здесь столько, сколько помнил себя взрослым Костя. Они  познакомились по какому-то случаю ещё на первом году его работы в газете и, служа всяк своим богам и имея немалую разницу в возрасте, пребывали во вполне приятельском знакомстве. Отец Анатолий духовного образования не имел, в церковном мире до всего доходил и поднимался в сане, по его словам, «самоуком». На утренних и вечерних службах и, как там зовётся у них, - требах Костя видал его в золотых ризах, высоком клобуке - этаким полномочным представителем самого Бога на здешней земле, а теперь, одетый, как и дьяк его,да без клобука выглядел почти по-мирскому - невысокий полненький седой старичок, совсем уже божий белый одуванчик.

-Здравия вам, Олюшка-свет, - поклонился коротко отец Анатолий Ольге, а ему, Косте, для приветствия вполне «по-светски», как давнему приятелю, руку протянул, кивнул почтительно. - Доброго дня вам, Константин Алексеевич.

-И вам того же, Анатолий Михайлович. Как здравие ваше?

-Да ничего. Живём, хлеб жуём. - и к Ольге опять. - Как владыка наш? Что-то,  я слышал, прихварывать начал.

-Бог пасёт.

-Уж вы приглядите. На кого и надёжа? И под сутану-то когда - и душегреечку. Да истопников-то во строгости держите, чтобы в горницах тепло было.

-Это уж не мои заботы, - возразила Ольга, но - по выражению лица видно было - будто соглашалась «уж приглядеть» и за Владыкой, и в горницах.

-Знамо-знамо. Да когда и приструнить. Уж оно больше-то кого послушают!

-Уж вы, Анатолий Михайлович, совсем меня в матушки рядите.

-Что вы, Олюшка-свет! Ничуть не подобно. А у вас уж власти-то поболе, -говорил отец Анатолий совсем без намерений польстить, а, что его, Костю, удивило, будто утверждая давно известное. Ещё заметил, как стоящий рядом чернобровый красавец Серёга этот, называть которого дьяком и Сергием не то, что язык, а даже мысль не поворачивается, не столько услышав, сколько, должно быть, уловив в разговоре их ему неизвестное,  в лице переменился и стал, не стесняясь и не пряча улыбку, полную похоти, оглядывать Ольгу Альбертовну - «ту самую»... А Ольга. А ей, как заметил тоже, эти не намеки даже, а прямые речи отца Анатолия, и не в оскорбление будто.

-Что, Олюшка-свет, вдруг - к нам? - обратился к Ольге отец Анатолий.
-Я тут, правда, по делам литературным, да Владыка просил навестить.
-Конечно-конечно. Да что? Уж мы порядки блюдём.

-А это порядки - времени полдень, а Сергей Николаевич вон уже тёпленький? - обернулась она на красавца дьяка, откровенно раздевающего её взглядом, полным пьяного вожделения.

-Ну-ка ступай, ступай отсюда. Да домой иди, не позорь, - мотнул головой отец Анатолий. Он хотел, чтобы фраза прозвучала строго, да старческий голос выдал, и получилась будто жалкая просьба.

Дьяк Сергий, Серёга, с улыбкой пьяного согласия плечами костлявыми пожал и исчез, а отец Анатолий поспешил замять:

-Вы уж, Олюшка-свет, осуждения на него не держите. Это он так... по малости… слабость имеет. Но токмо к кагорчику. А кагорчик - что. И детей причащаем.

-У вас там на улице урна опрокинута и по всему двору мусор.
-Сейчас распоряжусь.
-А панихида вон что это - с пустым кадилом и суфлёром.

Они оба обернулись, поглядели через зал на группу провожающих покойного, на юного священника, который опять прервался в речи и что-то спросил у женщины в платке надо лбом шалашиком.

-Что это у вас там - целый магазин? Иконки, брошюрки, прочее церковное, и тут же стойка с одеждой принесенной. Ещё стеллаж добавить под пиво и игрушки, и будет совсем универмаг. Свечи вон тоже по всему храму. Пока народ, - понятно, а теперь зачем? Убрать да перелить, всё бы - в доход. И где техничка? На полу - болото вон…

Она говорила  не «выговаривая» и без намерений выставить отца Анатолия хозяином в храме нерадивым; но тот, как показалось Косте, именно так слова её и воспринимал, слушая и, должно быть, представляя уже, что именно и в каком виде дойдёт о нём до ушей Владыки. Не перебивал, не ловил мгновений вставить хоть словцо в своё оправдание ли, пояснение, дабы, опять подумалось, долю свою тем не усугублять. И, покорно выслушав всё и провожая их уже к выходу, всё повторял:»Распоряжусь, распоряжусь...» - старенький, дряхлеющий настоятель-батюшка божией помощью и «самоуком».

На воле, на крыльце уже почувствовал это неприятное что-то к Ольге этой. Не ожидал. Да, то да сё ты увидела, да нельзя уж так со старичком, послушница ты по особым поручениям. Сделать бы её ручкой, попрощаться бы, но до электрички ещё часа два. Когда вышли за ворота храма, спросил, больше ради тему сменить:

-А что там, говорили вы, что за мотоцикл?

-Мотоцикл? - засмеялась Ольга, скидывая чёрную полоску косынки и кивком головы встряхивая волосы. - Это он сейчас дьячок Сергий, а вообще он мастер спорта по мотогонкам или по кроссам там каким-то. Года три назад разбился сильно, около года в травме отвалялся, говорил, по косточкам собирали. Пока лежал, обет дал - если выживет, в храм уйдёт, Господу в службу. Выжил вот и слово сдержал. Где-то на Севере послужил, потом - в училище наше православное, теперь вот здесь. Настоятель хвалит, да только причащаться начал. Вон - с утра уже

-Кто без греха, - сказал, чтобы разве не молчать. - Давненько в храме не был. Детальки любопытные - запомнить, вдруг ввернуть куда. Старушка на коленях, поклоны в самый пол, а кафель весь в лужах. Мужик в позе замер, у Бога что-то просит. Я хоть не крещёный, но не атеист. Уважаю чувства. Блаженны нищие, как у вас говорят. Так и хорошо, что с верой в храм идут.

-Хорошо, что денежку несут, - поправила Ольга, с видом хлопотливым расправляя-встряхивая в вытянутых руках свою белую пышную шаль. - Ту же свечку, если не палить, можно восемь раз перелить. А вот ладана жалеть не надо. Книжки-требники, иконки, цепочки, крестики, отпевания в храмах и на выездах - всё так дёшево. Дороже надо - больше будут Господа и веру ценить. Нищета духа - благо. Что говорить, - продолжала она устраивая шаль на шаре прически. - С нищеты кормимся. Церкви тоже доходы нужны. И библиотеку содержать, и меня.

-В принципе - да. Законы экономики, - покивал Костя, однако, удивляясь, что о тайном можно так открыто!

-Чем больше блаженных, тем больше доход. А кто к тебе пойдёт, когда на дворе - свалка, в храме - лужи, на глазах у всех пустым кадилом брякают да пьяные с утра. Владыке доложу.

По-ра-зительно, подумал, и как откровенно. Поэтеска-брошенка. а какая штучка! Отцу Анатолию, глядишь, и прилетит. На старости-то лет.

-Что мы всё о церкви да о неземном, - заговорила, изменившись в тоне, Ольга. - Давайте о веселом о чем-нибудь. Да, я вас поздравляю с публикацией в сборнике.

-И я вас.
-Я-то ладно, но как вы - с вашей-то тематикой?
-Владыку попросила словечко замолвить перед Арсентием Владимировичем.

Понятно. А он на себя взял, получается. А ну как от обкома нагорит?
-Как ваш новый роман поживает?
-Поживает. Через пень-колоду.

Они по Советской, главной улице, спускались. О романе его говорили, о её библиотеке, о его работе, о её дочери Сашеньке-Саре, и почему так девушку назвали. Пока были в храме, в небе разнесло. Солнце весеннее, радостное, юное в глаза слепило-било. Под ногами слякоть, а где и ручейки. Она в своих сапожках скользючих справа семенит, в страхе под ноги глядит. Ему бы руку дать, локоток, а он за романную тему ухватился и делал вид, что ею - темой - увлечен. Потому как есть седьмая ихнего же бога, заповедь насчёт жены ближнего, так вот мы ей и следуем, под богом и ходим. Пока в библиотеку, обратно, направились, а там - как получится.

Последние полгода, больше, с того лета или с весны ещё поезда даже дальнего следования начали опаздывать от расписания, а об электричках и слов нет. Вот и на этот раз ожидаемо. Шли уже первые минуты пятого часа вечера, а отправления не давали, и орловские гости, уединившись в конце вагона, обменивались впечатлениями дня.

-Не, ребята, вы как хотите, но для меня сегодня просто день чудес! - говорил, мотая головой, Смирнов, сидевший на диване крайним от прохода. - Тот же старшеклассник после перерыва. Мальчик белобрысый, явно недоношенный, а под Маяковского косит - поэму про партию рубит. Он не понимает, о чем даже говорит! А не чудо - рассказ про партбилет этого Некрасова. В художественном плане - полное убожество, в тематическом - полный примитив. Но - открывает сборник. Это он сегодня всю книгу «держит», а завтра будет выглядеть  посмешищем. Я специально посмотрел: первая книга у него пятьдесят тысяч тираж, вторая - сто, а у нашего сборника - двенадцать. Это уж явно благодарность партии верному ленинцу за пропаганду курса. Дело тут, я вижу, шире и в другом Все эти Некрасовы - люди дна не от литературы, а от политики литературы - поднимать народный дух и вести в светлое будущее. Интересно, понимают ли они, что их пора уходит вместе с ихней мамкой. Если ты талдычила, что ты наш рулевой, так как ты дорулила до голых полок?! Не наша это партия, не народная. Уйдёт - никто слёзки не проронит. Правда, Ольга Альбертовна? - неожиданно обратился он к Ольге, сидевшей наискосок от него, на «женском диванчике».

-Вам виднее, - ответила, не оборачиваясь. В окно глядела. На здание вокзала в ночных огнях.

-Про правнучку эту, про Ланскую, насмешил, - сказала сидевшая напротив Смирнова Наталья Игнатьевна с улыбкой в лице, будто прощающей ребенка за его «взрослую» глупость. - Есть достоверный исторический факт. Генерал от кавалерии Ланской приезжал в нашу губернию за лошадьми для армии. Да. Потому как у нас тут было целых два конезавода, в том числе здесь, в Архангельском. И молва родилась, что не один, а с женой, вдовой самого Пушкина, бывшей Гончаровой. Ага, - под зонтиком, коляске, в пыли да под дождями, да за такие  тысячи вёрст?! Я уж в пятом районе про эту внучку слышу. Прови-инция! Хочется красивого чего-то!

-Между прочим, осенью ещё, на семинаре заметил, что он к нашей Ольге Альбертовне дышит неровно, - поделился с ней Смирнов, будто важной новостью и - к Ольге обернувшись. - Вы заметили, Ольга Альбертовна?

Промолчала. В окно глядела. На здание вокзала в ночных огнях.

-Но вы не сдавайтесь! Подальше держитесь. Коммунисты - народ заразный. Они ведут-ведут да куда и заведут. А вот специально обе книги у него нашёл и прочёл. А тема одна: как надо строить коммунизм и что мешает его строить. Инвалид соцреализма.

-Не, господа. Литература эта ваша-наша - всё чихня. А герой дня у нас сегодня Све-еточка! - говорит сидящий справа от Смирнова, у окна, напротив Ольги, бард Попович. - Как она сегодня пять романсов выдала! Особенно - тёмно-вишнёвая шаль! Я молчу! Как слушали! И - скандёжка! И - давай ещё! И чтобы про любовь! Про тройки с бубенцами! Про гусаров. Молодец!

Он говорил это, оглаживая восхищённым взглядом худенькую чёрненькую поэтессу Свету, сидящую напротив, между краеведкой и Ольгой.

-Я в музыкальной школе, между прочим, на вокал ходила, - хвастается Света. - И всегда - пятёрки.

-Так и вы, Сергей Сергеевич, сегодня в ударе были! - оценил Смирнов. - Оторвались, надо полагать, по полной. Особенно эта… как там… «и как нага нога её нагая, и жена французского посла!..» Блеск! И эти залихватские ваши хулиганские! Восторг!

-А есть идея! К чёрту стихи! Народу это пофиг! А не сколотить ли нам банду да не ломануться ли по сёлам-городам! Да кого ещё прикрутим. У меня саксофон знакомый есть.

-А у меня, - говорит Света. - флейта в филармонии и баритон в народном театре.

-Да к гитаре-то лопату прихватим - деньги грести, - все более загорается Попович.

-Олю вон ещё, - добавляет Смирнов. - И будет дуэт.
-Нет. Я не пою.

Она в окно глядела. На здание вокзала в ночных, вечерних ещё, огнях.

Дали отправление.
Поплыл вокзал с огнями, блики на рельсах первого пути, народ на платформе. Эти мужики, они не понимают, как тяжело женщине, девушке, ждать признания, когда она любит. Чем она не хороша? Умная, красивая. Чем не угодила?

-Ваши билетики, молодые люди.

Достала из кармашка, подала, не глядя, подождала, сунула обратно, к окну отвернулась. Постройки станционные летят-мажутся, огни на столбах вспыхивают-тают. Какой-то он сегодня осторожный, сдержанный. На улице даже руки не подал. Женатый. Жену наверно любит. Любили и её, а теперь - как? Теперь разве келья, кагор да послушание. Да ладно бы… А то - эта мерзость волосатая! Тьфу, стошнит. И в матушки уже благословляют…

-Вы зря, Ольга Альбертовна, с нами не остались, - говорит Смирнов. - Танцы, веселуха! Народ в полном восторге.

В окно она глядела, не ответила. Там лес плывёт, полянки в густой синеве. Стихи - пустое всё. К нему приезжала. Увидеть, поболтать, пообщаться и - что? Опять не оправдала ожиданий?
Жаль.
Почему всё так у неё?

(Продолжение следует)


Рецензии