Утопленная вода

Получив бессрочные каникулы по особому поводу, я направился в нужную мне сторону кружным путём. Под тринадцатую пятницу, последнюю в этом году, желал навестить Бухту Сновидений, иссера-палевую ложбину у колотого валлийского камня. Там часто гостевали не только древние текучие русалки, но и молодые липкие вдовы, лёгкие на нежную дружбу.

Когда в плешивом мелколесье, где я шёл довольно удобно, настырно потянуло тиной, хотя всё окрест было сухо, я достал первый амулет. Едва под ногами стало чахло, извлёк второй, громче позвенев оберегом в сырой тишине. Темнота-молчальница ответила мне пресными всплесками близкой воды и сладкими звуками женского смеха.

На третий раз я споткнулся об столь склизкую корягу, что, падая, выбросил амулет вперёд, поняв подсказку: ты на месте! Золотые покатились будто вниз и закрутились по гладкой, раскрывшейся мне навстречу ложбинке в фривольной пляске. (Обереги мои на все случаи были самые надёжные - деньги. И для здешних гостий внушительные.)

Доставая платок, чтобы обтереть грязные ладони, и радуясь своей сноровке в сбережении бархатного камзола под плащом, я свободно оглядывался по сторонам. Тут неизменно бродил какой-то особый свет, ровно разлитый, но мглистый. Словно по небу вышагивал долговязый носатый фонарщик с луной на цепке. Профиль его журавлём гулял меж порванными облачными занавесками... Можно бы представить картину романтическую, что я ночью на озере, с лютней под луною, веке эдак в шестнадцатом. И одеянием похоронным оказался бы ко времени! Однако календарь мне выпал иной, звуков лютни я не выносил, да и никакой луны над низиной не виднелось. Зато, обернувшись назад, я невольно удивился темени пролесков: как я легко прошёл сюда без единого огонька?

А предо мною уже стояла, склоняясь, женщина. На вытянутых руках она подавала мне белое полотенце с махристыми кистями, мешавшимися с её собственными косами на опущенной голове. Внезапно вздрогнула и воззрилась на меня, стреляя в цель раскосыми глазами:
- Смерть идёт за вами! - И гулко, как выпь в каменном гроте, принялась кричать.. - Смерть пришла за нами!

Она бросила полотенце и ловко поспешила к воде, опустив длинную пегую накидку, не прикрывшую её волнующей стати. От колотого камня отделялись тела, по-женски развитые и нагие до пояса, а после - студенистые и переливчатые, будто заливная снедь под дрожащим пламенем лучинок. Эти тела сразу ныряли в бухту большими рыбинами... Прочие выбегали из-за деревьев на своих ногах, вопя и сдёргивая накидки, заворачиваясь в них. Взбешённый бестолковым женским вихрем вокруг, шумом и накипью хаоса, возникшего по пустяку, я громко - и совершенно напрасно - увещевал:
- Дамы! Дамы!! Успокойтесь, право! Что за недоразумение? Вы неверно поняли мой костюм.. Я лишь отправляюсь на похороны...

Увы, красноречив я не был.

Русалок уже простыл и след. Женщины же в накидках (в покойном состоянии искусительниц оказалось не так много) замерли недалёко у берега, стоя в воде всплывшими статуями. Караваном безликих саванов, вполне насмешивших меня. Приключение удавалось, к моей чести, куда ярче безымянных объятий с бесстыдной вдовушкой в компании глупых толстых русалок! Такое стоило всех золотых, сбившихся, к слову, в одну поблёскивающую у коряги башенку.

Я зашёл в местные воды храбро, а не заносчиво, не помышляя уже о сохранности дорогого камзола. Как вдруг первая моя знакомица, с косами и в пегих тканях, выпростала из-под накидки руку до локтя - наперекор мне. Рука была тонкой и гибкой, но в общем бела, как сажа! Ещё продольнее в мглистом свете, конечность явилась мне совершенно чёрной, обугленной, с головастиками остатних искорок. В глубокой борозде ладони, зовущейся у хиромантов "линией жизни", поселилась зола, утвердив победу конечного пепельного цвета над тлетворным жёлтым. Вальтер-скоттовская "Красавица озера" невольно вспомнилась мне.*

Размеренность атмосферы над бухтой стала с бешеной страстью сменяться. Светало! Брод подо мной быстро оголялся, вода стремительно утопала сама собой, вкапывая стоящих женщин, не могущих сделать и шага, в землю, покрытую разворошённой осенней листвой. Я засмеялся в голос, узнав роковое предзнаменование в спалённой руке и в дамских воплях о близкой гибели. Обмочив губы в поясной фляге и чмокнув великолепную каминную спичку из набора, что нёс в свой навечный замок, я поджёг вертлявые листья. Откинув носком целую красную шутиху к накидке той, что разгадала меня.

Деньги останутся на русалочьем привале, да и бес (именно!) с ними! Я заплатил месту за вход - и за выход.. Так-то Бухта Сновидений никогда не пустует. Даже в старой топонимике, во времена глубокой воды и до свидетельств об ундинах, она называлась Омутом вожделения. То есть, тут всегда находилось, кому поразвратничать. Но только лишь до рассвета. А опоздаешь в проказах - будешь наказан кирасой!** Что же, на то ведь и даны сны, чтобы ночные дела с дневными не путать. "Днём я ученик прилежный, ночью ж человече грешный", - как правдиво поётся в разудалых студенческих куплетах..

Сон под тринадцатую пятницу для Бухты вовсе особый. И зимами, когда вода поутру вмерзает в земные трещины, в 13-й пятничный канун можно встретить здесь русалок. Однако ж не за ними я охотился. Да и не к вдовицам-скромницам, облюбовавшим нечистый приют у древнего камня, нынче почти руины, захаживал. (Влекла их, греховодниц, история клятого местечка, где ещё не столь давно клеймили блудных женщин калёным железом. Сам камень, как гласят спорящие предания, был расколот по нанесённой на нём печати: то ли треснул от колдовства заклеймённой соблазнительницы-ведьмы, то ли разрубил его меч мужа праведной жены, опозоренной по лживому навету людскому. Зато точно известно, что многие приговорённые кидались от стыда в реку, пополняя русалочий стан.)

Я собирал в Бухте Сновидений утопленную воду. (Предположил однажды, раздавленным тараканом валяясь в своей университетской клетушке и со злой волей размышляя, как бы мне переменить свою жизнь, что вся здешняя сила заключается в воде..) В секунду с занимающимся рассветом успевал зачерпнуть фляжкой жидкость, моментально испиваемую твердью, - будто росу с мухоловки - по капле. Это как, очнувшись, ещё движешься по меридиане грёзы, но уже в рассудке приказываешь запомнить себе хоть хвостик сна, отлетающего в небытие...

Одной капли сейчас хватило, чтобы превратиться в заклинателя огня, поцеловав каминную спичку. Двух ранее - стать полноправным владельцем родового достояния, отправив единственному дяде душещипательное письмо с помарками от "слёз".

Как могла Бухта наказать меня, смело встречающего в ней солнце? Переходящего из видений в явь? Я не знал. А рисковать не хотел. Потому всякий раз приносил деньги и исполнял то, что место показывало мне. Читал знаки, избегая жалости иль укоризны. Попрекать мне было некого. Я искал себе власти, как некогда живая, бурная вода обретала здесь для себя тихую пристань. У могучего камня, прикорнувшего на славном бережке молодым непобедимым Титаном.. И забывшего в дрёме о своём могуществе. Проспавшего впредь до полусмерти: одури, бессилия, уродливых обломков величия.

Этой прохладной, ветреной и непокорной зарёй, покрывшей серое палью, я присел на пограничную корягу, аж скрипнувшую теперь от жаждущих влаги корост. Редкой для края суши стояла осень! Одинокой фигуркой в стеклянном шаре я ощущал себя тут, в закруглении полянки ли, мира ли... Место это, просоленное горькими слезами, семью потами, гнилыми желаниями, околдовало меня и утолялось мной. Вбирало, впитывало в себя, как пресную воду.

Меж тем никуда я не спешил. Без меня ведь не начнут.

Тело моё только обнаружили. Вынесли, трясясь от страха, из самого укромного уголка дортуара,*** стоившего мне огромной суммы. (Отыгранной далее с лихвой гениальной выходкой над старшими студентами и закрывавшими на всё глаза кураторами. Едино уверенными, что их варварские тупые порядки не свергнет анонимный хитрый пасквиль, донесённый газетами до самых просвещённых верхов.)

Я буду ждать себя в своём замке. Там и прекращу уникальный "приступ летаргии", прорвав все дамбы и затопив уже навсегда родную бухту.

NB! Писано воскресеньем. Я "ожил" благополучно, вызвав немалый переполох и обмороки, ставшие у светских дам при виде меня, кажется, правилом хорошего тона. Однако теперь учёная коллегия спешно собирается проверить и погребённого дядюшку: не семейственное ли это у нас?.. Ну-с, они опоздали в любом случае.

И другое, немыслимое!! По возвращении в плоть свою, одну руку до локтя я нашёл совершенно чёрною. Утопленная вода не помогла, я же в гневливом раздражении извёл её всю, орошая конечность прямо из фляги.. Не наговор ли русалок догнал меня и привёл к пагубе? Боюсь идти в Бухту - но идти надобно.

Беспокоит меня ещё, попаду ли я на место. Не отвалится ли рука, не совсем принадлежащая мне теперь?!

Впрочем, объяснюсь, к чему теперь секреты! За весь рассказ с умыслом не упомянул, что в нужный лесок, ведущий к Бухте Сновидений, попадаешь лишь очень желая того.. Разбегаешься - и прыгаешь с известной в округе скалы, чтобы воспарить. Полететь так, как мы летаем иногда во сне.. Многие, слишком многие разбиваются оземь, никуда не придя. Их желания становятся очевидным поводом для сплетен, да мёртвые сраму не имут. Со мной же задачка невероятно сложней.


* Вальтер Скотт, поэма "Дева озера", 1810. Название "Красавица озера" - устаревшее, часто употребляемое в 19 веке теми, кто читал произведение в оригинале.
** Кираса - нательное снаряжение из выгнутых металлических пластин, такую защиту носили отряды кирасиров (и не только они). Здесь значит: будешь наказан лишением защиты, которую место предоставляет тебе сугубо до утра.
*** Общей спальни.