Громов. два билета до москвы
— Уби-и-или!!!
Крик прорезал ночную тишину так неожиданно, что Андрей Громов проснулся прежде, чем успел понять, где находится.
— Убили! Люди добрые! Убили!
За стенкой застучали шаги. Хлопнула дверь. Послышался чей-то испуганный голос:
— Да что там такое?!
Громов открыл глаза.
Поезд шёл полным ходом. Колёса мерно били по рельсовым стыкам, вагон покачивался, и за тёмным окном изредка мелькали огоньки далёких деревень.
Он поднёс к глазам наручные часы.
Светящиеся стрелки показывали двадцать три минуты третьего.
Громов сел на край полки, опустил ноги на пол и потянулся за сапогами.
За последние два года он научился просыпаться мгновенно. Без привычной сонной растерянности, без желания полежать ещё минуту. В Сталинграде эта привычка не раз спасала ему жизнь.
Он натянул сапоги, поправил гимнастёрку, застегнул ремень с кобурой и вышел в коридор.
У дальнего конца вагона, возле тамбура, уже толпились пассажиры.
Пожилая женщина в платке крестилась, шепча что-то себе под нос. Молодой лейтенант в расстёгнутой гимнастёрке пытался протиснуться вперёд. Мужчина в сером пиджаке возбуждённо повторял:
— Я же говорил! Я слышал! Говорил, что там кто-то возится!
— Что случилось? — спросил Громов.
Ему не ответили.
— Граждане! — произнёс он громче. — Разойдитесь.
Люди нехотя посторонились.
У открытой двери тамбура стояла проводница. Молодая женщина лет двадцати пяти, с растрёпанными волосами и побелевшим лицом.
Она прижимала руки к груди и смотрела в одну точку.
— Кто кричал? — спросил Громов.
— Я… — едва слышно ответила она.
— Что произошло?
Проводница открыла рот, но вместо слов вырвался короткий всхлип.
— Там… мужчина…
Громов заглянул в тамбур.
На полу, возле наружной двери, лежал человек.
Мужчина лет сорока, в военной форме артиллерийского офицера. Голова была повёрнута набок. Через лоб, от брови к волосам, тянулся старый белый шрам. Одна рука вытянута вдоль тела, другая неестественно согнута под грудью.
На спине гимнастёрки расплылось тёмное пятно.
Громов присел рядом.
Осторожно коснулся шеи.
Пульса не было.
Он осмотрел гимнастёрку, не меняя положения тела.
Кровь.
Много крови.
Судя по всему, мужчина получил ножевое ранение в спину.
Громов поднялся.
— Кто-нибудь его трогал?
— Нет! — поспешно ответила проводница. — Я только дверь открыла… А он лежит!
— Когда обнаружили?
— Сейчас. Только что!
— Зачем вы пошли в тамбур?
— Услышала, будто что-то упало. Подумала, пассажир споткнулся. Открыла дверь… а там…
Она снова заплакала.
Громов достал удостоверение.
— Старший лейтенант Громов. Военная контрразведка. СМЕРШ.
Он показал документ молодому лейтенанту.
— Товарищ лейтенант, помогите. Попросите граждан отойти в коридор. К телу никого не подпускать.
— Есть!
Лейтенант сразу выпрямился.
— А вы, — Громов повернулся к проводнице, — найдите начальника поезда. Срочно. И врача, если есть среди пассажиров.
— У нас… у нас медицинский вагон прицепили, — неожиданно сказала она.
— Какой медицинский вагон?
— С ранеными. Вечером, на станции. От санитарного поезда.
Громов на мгновение задумался.
— Хорошо. Об этом позже. Сейчас начальника поезда.
Проводница поспешила по коридору.
Громов снова присел возле погибшего.
В тамбуре было прохладнее, чем в вагоне. От двери тянуло холодным воздухом. Лампа под потолком тускло освещала металлические поручни, деревянные ступени и неподвижное тело.
Мужчина лежал лицом к выходу.
Возле его правой руки валялась папироса, переломленная почти пополам.
Чуть поодаль лежал скомканный кусок ткани.
Громов осторожно поднял его за край. От ткани исходил резкий, необычный запах.
Он понюхал ещё раз, нахмурился и положил находку отдельно, решив показать её врачу.
Громов внимательно осмотрел пол.
Никакого оружия.
Ни ножа, ни другого предмета, которым можно было бы объяснить рану.
Он осторожно приподнял край гимнастёрки погибшего.
Внутренний карман был пуст.
Во втором обнаружились носовой платок и небольшая коробочка спичек.
Бумажника не было.
Документов тоже.
Громов выпрямился.
— Кто-нибудь знает этого человека?
Из коридора ответил мужчина в сером пиджаке:
— Я видел его вечером.
— Где?
— Здесь, в вагоне. Он проходил мимо моего купе.
— Один?
Мужчина замялся.
— Кажется, с другим.
— С каким другим?
— Да не разглядел я. Мужчина и мужчина. Оба военные.
— Когда это было?
— После ужина. Часов в десять, наверное.
— А вы говорили, что слышали шум?
— Слышал!
— Когда?
— Да вот перед криком. Будто кто-то дверью хлопнул. Потом ещё что-то стукнуло.
— Голоса?
— Нет. Голосов не слышал.
— Вы выходили в коридор?
— Нет.
— Почему?
Мужчина удивлённо посмотрел на Громова.
— А зачем? Поезд же! Здесь всю ночь что-нибудь стучит.
Громов ничего не ответил.
В этом замечании была своя правда.
Поезд — не дом. Здесь скрипят перегородки, хлопают двери, гремит посуда, стучат колёса. Ночью человек слышит десятки звуков, которым не придаёт значения.
И только после случившегося начинает вспоминать каждый из них.
Через несколько минут появился начальник поезда.
Невысокий, плотный мужчина лет пятидесяти, с аккуратно подстриженными усами. Он был в форменной фуражке, которую, судя по всему, надел наспех.
— Начальник поезда Семён Аркадьевич Беляев, — представился он. — Мне доложили…
— У нас убийство, — перебил Громов. — Убит офицер Красной армии. Личность пока неизвестна.
Беляев посмотрел в тамбур и побледнел.
— Господи… Вот беда-то.
— Скажите, сколько времени до ближайшей станции?
— Около сорока минут. Может, чуть меньше.
— Есть возможность связаться с ней до прибытия?
— Поездного радио у нас нет. На станции сообщим дежурному.
— Тогда подготовьте сообщение для военного коменданта. Потребуется осмотр места происшествия.
— Понял.
— И ещё. До станции прошу никого из этого вагона не выпускать. Мне нужно установить, кто находился здесь ночью.
Беляев кивнул.
— Постараемся, товарищ старший лейтенант.
— Теперь пассажирские списки.
— Какие именно?
— Этого вагона. И сведения о посадке на последних станциях.
— У проводницы билеты. Сейчас принесёт.
— Хорошо. Начнём с неё.
Проводница вернулась почти сразу.
Звали её Нина Петровна Соколова.
Она уже немного успокоилась, хотя руки продолжали дрожать.
Громов попросил её сесть на откидное сиденье в коридоре.
— Нина Петровна, посмотрите внимательно. Вы знаете погибшего?
Она осторожно заглянула в тамбур.
— Да… Да, знаю.
— Кто он?
— Фамилии не помню. Билет у него был до Москвы.
— В каком купе ехал?
— В шестом.
— Один?
— Нет. С ним ещё мужчина был.
Громов посмотрел на неё.
— Вы уверены?
— Конечно. Я им чай приносила.
— Когда?
— Вечером. После отправления с большой станции. Они ещё попросили два стакана.
— Оба были в купе?
— Да.
— Разговаривали?
— Разговаривали.
— О чём?
— Не знаю. Я поставила чай и ушла.
— Как они себя вели?
Нина Петровна задумалась.
— Нормально. Только второй, который помоложе, выпивши был.
— Сильно?
— Не сказать чтобы совсем пьяный. Но говорил громко. И смеялся.
— А погибший?
— Трезвый, по-моему.
— Вы после этого видели кого-нибудь из них?
— Кажется, да… Старшего видела в коридоре. Он к тамбуру шёл.
— Во сколько?
— Не знаю. Может, час назад. Может, больше.
— А второго?
— Нет. Второго не видела.
Громов некоторое время молчал.
Потом спросил:
— Шестое купе сейчас занято?
— Ну да. Там ведь второй пассажир.
— Вы его проверяли?
— Нет.
— Почему?
Проводница растерялась.
— Так он спать лёг. Я думала…
— Покажите купе.
Глава вторая. Странности
Они прошли по коридору.
За дверями слышались приглушённые разговоры. Пассажиры уже знали об убийстве. Кто-то осторожно выглядывал наружу, кто-то поспешно закрывал дверь при приближении Громова.
У шестого купе Нина Петровна остановилась.
— Вот здесь.
Дверь была прикрыта.
Громов постучал.
— Откройте, пожалуйста.
Ответа не последовало.
Он постучал ещё раз.
— Гражданин! Военная контрразведка!
Тишина.
Громов повернулся к проводнице.
— Вы уверены, что он здесь?
— А куда ему деваться?
— Это мы сейчас выясним.
Он открыл дверь.
В купе горела тусклая лампочка.
На столике стояли два стакана в подстаканниках. Один был пуст, в другом оставалось немного чая.
Рядом лежала открытая пачка папирос.
На нижней полке у окна постель была аккуратно застелена.
Противоположная полка выглядела иначе.
Одеяло сбилось к стене. Подушка лежала боком. На простыне виднелись складки, будто человек недавно спал и затем поднялся.
— Видите? — сказала проводница. — Ушёл куда-то.
Громов не ответил.
Он осмотрел купе.
Два чемодана.
Пара сапог возле перегородки.
На столике — пустая бутылка из-под водки.
И ещё одна странность.
Край одеяла, свисавший с нижней полки, был аккуратно подоткнут внутрь.
Слишком аккуратно для постели, с которой только что поднялся выпивший человек.
Громов присел.
— Фонарь есть?
Проводница подала небольшой электрический фонарь.
Он направил свет под полку.
И замер.
За чемоданом, в тесном пространстве между стенкой купе и нижней частью полки, виднелась человеческая рука.
— Выйдите, — тихо сказал Громов.
— Что?
— Нина Петровна. Выйдите из купе.
Она отступила к двери.
Громов осторожно отодвинул чемодан.
Под полкой лежал мужчина.
Лет тридцати пяти, светловолосый, кудрявый, с крупными чертами лица.
На нём была форма артиллерийского офицера. Гимнастёрка на груди была пропитана кровью.
Громов коснулся его шеи.
Пульса не было.
Он осторожно осмотрел тело, насколько позволяла теснота.
На груди виднелось ножевое ранение.
Громов медленно выпрямился.
В дверях стоял начальник поезда.
— Что там? — спросил он.
— Ещё один.
— Что — ещё один?
— Мертвец.
Беляев схватился за дверную ручку.
— Второй?!
— Второй.
Несколько секунд никто не произносил ни слова.
Потом начальник поезда тихо спросил:
— Это… тот самый, который с первым ехал?
— Судя по всему.
Громов посмотрел на два стакана, пустую бутылку, смятую постель.
Затем его взгляд остановился на двух шинелях, висевших у перегородки.
Он подошёл ближе.
На шинелях были знаки различия НКВД.
Громов ещё раз посмотрел на погибшего под полкой.
Артиллерист.
И первый, в тамбуре, тоже артиллерист.
Почему же шинели НКВД?
Он повернулся к проводнице.
— Нина Петровна, эти шинели принадлежали погибшим?
— Да. Они их здесь повесили, когда сели.
— А больше вещей у них не было?
— Были. Чемоданы… И ещё планшеты. У каждого по одному. Такие кожаные, офицерские.
Громов оглядел купе.
— Где они?
Проводница посмотрела на полки, затем на чемоданы.
— Не знаю… Здесь были. Я сама видела.
— Вы уверены?
— Конечно. Они их на столик клали, когда я чай приносила.
Громов снова осмотрел купе.
Планшетов не было.
Он попросил Беляева пригласить того молодого лейтенанта, который остался охранять тамбур.
Когда тот появился, Громов приказал ему встать у дверей шестого купе.
— Никого не впускать. Ничего не трогать. И проследите, чтобы пассажиры оставались на своих местах.
— Есть, товарищ старший лейтенант!
Громов повернулся к проводнице.
— Теперь вспомните, как эти двое выглядели, когда садились в поезд.
— Как выглядели?
— Во что были одеты?
— В военное, конечно.
— Это я вижу. В какое именно?
Нина Петровна растерянно посмотрела на шинели.
— В эти самые и были.
— А что под шинелями?
— Не помню. Они сразу в купе прошли. Один ещё спросил, скоро ли отправление.
— Кто спрашивал?
— Старший. Тот, которого в тамбуре нашли.
— Вы заметили их погоны?
— Нет. Я на погоны не смотрела.
— А когда они выходили из купе?
— Выходили, конечно. На станции, когда санитарный вагон прицепляли. Покурить.
— Оба?
— Оба.
— В шинелях?
Проводница задумалась.
— Нет… Кажется, без шинелей. В гимнастёрках.
— Вы их хорошо рассмотрели?
— Да что там рассматривать? Я на ступеньках стояла, а они неподалёку курили.
— И больше к ним никто не подходил?
— Народу на платформе много было. Санитары носилки таскали, железнодорожники бегали. Я за всеми не следила.
Громов кивнул.
Пока ничего определённого.
Шинели могли принадлежать погибшим. Могли быть получены от других военнослужащих. Во время войны чужое обмундирование встречалось не так уж редко.
Но два офицера артиллерии, две шинели НКВД и два исчезнувших планшета — слишком много совпадений для одного купе.
— Семён Аркадьевич, — обратился он к начальнику поезда, — где можно спокойно поговорить с проводницей?
— У меня служебное купе есть. Только через два вагона.
— Подойдёт. Но сначала мне нужны билеты этих пассажиров и сведения о станции посадки.
— Сейчас принесу, — сказала Нина Петровна.
— И ещё, — остановил её Громов. — Никому не рассказывайте о втором убитом. Пока это касается только нас.
Проводница посмотрела на открытую дверь купе.
— Да ведь все узнают…
— Узнают. Но не от вас.
Она молча кивнула.
Когда проводница ушла, Громов снова посмотрел на мёртвого офицера.
Его беспокоило не только убийство.
Первого человека нашли в тамбуре, второго спрятали под полкой. Одному нанесли удар сзади, другому — спереди.
Оба погибли от ножевых ранений.
И если убийца был один, то ему пришлось дважды приблизиться к вооружённым мужчинам, не вызвав тревоги.
Громов посмотрел на пустую бутылку.
Выпивший человек мог не заметить опасности.
Но первый?
Он вспомнил скомканную ткань с резким запахом.
Необычная находка.
И пока совершенно непонятная.
Нина Петровна вернулась с билетными сведениями.
Громов записал станцию посадки и фамилии из проездных документов. Затем попросил Беляева сохранить все документы, связанные с поездкой этих людей.
— Вы думаете, они не те, за кого себя выдавали? — тихо спросил начальник поезда.
— Пока я думаю, что у нас два убитых офицера, — ответил Громов. — И что мы ещё очень мало о них знаем.
— А если это какие-нибудь важные люди?
— Тогда тем более не стоит торопиться с выводами.
Беляев поправил фуражку.
— Мне ведь ещё поезд вести. Пассажиры волнуются. Спрашивают, что случилось.
— Скажите, что произошло чрезвычайное происшествие и проводится проверка.
— А на станции?
— На станции сообщим военному коменданту. Потребуются представители соответствующих органов, врач и осмотр обоих тел. До их прибытия ничего не менять.
Начальник поезда вздохнул.
— Не было печали…
Громов посмотрел на него.
— Семён Аркадьевич, вы давно работаете на железной дороге?
— Двадцать семь лет. Ещё при царе начинал.
— За двадцать семь лет всякого насмотрелись?
— И не спрашивайте.
— Тогда вы знаете: иногда самое опасное происшествие начинается с того, что кому-то показалось неважным.
Беляев промолчал.
Громов достал блокнот.
Ему предстояло установить, кто и когда проходил по коридору, кто слышал шум, кто видел погибших после отправления со станции.
Пассажиры.
Проводники.
Начальник поезда.
И люди из санитарного вагона, появившегося в составе несколько часов назад.
Пока никто из них не был подозреваемым.
Но каждый мог знать что-нибудь, чего не знали остальные.
За окном по-прежнему стояла осенняя темень.
До ближайшей станции оставалось совсем немного.
Андрей Громов закрыл блокнот и ещё раз взглянул на дверь шестого купе.
Два человека ехали в Москву под чужими именами. В этом Громов уже почти не сомневался.
Но кем они были на самом деле?
И почему кому-то понадобилось убить обоих прежде, чем поезд доберётся до столицы?
Глава третья. На станции
Поезд начал замедлять ход.
Сначала изменился привычный перестук колёс. Потом за окнами потянулись запасные пути, на которых стояли товарные вагоны, крытые брезентом платформы и несколько цистерн.
Из темноты, в жёлтом свете станционных фонарей, выступили водонапорная башня, семафор и длинное одноэтажное здание вокзала.
Паровоз протяжно свистнул.
Громов стоял у окна коридора и смотрел, как мимо проплывают железнодорожные стрелки.
Он не спал с половины третьего. Впрочем, усталости пока не чувствовал. В голове одна за другой возникали подробности ночного происшествия.
Два убитых офицера.
Две шинели НКВД.
Исчезнувшие планшеты.
И тряпка с необычным запахом, найденная возле первого тела.
Ни одна из этих подробностей пока не объясняла другую.
Поезд остановился с тяжёлым металлическим лязгом.
На перроне уже ожидали несколько человек. Впереди стоял майор в шинели, рядом с ним — железнодорожник с красной повязкой на рукаве и двое вооружённых бойцов.
Начальник поезда Беляев поспешил к выходу.
Громов последовал за ним.
Майор представился:
— Военный комендант станции. Майор Кравцов. Кто здесь старший лейтенант Громов?
— Я.
— Мне сообщили, у вас чрезвычайное происшествие.
— Два убийства. Оба погибших в форме офицеров Красной армии. Личности устанавливаются.
Кравцов нахмурился.
— Два? Мне доложили об одном.
— Второго обнаружили позже. В шестом купе.
— Кто обнаружил?
— Я.
Майор посмотрел на часы.
— Поезд должен отправиться через двадцать минут. У нас воинские перевозки идут одна за другой. Задерживать состав надолго нельзя.
— Понимаю. Но необходимо осмотреть тела, оформить обнаруженные обстоятельства и установить свидетелей.
Майор поморщился.
— Час, старший лейтенант. Больше не дам.
— Этого хватит.
— А вы сами кто по должности?
Громов предъявил удостоверение.
Кравцов внимательно прочитал документ и вернул его.
— СМЕРШ, значит. Хорошо. Пойдёмте, покажете.
Они поднялись в вагон.
У шестого купе по-прежнему стоял молодой лейтенант, которому Громов поручил охранять место происшествия.
— Никто не входил? — спросил Громов.
— Никак нет.
— Ничего не трогали?
— Никак нет, товарищ старший лейтенант.
— Благодарю за службу.
Лейтенант заметно смутился.
— Служу Советскому Союзу!
Кравцов заглянул в купе.
— Да-а… Нехорошее дело.
— Второй погибший находится под нижней полкой, — пояснил Громов. — Первый — в тамбуре. До осмотра тела не перемещали.
— Врача вызвали?
— В составе есть санитарный вагон. Предлагаю пригласить врача оттуда.
— Сейчас распоряжусь.
Через несколько минут появился майор медицинской службы, высокий седой мужчина с усталым лицом и красными от недосыпания глазами.
Он представился:
— Александр Михайлович Воронов. Начальник медицинской части санитарного вагона.
Громов пожал ему руку.
— Простите, что пришлось вас поднять.
— Я и не ложился, товарищ старший лейтенант. У меня сорок три раненых. Из них семеро тяжёлых. Там не до сна.
Воронов снял шинель, передал её сопровождавшему санитару и закатал рукава.
— Показывайте.
Осмотр начали с тамбура.
Врач присел возле погибшего, внимательно изучил рану, затем осмотрел лицо и руки.
— Смерть наступила от ножевого ранения, — произнёс он. — По всей вероятности, повреждено сердце или крупный сосуд. Точнее можно будет сказать после вскрытия.
— Когда он умер?
— Несколько часов назад. Но точного времени я вам сейчас не назову.
— Рана нанесена сзади?
— Да. Одним ударом, насколько можно судить при наружном осмотре.
Громов достал завёрнутый в бумагу кусок ткани.
— Александр Михайлович, посмотрите на это.
Врач осторожно развернул бумагу.
Поднёс ткань к лицу, понюхал.
Его брови приподнялись.
— Любопытно.
— Что именно?
— Запах напоминает хлороформ.
— Вы уверены?
— Без исследования окончательно утверждать не стану. Но очень похоже.
— Для чего его используют?
— В медицине. Для наркоза. Хотя сейчас у нас чаще применяются другие средства, в зависимости от условий и возможностей.
— Человека можно им усыпить?
Воронов посмотрел на Громова.
— Можно вызвать потерю сознания при достаточном воздействии. Но это не волшебная жидкость, товарищ старший лейтенант. Приложить тряпку к лицу — не значит мгновенно усыпить человека. Он будет сопротивляться. И само применение небезопасно.
— А если человек уже выпил?
— Это осложняет дело. И повышает опасность для него самого.
Громов задумался.
— У вас в санитарном вагоне есть хлороформ?
— Нужно проверить запасы. Часть имущества мы потеряли при налёте. То, что удалось спасти, переносили в большой спешке.
— Значит, доступ к медицинским средствам имели разные люди?
— Во время эвакуации — вполне возможно.
— Мне потребуется перечень персонала и сведения о медикаментах.
— Предоставлю.
Воронов ещё раз посмотрел на ткань.
— Только не делайте поспешных выводов. По одному запаху нельзя установить ни происхождение вещества, ни того, кто им пользовался.
— Я и не собираюсь.
В шестом купе врач осмотрел второго погибшего.
— Здесь ранение спереди, — сказал он. — Тоже, по всей видимости, один удар.
— Мог он спать в момент нападения?
— Мог. Но по одному наружному осмотру я этого не докажу.
Громов указал на пустую бутылку.
— Проводница утверждает, что вечером он был выпивши.
— Тогда возможность вполне реальная.
— Оба ранения могли быть нанесены одним ножом?
Воронов помедлил.
— Не исключаю. Но сравнивать придётся при полноценном исследовании. Сейчас у меня недостаточно оснований.
Громову нравилась эта осторожность.
На войне ему приходилось встречать людей, которые на любой вопрос немедленно находили ответ. Особенно если ответа от них ждал начальник.
Воронов к таким людям не относился.
* * *
К половине пятого оба тела были переданы военным представителям станции для дальнейшего судебно-медицинского исследования.
В присутствии Кравцова и двух понятых Громов составил опись обнаруженных вещей. Особо отметил несоответствие обмундирования, отсутствие планшетов и найденную в тамбуре ткань.
Кравцов распорядился направить срочные запросы по фамилиям из проездных документов погибших и передать сообщение в соответствующий орган военной контрразведки.
— Вам лучше остаться здесь, — сказал майор. — Дальше разберёмся сами.
— Убийца может находиться в поезде.
— Может. А может, сошёл на предыдущей станции.
— Именно поэтому мне нужно опросить людей, которые ехали с погибшими.
Кравцов посмотрел на часы.
— И сколько вам потребуется?
— Пока не знаю.
— У меня поезд через десять минут отправляется.
— Я продолжу работу в пути.
— На каком основании?
— На основании того, что преступление обнаружено мной, а возможные свидетели находятся в этом составе. Материалы передам по прибытии в Москву или раньше, если получу соответствующее распоряжение.
Майор некоторое время изучал его лицо.
— Упрямый вы человек, старший лейтенант.
— Бывает.
Кравцов неожиданно усмехнулся.
— Ладно. Договоримся так. Я передам сообщение по комендантской линии. Вы сохраните сведения обо всех пассажирах, которые могли быть причастны, и будете действовать в пределах своих полномочий. Если потребуется задержание — обеспечите передачу задержанного военным властям.
— Согласен.
— И не устраивайте мне самодеятельности. У нас военное время.
— Помню, товарищ майор.
— Надеюсь.
Они пожали друг другу руки.
Через несколько минут паровоз снова подал гудок.
На платформе засуетились носильщики, проводники начали закрывать двери.
Состав медленно тронулся.
Громов стоял в коридоре и смотрел, как здание вокзала уходит назад.
На станции остались два мёртвых человека.
А вместе с поездом продолжали путь те, кто видел их живыми.
Возможно, среди них находился убийца.
Глава четвёртая. Свидетели
Первым Громов пригласил мужчину в сером пиджаке.
Тот представился Семёном Ильичом Рябовым, бухгалтером эвакуированного предприятия.
Лет сорока пяти, худощавый, с редкими волосами и беспокойными глазами.
Он сел напротив Громова в служебном купе начальника поезда и сразу спросил:
— А долго это будет?
— Зависит от ваших ответов.
— Я ведь уже всё рассказал.
— Вы рассказали, что слышали шум. Теперь попробуем восстановить время.
— Ну, время я точно не помню.
— Что вы делали перед тем, как услышали шум?
— Читал.
— Что читали?
— Книжку.
— Какую?
— «Двенадцать стульев».
Громов поднял глаза.
— Интересное чтение для военного времени.
— А что? Книга хорошая. Я её ещё до войны купил.
— Давно читали?
— Да уж сколько лет.
— Значит, перечитывали?
— Перечитывал.
— И на каком месте остановились?
Рябов замялся.
— Не помню.
— Совсем?
— Товарищ старший лейтенант, да какое это имеет отношение к убийству?
— Пока не знаю.
Рябов тяжело вздохнул.
— Ну, читал. Потом лампу погасили. Лёг. А потом услышал, как дверь хлопнула.
— Какая дверь?
— В конце коридора.
— Тамбурная?
— Наверное.
— Потом?
— Потом будто что-то стукнуло.
— Один раз?
— Кажется, два.
— Ночью вы говорили, что слышали хлопок двери и ещё что-то одно.
— Да разве я считал? Ночь, сонный человек…
— А после этого?
— Тишина. Потом проводница закричала.
Громов сделал запись.
— Вы видели погибших?
— Видел. Они мимо проходили.
— Вместе?
— Да. Вечером. Один впереди, другой сзади.
— Разговаривали?
— Нет.
— Были трезвыми?
— Один вроде смеялся. Второй молчал.
— А вы сами выходили ночью?
— Нет.
Ответ прозвучал слишком быстро.
Громов поднял голову.
— Совсем не выходили?
— Нет.
— Даже в уборную?
Рябов покраснел.
— Ну… в уборную выходил.
— Когда?
— Да не помню я!
— До шума или после?
— До. Наверное, до.
Громов закрыл блокнот.
— Семён Ильич, вы ведь понимаете, почему я задаю эти вопросы?
— Понимаю.
— Тогда постарайтесь ничего не скрывать.
Рябов вдруг опустил голову.
— Я ничего не скрываю, товарищ старший лейтенант. Просто… неприятно всё это.
— Что именно?
— Человек ехал. Живой был. Чай пил. А теперь его нет.
Он замолчал.
Громов не стал торопить.
Через несколько секунд Рябов добавил:
— Вы уж извините. Я человек не военный. К такому не привык.
* * *
Следующей вошла пожилая женщина в тёмном платке.
Звали её Прасковья Егоровна Мельникова.
Она ехала к дочери, которая работала на военном заводе под Москвой.
— Садитесь, Прасковья Егоровна.
— Да я постою, сынок.
— Лучше присядьте. Разговор может затянуться.
Она осторожно опустилась на край сиденья.
— Вы ночью выходили в коридор?
— Выходила.
— Когда?
— После полуночи. Может, ближе к двум.
— Кого-нибудь видели?
— Мужчину.
Громов приготовился записывать.
— Какого?
— Высокого.
— В военной форме?
— Не разглядела.
— Молодого? Пожилого?
— Не старого.
— Куда он шёл?
— По коридору. От меня.
— К тамбуру?
— Может, и к тамбуру.
— Вы видели его лицо?
— Нет, милый. Он спиной шёл.
— А что-нибудь запомнили? Походку, одежду, головной убор?
Прасковья Егоровна задумалась.
— Шёл тихо. Не стучал сапогами.
— Значит, был не в сапогах?
— Да кто его знает. Может, осторожно ступал.
Громов записал её слова.
— Почему вы обратили на него внимание?
— А я не на него смотрела.
— На что же?
— На окно.
— Что было за окном?
— Ничего. Темнота.
— Зачем тогда смотрели?
Женщина долго молчала.
Потом ответила:
— У меня сын под Вязьмой пропал. В сорок первом. С тех пор, когда ночью не спится, всё кажется, что он где-то идёт. И я его встречу.
Громов медленно опустил карандаш.
— Простите.
— За что же, сынок? Вы своё дело делаете.
Она поправила платок.
— Только вы того человека найдите. Который убил. А то ведь война войной, а чтобы свои друг друга в поезде резали…
Она не договорила.
Громов проводил её до двери.
* * *
Молодой лейтенант, помогавший ночью охранять тамбур, оказался командиром миномётного взвода.
Звали его Виктор Андреевич Лунёв.
Двадцать два года. Два ранения. После госпиталя возвращался в часть через Москву.
— Вы видели погибших до убийства? — спросил Громов.
— Так точно.
— Где?
— На станции, где санитарный вагон прицепляли.
Громов поднял голову.
— Расскажите подробнее.
— Вышел покурить. Стояли двое офицеров. Один высокий, постарше. Другой светлый, помоложе. Курили возле товарной платформы.
— Вы разговаривали?
— Нет.
— Почему запомнили?
— Молодой громко смеялся. А старший его одёрнул.
— Какими словами?
Лунёв задумался.
— Что-то вроде: «Потише ты». Или «Хватит». Точно не скажу.
— Они были в шинелях?
— Нет. В гимнастёрках.
— Какие погоны?
— Артиллерийские.
— Уверены?
— Да. Я сам на погоны посмотрел.
— Зачем?
Лунёв пожал плечами.
— Привычка. На фронте всегда смотришь, кто перед тобой.
— Кто-нибудь подходил к ним?
— Народу много было. Санитары раненых переносили. Железнодорожники сцепку делали. Я не следил.
— А после отправления видели их?
— Старшего видел в коридоре.
— Когда?
— Поздно. Я ещё не спал.
— Куда он шёл?
— В сторону тамбура.
— Один?
— Да.
— Что-нибудь нёс?
— Не заметил.
Громов немного помолчал.
— Вы ночью слышали крики, шум, борьбу?
— Только проводницу. От её крика и проснулся.
— А до этого?
— Нет.
Лунёв встал.
— Товарищ старший лейтенант, разрешите вопрос?
— Спрашивайте.
— Их правда обоих ножом?
— Да.
— Странно.
— Что именно?
— Два офицера. Оба при оружии, наверное. И ни один не успел сопротивляться.
Громов посмотрел на него внимательнее.
— Почему вы решили, что они были вооружены?
— Так офицеры же.
— Оружия при телах не обнаружено.
Лунёв нахмурился.
— Тогда ещё страннее.
— Именно, товарищ лейтенант. Именно.
Глава пятая. Чужие тайны
К полудню Громов успел поговорить ещё с несколькими пассажирами.
Показания повторялись, путались, противоречили друг другу.
Один слышал шаги.
Другой — хлопнувшую дверь.
Третий уверял, что ночью вообще ничего не происходило, кроме обычного вагонного шума.
И почти каждый, узнав об убийствах, вдруг начинал вспоминать какую-нибудь подозрительную подробность.
Громов давно заметил эту особенность человеческой памяти.
После несчастья прошлое словно меняло свои очертания.
Обычный взгляд превращался в угрозу. Случайная встреча — в тайный сговор. Ничем не примечательный звук становился предвестником беды.
Но следователю нужны были не предчувствия.
Ему нужны были факты.
Он открыл блокнот.
«Рябов. Ночью выходил в уборную. Первоначально отрицал».
Громов задумался.
Человек солгал.
Но почему?
* * *
Семён Ильич Рябов вошёл в служебное купе с таким видом, будто его ожидал военный трибунал.
— Опять меня вызываете?
— Присаживайтесь.
— Я же всё рассказал.
— Не всё, Семён Ильич. Вы сначала сказали, что ночью никуда не выходили. Потом признались, что ходили в уборную.
— Ну, ходил.
— Почему сразу не сказали?
Рябов опустил глаза.
— Неудобно.
— Что неудобно?
— Об этом говорить.
Громов положил карандаш.
— Послушайте, Семён Ильич. Я расследую убийство двух человек. Если вы скрываете что-нибудь существенное, это может иметь серьёзные последствия.
— Да ничего я не скрываю!
Рябов помолчал.
Потом придвинулся ближе.
— У меня болезнь, товарищ старший лейтенант.
— Какая?
— По мужской части. Доктор сказал, с простатой что-то. Я ночью по нескольку раз встаю. Иногда каждые полчаса.
— И поэтому вы не хотели рассказывать?
— А кому приятно? Мне сорок пять лет. А я, как старик, всю ночь бегаю.
Громов кивнул.
— Хорошо. Теперь попробуем вспомнить время.
— Я точно не помню.
— Когда вы вернулись в купе, сосед спал?
— Нет. Читал ещё.
— Как его зовут?
— Савельев. Николай Петрович. Мы вместе едем.
— А потом?
— Потом я лёг. Он лампу погасил. А через какое-то время дверь хлопнула. Потом ещё что-то стукнуло.
— Вы после этого выходили?
— Нет. До самого крика проводницы.
Громов записал фамилию соседа.
— Я поговорю с ним.
— Поговорите. Он подтвердит.
* * *
Николай Петрович Савельев подтвердил, что Рябов действительно страдал ночными недомоганиями.
Подтвердил и то, что видел его возвращение из уборной.
Но точного времени назвать не смог.
— А после того, как погасили свет, вы спали? — спросил Громов.
— Нет. Не сразу.
— Рябов выходил?
— Не слышал.
— Вы уверены?
Савельев задумался.
— Уверен, что не слышал. А вот утверждать, что не выходил, не стану. Я ведь потом задремал.
Громов посмотрел на него с одобрением.
— Спасибо, Николай Петрович. Именно такие ответы мне и нужны.
Когда свидетель ушёл, Громов перечитал записи.
Рябов объяснил свою ложь.
Объяснение было правдоподобным.
Но правдоподобие ещё не являлось доказательством.
Он поставил возле фамилии бухгалтера небольшой вопросительный знак.
Пока только вопросительный.
* * *
Следующим Громов пригласил молодого лейтенанта Лунёва.
— Виктор Андреевич, вы говорили, что после отправления поезда видели одного из погибших.
— Так точно.
— Он шёл к тамбуру?
— Да.
— А вы куда направлялись?
— К себе.
— После этого выходили?
— Нет. Лёг спать.
— Вы сказали, что проснулись от крика проводницы.
— Так точно.
— Кто ехал с вами?
— Старшина Кузнецов. После госпиталя возвращается.
— Он тоже спал?
— Не знаю. Когда я заснул, он ещё не спал.
— Позовите его, пожалуйста.
Через несколько минут в купе вошёл невысокий старшина с перевязанной левой рукой.
Он представился и сел напротив Громова.
— Вы ехали вместе с лейтенантом Лунёвым?
— Так точно.
— Когда он вернулся в купе?
— Поздно вечером. Я ещё не спал.
— Что он делал?
— Лёг. Сказал, что устал. Потом уснул.
— А вы?
— У меня рука болела. После ранения. Не мог заснуть.
— Лейтенант выходил ночью?
— Пока я не спал, не выходил.
— Долго вы бодрствовали?
— Не знаю. Час, может, больше.
— А потом?
— Задремал. Проснулся от крика.
— Лейтенант где был?
— На своей полке. Тоже проснулся. Мы оба в коридор вышли.
Громов немного помолчал.
— Значит, утверждать, что лейтенант всю ночь не покидал купе, вы не можете?
— Всю ночь — нет. Я ведь спал какое-то время.
— А когда проснулись, он лежал на полке?
— Да.
— Спасибо, старшина.
После ухода Кузнецова Громов ещё раз сверил показания.
Они не противоречили рассказу Лунёва.
Более того, старшина подтвердил, что видел лейтенанта спящим и что после крика они оба оказались в коридоре.
Но оставался промежуток времени, когда оба могли спать.
Громов не стал вычёркивать фамилию Лунёва.
Он лишь написал рядом:
«Показания в основном подтверждены. Данных о причастности нет».
И подчеркнул другую строку.
«Видел старшего офицера живым после отправления».
Это свидетельство могло оказаться гораздо важнее, чем сам лейтенант предполагал.
* * *
Капитан интендантской службы Михаил Сергеевич Баранов вошёл в купе, не дожидаясь приглашения.
Крепкий мужчина лет тридцати восьми, с широким лицом и аккуратно подстриженными усами.
Он заметно нервничал.
— По какому вопросу?
— Присаживайтесь, товарищ капитан.
— Я тороплюсь.
— Куда?
— В Москву.
— Мы все туда едем.
Баранов недовольно посмотрел на Громова, но сел.
— Вы знакомы с погибшими?
— Нет.
— Видели их раньше?
— Возможно. Я не запоминал.
— Вчера вечером где находились?
— В вагоне.
— Чем занимались?
— Отдыхал.
— Один?
— В основном.
— Что значит «в основном»?
Баранов пожал плечами.
— Разговаривал с пассажирами.
— С кем именно?
— Не помню.
— Вы играете в карты, товарищ капитан?
Лицо Баранова изменилось.
— А это какое имеет отношение к убийству?
— Пока не знаю.
— Нет. Не играю.
— Совсем?
— В молодости бывало.
— А вчера?
— Нет!
Громов сделал запись.
— Вы выходили на станции, где прицепляли санитарный вагон?
— Выходил.
— С кем разговаривали?
— Ни с кем.
— Вы плохо себя чувствуете?
— Нормально.
— У вас руки дрожат.
— Не выспался.
— Почему?
Баранов резко поднялся.
— Послушайте, старший лейтенант! Я капитан Красной армии! И не намерен отчитываться перед вами за каждую минуту своего отдыха!
Громов остался сидеть.
— Я вижу ваши погоны, товарищ капитан. А теперь сядьте, пожалуйста.
Глава шестая. Четыре месяца жалования
Несколько секунд они смотрели друг на друга.
Баранов медленно опустился на сиденье.
Громов закрыл блокнот.
— Товарищ капитан, давайте попробуем ещё раз. Только спокойно.
— Я спокоен.
— Не похоже.
Баранов хотел возразить, но Громов остановил его движением руки.
— Прежде чем пригласить вас, я разговаривал с проводницей. Нина Петровна рассказала, что вчера вечером во втором купе громко играли в карты. Поэтому я и спросил вас об этом.
Капитан отвёл глаза.
— И что с того?
— Пока ничего. Я здесь не моральный облик пассажиров проверяю. Мне необходимо выяснить обстоятельства убийства двух офицеров. Проверить показания. Исключить подозрения.
Громов немного помолчал.
— А вы нервничаете, злитесь, уклоняетесь от ответов. Скажите, что бы вы сами подумали на моём месте?
Баранов молчал.
— Давайте, пожалуйста, спокойно и по-офицерски поговорим, товарищ капитан. Я всех уважаю. И всех подозреваю. Не только вас.
— Всех?
— Всех, кто находился в этом вагоне и мог иметь отношение к случившемуся.
— Даже проводницу?
— Даже проводницу. Пока обстоятельства не выяснены.
Баранов невесело усмехнулся.
— Хорошенькая у вас работа.
— Не жалуюсь.
Громов открыл блокнот, но писать не стал.
— Итак. Вы вчера играли в карты?
Капитан посмотрел на него.
Потом опустил голову.
— Играл.
— С кем?
— С тремя попутчиками. Я их раньше не видел.
— Они сами предложили?
— Да. Сначала просто разговаривали. Потом один достал колоду.
— И вы согласились?
— Согласился.
— Играли на деньги?
— Да.
— Много проиграли?
Баранов не ответил.
Громов подождал.
— Михаил Сергеевич, мне не нужна сумма для того, чтобы вас осудить. Мне важно понять, что произошло.
Капитан медленно снял фуражку.
Положил её на колени.
— Четыре месяца, — произнёс он.
— Что четыре месяца?
— Четыре месяца я эти деньги собирал.
Он провёл ладонью по лицу.
— Почти всё жалование откладывал. Думал, приеду домой, жене отдам. Она у меня в Москве. С сыном.
— Давно не виделись?
— Почти год.
Баранов посмотрел в окно.
— Мальчишке девять лет. В последнем письме написал: «Папа, когда приедешь, привези мне сапоги. А то старые совсем маленькие».
Капитан улыбнулся.
Но улыбка получилась какой-то беспомощной.
— Представляете? Война идёт. Люди гибнут. А ему сапоги нужны. Просто сапоги.
— Детям всегда что-нибудь нужно, — сказал Громов.
— Да. Только ведь он не просит ничего особенного. Не велосипед. Не игрушку. Сапоги.
Баранов помолчал.
— Я ему ответил: «Привезу, сынок. Обязательно привезу».
Он опустил глаза на фуражку.
— А теперь не привезу.
Громов не торопил его.
За стеной купе послышались шаги. Кто-то прошёл по коридору, негромко переговариваясь.
Поезд мерно покачивался.
— Сначала я выигрывал, — продолжил капитан. — Даже обрадовался. Думал, вот повезло. Сапоги куплю, жене платок хороший. Может, ещё что-нибудь домой.
Он горько усмехнулся.
— А потом проиграл. Сначала выигрыш. Потом свои деньги. Потом всё, что за четыре месяца отложил.
— Вы пытались отыграться?
— Конечно. Они всё говорили: «Ещё разок, капитан. Сейчас пойдёт карта». А я верил.
— И проиграли всё?
— До последнего рубля.
Баранов поднял глаза.
— Вы когда-нибудь чувствовали себя последним дураком, старший лейтенант?
— Бывало.
— А я вот вчера почувствовал.
Он помолчал.
— Четыре месяца я деньги берег. На папиросах экономил. В столовой лишнего не брал. Думал, хоть чем-то семью порадую.
Голос его стал тише.
— А за один вечер всё спустил.
Громов смотрел на капитана.
Перед ним сидел взрослый мужчина. Офицер. Человек, который пережил войну и, вероятно, видел немало страшного.
Но сейчас его мучила не война.
Его мучили обещанные сыну сапоги.
— Михаил Сергеевич, — сказал Громов, — вы уверены, что играли с шулерами?
— Теперь уверен.
— Почему?
— Слишком уж ловко всё у них выходило. Один всё время разговаривал, отвлекал. Второй сдавал. Третий подзуживал. А когда я проигрался, они даже не удивились.
— Вы с ними ссорились?
— Ругался.
— Угрожали им?
— Нет. Хотя хотелось.
— Они вам угрожали?
— Нет. Смеялись.
— Что произошло потом?
— На станции вышли.
— На той, где санитарный вагон прицепляли?
— Да.
— Все трое?
— Все.
— С вещами?
— Да. У одного чемодан был. У второго вещмешок. Третий какой-то свёрток нёс.
— Вы за ними выходили?
— Вышел.
— Зачем?
Баранов помолчал.
— Хотел попросить вернуть хоть часть денег.
— Попросили?
— Нет. Не смог.
— Почему?
— Они меня увидели. Один засмеялся. Другой рукой махнул. И пошли дальше.
Капитан сжал фуражку.
— Я стоял и смотрел им вслед. Потом вернулся в вагон.
— Вы видели, куда они направились?
— К переходу через пути. В сторону вокзала.
Громов сделал запись.
— А двух погибших офицеров на платформе видели?
— Возможно. Там много военных было. Курили, разговаривали. Я не присматривался.
— После отправления поезда встречали их?
— Не помню.
Громов кивнул.
— Хорошо.
Капитан вдруг наклонился вперёд.
— Товарищ старший лейтенант, вы ведь понимаете, почему я не хотел рассказывать?
— Понимаю.
— Я капитан Красной армии. Мне тридцать восемь лет. А меня трое проходимцев обчистили, как мальчишку.
Он замолчал.
Потом добавил:
— И теперь я должен приехать домой. Посмотреть жене в глаза. Сказать сыну, что сапог не будет.
Громов закрыл блокнот.
— Михаил Сергеевич, я не собираюсь читать вам нравоучений.
— А следовало бы.
— Вы и без меня себя достаточно наказали.
Капитан опустил голову.
Некоторое время оба молчали.
Потом Баранов спросил:
— Вы думаете, они могли убить тех офицеров?
— Пока проверяю, кто находился в вагоне в момент убийств.
— Но они же сошли!
— Именно это я и должен подтвердить.
Громов поднялся.
— Спасибо, товарищ капитан. Вы мне помогли.
Баранов тоже встал.
— Чем же?
— Тем, что наконец рассказали правду.
Капитан взял фуражку.
У двери остановился.
— Старшой…
Он осёкся.
— Простите. Товарищ старший лейтенант.
— Да?
— Вы ведь никому не расскажете про деньги?
Громов посмотрел на него.
— В расследовании останется только то, что имеет отношение к делу. А с женой вам всё-таки придётся поговорить самому.
Баранов кивнул.
— Придётся.
И вышел.
* * *
Громов некоторое время сидел неподвижно.
Потом открыл блокнот и написал:
«Баранов. Причина нервозности — крупный карточный проигрыш. Трое игроков сошли на станции прицепки санитарного вагона».
Он перечитал запись.
Теперь поведение капитана становилось понятным.
Но показания требовали проверки.
Громов пригласил Нину Петровну.
Проводница вошла, поправляя на ходу форменный жакет.
— Звали, товарищ старший лейтенант?
— Да. Присядьте, пожалуйста. Помните троих мужчин, которые вчера играли в карты во втором купе?
— Конечно. Шумные были.
— Вы видели, как они покидали поезд?
— Видела.
— Все трое?
— Все.
— С вещами?
— Да. Они ещё в коридоре мешали проходить. Один чемодан тащил, другой вещмешок. Я им сказала, чтобы быстрее выходили.
— И куда они пошли?
— Через переход. На другую сторону путей, к вокзалу.
— Вы сами это видели?
— Сама. Я у двери стояла. Они прошли по платформе, потом через переход ушли.
— Никто из них не возвращался?
— Нет.
— Уверены?
— В наш вагон никто не возвращался. Я ведь у двери стояла до отправления.
Громов кивнул.
— А теперь вспомним двух офицеров из шестого купе. Они тоже выходили на той станции?
— Да. Покурить.
— Когда вернулись?
— Перед самым отправлением. Я их обоих впустила.
— Они были живы, здоровы?
Нина Петровна удивлённо посмотрела на него.
— Конечно. Один ещё смеялся. Второй его торопил.
— И после этого поезд отправился?
— Да.
Громов помолчал.
— Спасибо, Нина Петровна. Вы очень помогли.
Проводница поднялась.
— А тех троих найдёте?
— Возможно. Но сейчас меня интересуют другие люди.
Когда она ушла, Громов сопоставил показания.
Баранов видел, как карточные игроки покинули вагон.
Проводница наблюдала, как все трое с вещами направились через переход к вокзалу.
В её вагон они не вернулись.
А оба будущих погибших после этого вошли в поезд живыми.
Более того, лейтенант Лунёв видел старшего из них уже после отправления.
Громов провёл черту под записью о карточных игроках.
Для дальнейшего расследования убийств эта версия не давала оснований.
Теоретически можно было предположить, что один из шулеров тайком вернулся в другой вагон.
Но зачем?
И почему карточному мошеннику понадобилось убивать двух незнакомых офицеров?
Громов знал, что преступный мир тоже имеет свои специальности.
Карманники жили карманами.
Шулеры — картами.
Убийцы — совсем другим ремеслом.
Разумеется, одно не исключало другого.
Но опытный следователь не должен был превращать любую возможность в подозрение.
Нужны были основания.
А их не было.
Он перечеркнул рабочую версию о карточных игроках.
* * *
За окном темнело.
Поезд шёл на восток, оставляя позади полустанки, осенние поля и редкие деревни.
Громов сидел в купе и смотрел на разложенные перед ним записи.
Баранов.
Рябов.
Лунёв.
Прасковья Егоровна Мельникова.
У каждого своя история.
Своя боль.
Свои причины молчать.
Он вспомнил пожилую женщину, которая ночью смотрела в тёмное окно, надеясь однажды увидеть пропавшего сына.
Вспомнил бухгалтера, стеснявшегося собственной болезни.
Молодого лейтенанта, возвращавшегося после госпиталя.
И капитана, потерявшего четыре месяца жалования за карточным столом.
Все они были людьми.
Не строчками в протоколе.
Не фигурами на шахматной доске.
Людьми, которые ехали через страну, охваченную войной.
И всё же где-то среди пассажиров находился тот, кто хладнокровно лишил жизни двух человек.
Громов открыл папку с описью вещественных доказательств.
Два тела.
Два ножевых ранения.
Две шинели сотрудников НКВД.
Артиллерийская форма на погибших.
Два исчезнувших кожаных планшета.
И кусок ткани с резким химическим запахом.
Он задержал взгляд на последней строке.
Хлороформ.
Военврач Воронов предположил это ещё при осмотре тела на станции.
Но откуда подобное вещество могло появиться в обычном пассажирском вагоне?
Громов вспомнил санитарный вагон.
Его прицепили на той самой станции, где выходили покурить двое будущих погибших.
Сорок три раненых.
Врачи.
Санитары.
Люди, пережившие бомбёжку и спешную эвакуацию.
Среди них могли оказаться свидетели, которых он ещё не опросил.
Громов собрал бумаги.
Поправил ремень.
Вышел в коридор.
Поезд мерно покачивался.
За окнами сгущались осенние сумерки.
Он прошёл через несколько вагонов, миновал соединительные площадки и остановился перед дверью санитарного.
Из-за неё доносились приглушённые голоса.
Кто-то негромко стонал.
Пахло лекарствами, влажным бельём и крепким чаем.
Громов положил руку на дверную ручку.
Впереди его ждали люди, для которых смерть была не чрезвычайным происшествием, а ежедневной работой.
Глава седьмая. Санитарный вагон
Громов нажал на дверную ручку.
Тяжёлая дверь подалась не сразу. За ней пахло карболкой, мокрой шерстью и крепким чаем. Свет горел тускло: несколько ламп, прикрытых так, чтобы не тревожить лежавших людей.
Вдоль прохода тянулись койки. На одних раненые спали, на других лежали с открытыми глазами. Где-то негромко кашляли. Кто-то просил воды.
Поезд покачивался, и вместе с ним едва заметно двигались подвешенные вещи, бинты, край простыни.
— Кого вам? — спросил мужчина в медицинском халате.
— Старший лейтенант Громов. Мне нужен военврач Воронов.
— Александр Михайлович у тяжёлых. Подождите здесь.
Громов отошёл к стене, освобождая проход.
Мимо него пронесли таз с водой. Раненый с перевязанной головой приподнялся на локте, взглянул на незнакомого офицера и снова лёг.
Сорок три раненых. Семеро тяжёлых.
После бомбёжки санитарного поезда этих людей разместили здесь. Для них война продолжалась и в дороге.
Воронов вышел не сразу. Рукава халата были закатаны, лицо усталое, глаза покрасневшие.
— Старший лейтенант? Не ожидал вас снова увидеть.
— Простите, что отвлекаю, Александр Михайлович. Мне нужно уточнить кое-что по тем двум погибшим.
Воронов оглянулся на проход.
— Пойдёмте к столу. Только недолго. У меня семеро тяжёлых, и ночь обещает быть беспокойной.
За узким столиком, заставленным жестяными коробками и свёрнутыми бинтами, они сели друг против друга.
Воронов снял очки, потёр переносицу.
— Спрашивайте.
— Вы осматривали обоих на станции. Я хотел бы вернуться к ранениям.
— Я помню.
— Оба удара были ножевые?
— Насколько позволял осмотр, да. Но полноценного вскрытия я не проводил, вы это понимаете.
— Понимаю. Что можно сказать об оружии?
Воронов задумался.
— Клинок узкий. Не исключаю финку. Но утверждать по виду раны, что это была именно финка, я не стану. Таких ножей немало.
— А сами удары?
— Точные. Особенно у первого. Не похоже на беспорядочную драку, где машут ножом куда придётся. Здесь человек понимал, куда бьёт. Или ему очень повезло.
— Вы сказали: понимал. Что это значит?
— Может, опытный ножевик. Может, человек, знающий строение тела. Врач, например. Но не превращайте мои слова в заключение эксперта. Я видел тела недолго.
Громов кивнул.
— А запах на ткани?
— Я говорил вам: запах похож на хлороформ. Допускаю это и сейчас, но без исследования уверенности нет. Запасы я, кстати, проверил. Склянка хлороформа у нас есть, уцелела после бомбёжки. И её стало меньше, чем я помню. Но кто брал — не скажу. Ящик с медикаментами стоит открытым: днём и ночью в него лезут все, кому нужен бинт или йод.
— В санитарном вагоне такие вещества бывают?
— В медицине хлороформ известен. Только наличие медицинского вещества ещё не означает, что его взяли именно здесь.
Воронов надел очки.
— Вы подозреваете кого-то из моих людей?
— Пока я проверяю возможность. Если убийца знал анатомию, логично поговорить с теми, кто работает с ранеными.
— Тогда разговаривайте. Но учтите: после бомбёжки у нас люди держатся на одном упрямстве.
— Я постараюсь никого не задерживать без необходимости.
* * *
Первым делом Громов попросил объяснить, кто нёс дежурство и как распределялась работа ночью.
Воронов перечислял, загибая пальцы: кому требовалась перевязка, за кем следили непрерывно, кого пришлось переносить, кому помогали при приступах боли.
Громов записывал не диагнозы, а часы, места и имена.
Потом он разговаривал с персоналом по одному.
Уставшие люди отвечали по-разному. Одни коротко, словно каждое слово требовало усилия. Другие начинали рассказывать подробно, перескакивая с одного больного на другого.
Громов возвращал их к одному вопросу:
— Где вы были после отправления с той станции?
Кто-то работал возле тяжёлых. Кто-то менял повязки. Кто-то заснул после почти бессонных суток и проснулся лишь тогда, когда его позвали.
Не все помнили точное время.
Зато отдельные эпизоды подтверждались другими: вместе переносили носилки, вдвоём удерживали раненого во время перевязки, передавали воду, менялись у постели.
— Из вагона кто-нибудь выходил? — спрашивал он.
— За водой ходили. В соседний проход выходили. Но надолго отлучаться было некому, — отвечали ему.
— А если всё-таки кто-то уходил?
— Тогда кому-то другому пришлось бы делать его работу.
Громов проверял это у следующего собеседника.
Но никто не мог поручиться за каждую минуту чужого времени.
Тот, кто заснул после суток работы, мог не заметить даже собственного соседа.
И всё же ни один из опрошенных не сообщил ничего, что связывало бы сотрудников санитарного вагона с погибшими офицерами.
* * *
Воронов, проходя мимо, остановился.
— Ну что, нашли убийцу среди моих санитаров?
— Пока нашёл людей, которые едва держатся на ногах.
— Это я мог сказать и без допроса.
— Но мне нужно было услышать их самому.
— Справедливо.
Врач уже собирался идти дальше, когда Громов спросил:
— А раненые? Все лежачие?
— Нет. Некоторые ходят. Иначе мы бы здесь вовсе не справились.
— Значит, кто-то мог перейти в соседний вагон?
— Физически — да. Только ходячий раненый не обязательно здоровый человек. У одного рука, у другого нога, у третьего осколки в спине. И не забывайте: у нас нет лишних людей, чтобы следить за каждым шагом.
— Я и не прошу. Хочу понять, кто вообще способен свободно двигаться.
Воронов вздохнул.
— Пойдёмте. Покажу, кого можно спрашивать, не причиняя лишних мучений.
* * *
Они прошли вдоль коек.
Громов разговаривал лишь с теми, кому это позволяло состояние.
Его интересовали ночь, остановка, переходы между вагонами, незнакомые лица.
Один солдат мог подняться, но делал это с трудом, держась за край койки.
Другой передвигался увереннее, однако соседи помнили его возле своего места.
Третьему после контузии приходилось повторять вопросы по нескольку раз.
Никто не сообщил, что видел двух артиллеристов в санитарном вагоне.
Никто не вспомнил чужих кожаных планшетов.
Но и доказать, что никто из раненых не выходил, было невозможно.
У одной койки Воронов остановился, поправил сползший край одеяла.
Раненый спал ровно и глубоко.
Врач задержался на несколько секунд, прислушался к дыханию и пошёл дальше.
— Этому сейчас лучше не мешать, — тихо сказал он.
Громов последовал за ним.
— Скажите, Александр Михайлович, человек без медицинского образования мог нанести такие удары?
— Конечно мог. Если знал, куда бить. И врач мог промахнуться. Не ищите в ране подпись с фамилией.
— Я ищу человека, который имел возможность это сделать.
— И что получается?
Громов посмотрел на блокнот.
— У ваших людей нет одинаково надёжных алиби. Кто-то был на виду, кто-то спал. Но у меня нет ни одной связи между ними и убитыми. Даже причины идти к тем офицерам я пока не вижу.
— А вы уверены, что причина была?
— Два планшета исчезли. Это уже причина хотя бы задуматься.
— Вы не знаете, что в них было.
— Вот именно.
Воронов устало усмехнулся.
— Значит, у вас вопросов больше, чем ответов.
— С каждым часом.
— У меня бывает то же самое. Только мои вопросы иногда отвечать не успевают.
За перегородкой позвали врача.
Воронов поднялся.
— Простите. Мне пора.
— Спасибо, Александр Михайлович.
— Если ещё понадоблюсь — ищите здесь. Другого места у меня теперь нет.
* * *
Громов задержался у выхода.
Вагон жил своей тяжёлой, не прекращавшейся жизнью.
Где-то звякнула кружка. Кто-то шепнул соседу, чтобы тот не шумел. Молодой голос позвал санитара и тут же извинился за беспокойство.
Громов подумал о двух убитых в пассажирском вагоне.
Там смерть пришла неожиданно, в тишине, между остановками.
Здесь люди каждый день боролись за то, чтобы она не пришла.
И всё-таки именно здесь он надеялся найти объяснение точным ударам ножа.
Он открыл блокнот.
Финка — возможно.
Знание анатомии — возможно.
Медицинский персонал — проверен.
Раненые — проверены, насколько позволяло их состояние.
Прямых оснований подозревать кого-либо нет.
Он закрыл блокнот.
Никакой новой зацепки.
Ни одного имени, которое можно было бы обвести карандашом.
Громов вышел на соединительную площадку. Сквозь щели тянуло холодом. Под ногами грохотали колёса.
Он постоял, держась за поручень.
Если убийца действительно знал анатомию, почему среди людей, которые каждый день имели дело с человеческим телом, не нашлось никого, к кому вела бы хотя бы одна нить?
А если врачебные знания здесь вовсе ни при чём?
Тогда он только что потратил несколько часов на версию, которая ничего не объясняла.
Поезд шёл дальше.
И убийца, кем бы он ни был, ехал вместе с ним.
Глава восьмая. Огоньку не найдётся?
К утру Громов успел переговорить с проводниками соседних вагонов.
Ответы были настолько похожи, что ему начало казаться, будто все они заранее договорились.
— Ночью было тихо.
— Пассажиры спали.
— Посторонних не видел.
— Никто не жаловался.
— Ничего подозрительного не заметила.
И так раз за разом.
Санитарный вагон прицепили в самом хвосте состава, непосредственно за тем пассажирским вагоном, где обнаружили убитых.
Громов проверил и остальные переходы. Ночью двери между вагонами обычно держали закрытыми. Проводники следили за порядком, но никто не мог поручиться, что за всю ночь через переход не прошёл ни один человек.
В предполагаемое время убийств весь поезд словно погрузился в глубокий сон.
По крайней мере, так утверждали свидетели.
Громов прекрасно понимал разницу между словами «никого не видел» и «никого не было».
Первое было показанием.
Второе — предположением.
Он закрыл блокнот.
За последние часы он узнал немало о пассажирах этого поезда.
Но об убийце по-прежнему не знал почти ничего.
* * *
В тамбуре было прохладно.
Громов приоткрыл верхнюю часть окна, достал папиросу и закурил.
За стеклом тянулись осенние поля. В низинах лежал туман. Телеграфные столбы мелькали один за другим, будто отсчитывали километры до Москвы.
Дверь за спиной скрипнула.
В тамбур вошёл мужчина в помятой гимнастёрке. Лицо усталое, под глазами тёмные круги.
Он заметил папиросу в руке Громова.
— Товарищ старший лейтенант, огоньку не найдётся?
— Найдётся.
Громов протянул спички.
Мужчина прикурил, глубоко затянулся и прикрыл глаза.
— Хорошо-то как…
— После смены?
— После неё, проклятой. Простите.
— За что?
— Да за выражение.
Громов улыбнулся.
— После такой смены можно.
— Вторые сутки почти без сна. То одному плохо, то другому. А как вспомнишь, что после бомбёжки было…
Он махнул рукой.
— Вы из санитарного вагона?
— Оттуда. Санитар.
— Тяжело?
— Привыкаешь. Хотя к некоторым вещам привыкнуть нельзя.
Они помолчали.
За стеной грохотали колёса.
— А знаете, товарищ старший лейтенант, — неожиданно сказал санитар, — у нас в ту ночь, когда ваших офицеров нашли, один человек чудо сотворил.
— Какое чудо?
— Солдата спас. Вернее, не то чтобы от смерти вытащил… Хотя кто его знает, чем бы кончилось.
Громов повернул голову.
— Расскажите.
— У нас один раненый лежит. Осколком его зацепило недели две назад. Сначала вроде ничего, а потом рана воспалилась. Последние дни совсем измучился. Боль такая, что человек ни сидеть, ни лежать спокойно не мог. Температура, пот, стонет без конца.
— Врач его смотрел?
— Конечно. Только у Александра Михайловича семеро тяжёлых. А после бомбёжки вообще не поймёшь, за кого первым хвататься.
Санитар затянулся.
— Так вот, на той станции, когда Александра Михайловича к убитым позвали, этому солдату совсем худо стало. Лежит, зубами скрипит. Я подошёл, а рядом Иосиф Львович.
— Кто?
— Иосиф Львович. Он у нас помогает.
— Врач?
— Вот в том-то и дело, что нет. По крайней мере, мы так думали.
— А что произошло?
— Он посмотрел рану, потрогал осторожно, расспросил солдата. Потом говорит мне: «Здесь гной скопился. Надо выпускать».
— И что?
— А то, что я сначала хотел за Александром Михайловичем бежать. А Иосиф Львович говорит: «Врач сейчас занят. Помогите мне».
Санитар покачал головой.
— И знаете, как он это сказал? Не приказал. Не закричал. Просто спокойно. Будто всю жизнь этим занимался.
Громов молчал.
— Я ему помогал. Он всё подготовил, руки обработал, инструмент взял. И вскрыл гнойник.
— Сам?
— Сам.
— Вы уверены?
Санитар даже обиделся.
— Товарищ старший лейтенант, я рядом стоял! Свет держал, всё подавал. Своими глазами видел.
— Продолжайте.
— Гной вышел. Много. Он всё как положено обработал, повязку наложил. А солдат сначала только стонал, потом вдруг затих.
— Потерял сознание?
— Да нет! Наоборот. Говорит: «Отпустило». Представляете? До этого несколько ночей почти не спал, а тут словно тяжесть с него сняли.
Санитар улыбнулся.
— Потом говорит, что теперь только жжёт немного, а той страшной пульсации больше нет. И уснул.
— Надолго?
— Да он почти сутки проспал! Просыпался ненадолго, воды попьёт — и снова спит. Мы его не тревожили. Дышит ровно, спокойно. Александр Михайлович мимо проходил, посмотрел — спит человек. А у него других забот хватает.
Громов выбросил окурок в металлическую ёмкость.
— Вы сказали, Иосиф Львович не врач?
— Я сказал, что мы так думали.
— Почему?
— Да потому что он у нас самую грязную работу делает. Утки подаёт, мусор выносит, бельё таскает. Никогда не командует. Никогда не лезет с советами.
— А ночью?
— А ночью я будто другого человека увидел.
Санитар помолчал, подбирая слова.
— Понимаете, я ведь врачей насмотрелся. Когда Александр Михайлович работает, у него руки сами знают, что делать. Он не суетится, не мечется. И этот точно так же.
— Сколько ему лет?
— Не знаю. На вид и сорок можно дать, и все пятьдесят. Очень уж исхудал. Лицо словно из костей собрано. Но мужик сильный, это сразу видно. Носилки с ранеными таскает, тяжёлую работу делает, не жалуется.
— Фамилию знаете?
— Лекарский. Иосиф Львович Лекарский.
Громов медленно повторил:
— Лекарский…
— Да. Смешная фамилия для человека, который, оказывается, лечить умеет.
Санитар улыбнулся.
Громов не улыбнулся.
— А давно он с вами?
— После бомбёжки помогает. Как с ранеными возились, так и прибился. Никто его специально не назначал. Сам вызвался.
— Спасибо за огонёк, — сказал санитар, возвращая коробок спичек.
— Это вам спасибо.
— За что?
— За рассказ.
Мужчина пожал плечами.
— Да что я такого рассказал? Хороший человек. Солдата спас.
Он докурил и вышел.
Громов остался один.
Финка.
Точные удары.
Знание анатомии.
И человек, которого никто не считал врачом.
Он постоял ещё несколько секунд, затем решительно направился к санитарному вагону.
* * *
Воронов встретил его недовольным взглядом.
— Опять вы, старший лейтенант?
— Александр Михайлович, мне нужно задать вам один вопрос.
— Если короткий — задавайте.
— Кто такой Иосиф Львович Лекарский?
Воронов нахмурился.
— Лекарский? Это который у нас помогает?
— Он.
— А что с ним?
— Вы знаете, что он врач?
Воронов удивлённо поднял брови.
— Врач? С чего вы взяли?
— Позапрошлой ночью, пока вы на станции осматривали убитых, он самостоятельно вскрыл гнойник одному из ваших раненых.
— Что?!
Воронов отложил бумаги.
— Какому раненому?
Громов пересказал услышанное.
Врач слушал всё внимательнее.
— Подождите. Это тот солдат, у которого осколочное ранение?
— По словам санитара, две недели назад получил.
— Так… Так…
Воронов поднялся.
— Пойдёмте.
— Вы знаете Лекарского?
— Видел. Худой такой, молчаливый. Мусор выносит, утки подаёт, бельё меняет. Я думал, просто доброволец. Откуда мне знать, что он хирург?
— Значит, вы не видели, что он сделал?
— Нет. Я ведь был с вами, у тел. А потом до утра — у тяжёлых. Видел только, что солдат спит спокойно, и решил не тревожить.
Они прошли вдоль коек.
У нужного места Воронов остановился.
Раненый уже не спал. Он лежал на спине, разглядывая потолок.
— Ну что, боец, как самочувствие?
Солдат повернул голову.
— Хорошо, товарищ военврач.
— Боль?
— Почти нет. Только жжёт немного.
— А раньше?
— Раньше хоть на стену лезь.
Воронов присел рядом.
— Мне сказали, ночью тебе рану вскрывали.
— Так точно.
— Кто?
— Иосиф Львович.
— Что он делал?
— Сначала посмотрел. Потом сказал, что гной надо выпустить. Я испугался, конечно. А он говорит: «Потерпи немного. Сейчас легче станет».
Солдат улыбнулся.
— И ведь стало.
Воронов осторожно снял повязку.
Некоторое время молча осматривал рану.
Громов стоял рядом.
— Ну? — негромко спросил он.
Врач не ответил.
Он внимательно рассмотрел место вмешательства, затем осторожно вернул повязку.
— Кто перевязывал после вскрытия?
— Он же.
— А больше никто не трогал?
— Нет, товарищ военврач.
Воронов поднялся.
— Работа сделана грамотно.
— Насколько грамотно? — спросил Громов.
— Настолько, что случайному человеку я бы такого делать не доверил.
— Значит, врач?
— По крайней мере, человек с серьёзным медицинским опытом. Возможно, хирург.
Громов посмотрел на солдата.
— Скажите, а до этого вы Иосифа Львовича знали?
— Нет. Он тут помогает. Воду приносил. Утку подавал.
— Он что-нибудь рассказывал о себе?
— Ничего. Молчаливый он.
Солдат немного помедлил.
— Товарищ старший лейтенант, а вы зачем про него спрашиваете? Он что, плохое сделал?
Громов посмотрел на раненого.
— Пока я знаю только то, что он вам помог.
— Помог! — горячо подтвердил солдат. — Я думал, больше никогда нормально не усну. А он мне будто жизнь вернул.
Воронов поправил одеяло.
— Отдыхай, боец.
Они отошли.
* * *
— Александр Михайлович, — сказал Громов, когда они оказались в стороне от раненых, — вы помните наш разговор о ножевых ранениях?
Воронов остановился.
— Помню.
— Вы говорили, что убийца мог знать анатомию.
— Говорил.
— А теперь выясняется, что среди ваших добровольцев находится человек с хирургическими навыками, о которых никто не знал.
Врач посмотрел на него.
— Вы подозреваете Лекарского?
— Я хочу с ним поговорить.
— Но он солдата спас!
— Я это уже слышал.
— И вы думаете…
— Александр Михайлович, человек может спасти одну жизнь и отнять другую. Одно другого не исключает.
Воронов замолчал.
— Где сейчас Лекарский?
— Не знаю. Давайте поищем.
Они прошли дальше, к той части вагона, где после работы отдыхали помощники.
Воронов приоткрыл дверь.
Внутри было полутемно.
На узкой полке, повернувшись лицом к стене, спал мужчина.
Одеяло едва прикрывало его плечи.
Даже во сне было видно, насколько он исхудал. Острые скулы, впалые щёки, длинные сильные руки.
— Вот он, — тихо сказал Воронов. — Иосиф Львович.
Громов несколько секунд смотрел на спящего.
Лекарский не шевелился.
Человек, который в ночь убийства избавил раненого от мучительной боли, теперь спал так крепко, словно весь окружающий мир перестал для него существовать.
— Разбудить? — спросил Воронов.
— Нет.
Громов прикрыл дверь.
Они отошли в коридор.
— Дайте ему ещё часик поспать, Александр Михайлович. Потом отправьте ко мне.
— Сказать, зачем?
— Нет. Не говорите.
Громов немного подумал.
— Хотя он наверняка сегодня меня видел и, возможно, сам кое о чём догадался.
— А если не придёт?
Громов посмотрел врачу прямо в глаза.
— Тогда передайте ему мои слова.
Он выдержал паузу.
— Через час он должен быть у меня.
— А если откажется?
— Тогда мы придём за ним сами.
— Кто — мы?
— Я. И солдаты. С оружием.
Воронов побледнел.
— Господи… Что же вы такое подозреваете?
Громов поправил ремень.
— Пока только подозреваю, Александр Михайлович.
Он взглянул на закрытую дверь.
— Но очень хочу ошибиться.
И вышел из санитарного вагона.
Глава девятая. Человек, которого не похоронили
Ровно через час в дверь купе постучали.
Громов отложил карандаш.
— Войдите.
Дверь открылась, и на пороге появился высокий худой мужчина.
— Разрешите, товарищ старший лейтенант? Александр Михайлович сказал, что вы меня ожидаете.
— Да, Иосиф Львович. Проходите, пожалуйста.
Мужчина вошёл, аккуратно прикрыл за собой дверь и остановился возле стола.
— Присаживайтесь.
— Благодарю.
Громов впервые видел его лицом к лицу.
Ростом незнакомец был чуть выше среднего, пожалуй, метр восемьдесят два или восемьдесят три. Но из-за невероятной худобы казался ещё выше. Одежда висела на нём так, словно принадлежала другому, гораздо более крупному человеку.
Ему можно было дать пятьдесят лет. А можно было и все шестьдесят.
Лицо его было странным.
В нём угадывалась прежняя красота: правильные черты, высокий лоб, тонкий прямой нос. Но казалось, что этот человек однажды состарился сразу на десять или пятнадцать лет.
Глубокие складки пролегли от крыльев носа к уголкам рта. Щёки запали. Кожа обтягивала скулы.
И всё же дело было не только в худобе.
На лице лежал какой-то отпечаток пережитого, который невозможно было объяснить ни возрастом, ни болезнью.
В нём одновременно было что-то приятное и отталкивающее.
Особенно странными казались глаза.
Лекарский смотрел прямо, спокойно, не прятал взгляда, но и не пытался выдерживать его нарочито долго. В этом взгляде чувствовались ум, воспитание, привычка слушать собеседника.
И одновременно — почти полное безразличие.
Не высокомерие. Не усталость.
Словно всё, чего человек мог бояться, с ним уже произошло.
При этом в его осанке, в том, как он сел, как положил руки на колени, сохранялось внутреннее достоинство.
Громову пришло в голову неожиданное сравнение.
Он видел разрушенные мосты. После взрыва бетон осыпался в реку, пролёты исчезали, а из обломков продолжала торчать стальная арматура.
Перед ним сидел такой человек.
Его будто убили, но похоронить не смогли.
Нельзя было сказать, что он ещё жил прежней жизнью.
Но и сказать, что его больше не существовало, тоже было нельзя.
— Чаю, Иосиф Львович?
— Спасибо. Если не затруднит.
Громов налил чай из небольшого чайника.
— Сахар?
— Нет, благодарю.
Лекарский взял стакан обеими руками.
— Вы хорошо отдохнули?
— Да. Мне сказали, что вы разрешили ещё немного поспать. Очень признателен.
— Вы много работали ночью.
— Не больше остальных.
— Мне рассказывали, что вы помогли одному раненому.
— Надеюсь, ему стало легче.
— Стало. Я с ним разговаривал.
Впервые за всё время лицо Лекарского немного изменилось.
— Он спал?
— Почти сутки, говорят.
— Это хорошо.
Он произнёс эти слова с таким простым удовлетворением, что Громов невольно задержал на нём взгляд.
— Иосиф Львович, прежде чем мы продолжим, разрешите попросить ваши документы.
— Разумеется.
Лекарский поставил стакан, достал из внутреннего кармана потёртую книжку и сложенный вчетверо лист бумаги.
— Вот. Воинские документы и заключение медицинской комиссии.
Громов развернул бумаги.
Иосиф Львович Лекарский.
Пятьдесят два года.
Военная служба. Штрафное подразделение. Последующее освобождение от наказания. Ранение. Признан негодным к дальнейшей военной службе по состоянию здоровья.
Громов задержался на одной из записей.
— Вы были в штрафной роте?
— Был.
— А до войны?
— Врачом.
— Какая специальность?
— Хирургия.
Громов поднял глаза.
— Значит, Александр Михайлович не ошибся.
— В чём?
— Он осмотрел рану солдата, которому вы помогли. Сказал, что это работа опытного человека.
— Александр Михайлович хороший врач.
— Вы давно его знаете?
— Нет. Познакомились здесь, в вагоне. Вернее, он меня видел, но мы почти не разговаривали.
— Почему вы не сказали ему, что хирург?
Лекарский слегка пожал плечами.
— Он не спрашивал.
— А вы не считали нужным?
— У него есть своя работа. Я делал то, что было необходимо. Носил воду, выносил мусор, помогал раненым. Для этого диплом не нужен.
— А для операции?
— Для операции нужен опыт.
— И вы его имеете.
— Имел когда-то.
— Судя по тому, что я услышал, не растеряли.
Лекарский ничего не ответил.
Громов положил документы на стол.
— Иосиф Львович, вы не расскажете, как попали в штрафную роту?
Лекарский посмотрел на него с лёгким удивлением.
— Я полагал, товарищ старший лейтенант, что вы пригласили меня по другому делу.
— По другому.
— Тогда почему вас интересует моя служба?
— Я пытаюсь понять, с кем разговариваю.
Лекарский кивнул.
— Это разумно.
Он немного помолчал.
— Могу рассказать. Мне скрывать нечего.
* * *
— До войны я жил во Львове, — начал Лекарский. — Работал главным хирургом в больнице. Хорошая была больница. Прекрасные врачи. Молодые, талантливые. Мы многому учились друг у друга.
Он говорил негромко, с едва заметными паузами, будто вспоминал давно прочитанную книгу.
— У меня была жена. И дочь.
Громов не перебивал.
— Когда в сорок первом пришли немцы, я перестал выходить на работу. Не хотел иметь с ними никаких дел. Думал, переждём. Хотя уже тогда понимал, что ничего хорошего нас не ожидает.
Он посмотрел на стакан.
— Однажды за мной приехали. Немцы и местные полицаи. Сказали, что я должен немедленно ехать с ними.
— Зачем?
— У них был ранен офицер. Немецкий. Ему требовалась операция.
— И вы согласились?
— Сначала отказался.
Лекарский произнёс это совершенно спокойно.
— Тогда мне сказали, что моя жена и дочь находятся у них. И если я не выполню требование, обеих расстреляют.
Громов медленно положил карандаш.
— Они действительно их задержали?
— Да.
Лекарский сделал небольшой глоток чая.
— Я поехал.
— Вы оперировали немецкого офицера?
— Да.
— Успешно?
— Он остался жив.
— А после операции?
— Мне сказали, что я хорошо справился. Записали адрес. Сказали, что ещё понадоблюсь.
Лекарский провёл пальцем по краю стакана.
— Я спросил о жене и дочери. Мне ответили, что они уже дома.
Он замолчал.
Громов подождал.
— Но дома их не было.
В купе слышался только стук колёс.
— Я пошёл в комендатуру. Там долго не хотели со мной разговаривать. Потом один из служащих сказал, что женщин держали в сарае при доме одной пожилой польки. И посоветовал искать там.
Лекарский смотрел куда-то мимо Громова.
— Я пошёл.
Он снова замолчал.
— И что вы нашли? — тихо спросил Громов.
— Ничего.
Лекарский произнёс это слово почти беззвучно.
— Старуха вышла ко мне. Я спросил, где женщины, которых здесь держали. Она посмотрела на меня и сразу всё поняла.
Он опустил глаза.
— Она говорила по-польски. Я хорошо понимаю польский. Она сказала: «Иди, милок. Нет здесь больше никого».
Лекарский сжал пальцы.
— Потом рассказала, что женщин увезли мёртвыми на телеге.
Громов неподвижно сидел напротив.
— Вашу жену и дочь?
— Да.
— Их расстреляли?
Лекарский долго не отвечал.
— Нет, товарищ старший лейтенант.
Он поднял глаза.
— Прежде чем убить, над ними издевались.
Громов почувствовал, как холодеют пальцы.
— Над обеими?
— Да.
Лекарский произнёс это так, словно сообщал давно установленный факт, который уже невозможно изменить.
— Простите, — сказал Громов.
— За что?
— За то, что заставил вас вспоминать.
— Я не забывал.
Лекарский посмотрел на него спокойно.
— Ни одного дня.
* * *
Некоторое время они молчали.
Громов не записывал.
Лекарский допил остывший чай.
— Что было дальше? — наконец спросил старший лейтенант.
— Не знаю.
— Совсем?
— Помню отдельные вещи. Улицы. Дорогу. Лес. Какой-то ручей, из которого пил воду. Помню, что шёл на восток.
Он слегка покачал головой.
— Должно быть, я несколько дней почти не понимал, где нахожусь. Потом стало легче. Я продолжал идти. Иногда мне помогали люди. Иногда приходилось прятаться.
— Как вы вышли к нашим?
— Долго добирался. Когда оказался у советских войск, меня задержали, проверили. Узнали, что я врач. В госпитале не хватало хирургов. Меня направили помогать раненым.
— И вы снова стали оперировать?
— Да.
В его голосе впервые появилась едва заметная теплота.
— Раненых было много. Иногда работали по двое суток. Но я хотя бы понимал, зачем просыпаюсь утром.
— А потом?
— Потом приехал один особист.
Лекарский слегка усмехнулся.
— Начал проверять людей. Кто где был, кто чем занимался при немцах. Дошла очередь и до меня.
— Вы рассказали ему об операции?
— Сам рассказал.
— Зачем?
— Он спросил, приходилось ли мне помогать немцам. Я ответил, что приходилось.
— Вы могли объяснить обстоятельства.
— Объяснил.
— И?
— Он записал, что я добровольно оказывал медицинскую помощь немецкому офицеру.
— Но ведь вас заставили!
— Я это говорил.
— Он не поверил?
— Не знаю. Возможно, поверил. Только в бумагах осталось другое.
Лекарский развёл руками.
— Я не был ни шпионом, ни диверсантом. Я спасал жену и дочь. Но немецкий офицер остался жив благодаря мне. Этого оказалось достаточно.
— И вас отправили в штрафную роту?
— Да. Уже в сорок втором.
— Вы были там медиком?
— Сначала просто штрафником. Потом выяснилось, что я хирург. Командиры не стали отказываться от такой возможности.
— Долго служили?
— Воевал с этими людьми в сорок втором и сорок третьем. Когда положенный срок закончился, я продолжал помогать раненым. Потом получил ранение.
— Почему не вернулись к обычной врачебной службе?
Лекарский посмотрел на Громова.
— Прикипел я к мужикам.
Он впервые улыбнулся — едва заметно, одними уголками губ.
— Вы знаете, товарищ старший лейтенант, каких людей я там встретил? Разных. Совсем разных. Были виноватые. Были такие, что и сами не понимали, за что оказались среди штрафников.
— А вы?
— Я понимал, за что меня отправили. Не понимал только, в чём моя вина.
Он помолчал.
— Но когда человека приносят с развороченной ногой, он ведь не спрашивает, справедливо его осудили или нет. Ему больно. Он хочет жить. И если ты можешь ему помочь, то какая разница, штрафник он или генерал?
Громов слушал.
Глава десятая. Чистосердечное признание
— Я вам ещё вот что скажу про этих солдат-штрафников: они меня берегли, — продолжил Лекарский. — Иногда даже смешно было. Сами под пули лезут, а мне говорят: «Доктор, ты голову пригни. Нам ещё лечиться у тебя».
Он тихо вздохнул.
— Хорошие были мужики.
— Были?
— Многих уже нет.
Громов посмотрел на собеседника.
— А как вы получили ранение?
— В ногу. Осколками. Потом начались осложнения. Лечили долго. Комиссия признала негодным к дальнейшей службе.
— Сейчас нога беспокоит?
— Бывает. Но ходить могу. Работать тоже.
— А после госпиталя куда направились?
— В Москву.
— У вас там близкие?
— Есть один человек. Мы вместе учились на медицинском. Он был замечательным студентом, куда способнее меня. Перед войной у него отнялись обе ноги. Руки, к счастью, остались здоровыми. Мы переписывались, пока была возможность. Он жаловался, что почти всё время лежит, появились пролежни. Вот я и подумал: доеду, осмотрю его, помогу с уходом. Может быть, смогу что-нибудь сделать как врач.
— Он вас ждёт?
— Не знаю, жив ли он. Последнее письмо пришло ещё до войны. Адрес помню.
Лекарский посмотрел на свои руки.
— Когда не знаешь, куда идти, лучше идти туда, где от тебя может быть польза.
— А как вы оказались в санитарном вагоне?
— Увидел, как переносили раненых после бомбёжки. Попросил носилки, помог. Потом людей разместили, а работы меньше не стало. Вот и остался. Александр Михайлович не возражал.
— Вы ему не сказали, что хирург?
— Не спрашивал. Да и зачем? Ведро вынести или простыню сменить я могу и без диплома.
Громов невольно улыбнулся. Затем вернул документы.
— Спасибо, Иосиф Львович. За откровенность.
— Вы спросили. Я ответил.
— Не каждый так ответит.
— Я уже слишком стар, чтобы придумывать себе другую биографию.
— Вам пятьдесят два.
— Только по документам, товарищ старший лейтенант.
За окном мелькнули редкие дома полустанка. Поезд прошёл его без остановки. Стакан Лекарского давно остыл, но тот всё ещё держал его обеими руками.
— Вы очень спокойно рассказываете о своей семье, — сказал Громов.
— А как нужно рассказывать?
— Не знаю.
— И я не знаю. Когда-то я кричал. Потом перестал. Это ничего не меняет.
Некоторое время они слушали стук колёс.
— Вы говорили, что сами рассказали особисту об операции немецкого офицера, — произнёс Громов. — Хотя могли промолчать.
— Мог.
— Почему не промолчали?
Лекарский задумался.
— Вы знаете, отец всегда говорил: если однажды начнёшь врать ради собственной выгоды, потом придётся всю жизнь помнить, кому и что сказал. А память у меня и без того занята.
— Значит, не умеете врать?
— Не умею. Вернее, не хочу учиться.
Громов откинулся на спинку сиденья. Перед ним был человек, которому хотелось верить. Но он вспомнил убитого в тамбуре, второго — под полкой, точные ножевые ранения и два пропавших кожаных планшета.
— Иосиф Львович, вы сказали, что не умеете врать.
— Да, это так.
— Тогда разрешите задать вам один прямой вопрос.
— Разумеется, товарищ старший лейтенант.
— Скажите, вы причастны к убийству двух офицеров в нашем поезде?
Лекарский не отвёл взгляда.
— И да, и нет.
— Простите, Иосиф Львович, как это понимать?
— Да, я убил этих людей. Но нет, они не офицеры.
Громов не потянулся ни к оружию, ни к карандашу.
— Откуда вам известно, кто они?
— Я знал их во Львове. В сорок первом. Они приехали за мной вместе с немцами. Двое местных полицаев. Один постарше, со шрамом на лбу. Другой молодой, светловолосый, кудрявый, голубоглазый. Они стояли у дверей, пока мне объясняли, что будет с моей семьёй, если я откажусь оперировать.
Лекарский перевёл дыхание.
— Старая полька потом рассказала, что эти двое особенно зверствовали над женщинами. Она описала их. Я сразу понял, о ком речь.
— И вы встретили их здесь?
— На станции. Когда прицепляли санитарный вагон. Я вышел помочь с носилками. Увидел двух мужчин, куривших на платформе. Они были в форме. Сначала я подумал, что схожу с ума.
— По лицам узнали?
— Не только. Лица за два года могут измениться. А голоса… Один говорил с той же хрипотцой, второй растягивал слова, словно передразнивал собеседника. Я помнил их говор, каждую интонацию. Я слышал, как они разговаривали возле нашего дома. И потом — во сне. Сотни раз.
— Они вас заметили?
— Не думаю. Я стал другим человеком. А они меня и тогда едва ли рассматривали. Для них я был просто доктор, которого привезли к раненому немцу.
— Но вы всё-таки решили проверить?
— Да. Мне нужно было знать наверняка. Я не хотел ошибиться. Ошибиться в таком нельзя.
Громов придвинул карандаш, но пока не писал.
— Расскажите по порядку. Что произошло после отправления?
— Я дождался, когда в вагоне стало тихо. Прошёл из санитарного вагона в соседний пассажирский. Двери между вагонами были закрыты, но не заперты. У тамбура увидел старшего. Он стоял у окна один.
— Вы заговорили с ним?
— По-польски. Сказал: «Pami;tasz Lw;w?» — «Помнишь Львов?»
— И что он ответил?
— Сначала замер. Потом резко повернулся. Я увидел его глаза. Он понял польские слова сразу, без переспроса. И по лицу было видно: понял не только слова. Может быть, вспомнил город. Может быть, и меня. Он спросил по-русски, что мне нужно.
— Вы назвали себя?
— Нет. Он смотрел на меня, потом отвернулся к окну. И в ту секунду я окончательно решил закончить земной путь этих нелюдей.
— Что вы сделали?
— Сначала хотел обойтись без шума. Прижал к его лицу тряпку с хлороформом. Он отбил мою руку, рванулся к двери — и снова оказался ко мне спиной. Тогда я достал нож. Ударил сзади. Один раз. Я хирург, товарищ старший лейтенант. Я знал, куда бить.
Громов опустил глаза на стол.
— Откуда у вас нож?
— С войны остался. Небольшой, с неподвижным лезвием. Я носил его в вещах. Не для этого берег. Но той ночью он оказался при мне.
— Что произошло дальше?
— Он осел. Я придержал его, чтобы не упал с грохотом. Положил в тамбуре. Понимал, что второй ещё в купе. И понимал: если сейчас уйду, потом уже не смогу.
— Вы знали, где он едет?
— Когда они разговаривали на платформе, я слышал номер купе. Запомнил. Убедился, что коридор пуст, и подошёл к двери.
— Дверь была заперта?
— Нет. Я постучал тихо. Никто не ответил. Открыл.
— Второй спал?
— Лежал на полке. Пахло спиртным. Я подошёл. Он шевельнулся, но не проснулся окончательно.
— И вы его убили?
— Да.
— Тем же ножом?
— Тем же.
Громов помолчал.
— Военврач говорил о ткани с запахом хлороформа. Что это было?
— Та самая тряпка. Он выбил её у меня из руки, она там и осталась. Хлороформ я взял из ящика с медикаментами в нашем вагоне.
— Зачем, если собирались ударить ножом?
— Я ещё надеялся, что смогу обездвижить его без шума. Это было глупо. Я не рассчитал, как быстро он среагирует. Никакого мгновенного сна не произошло.
— Второму вы ничего подобного не прикладывали?
— Нет. Он и без того был пьян.
— Вы спрятали тело под полкой?
— Да. Я понимал, что его могут обнаружить сразу, если оставить на виду. Поднял край постели, сдвинул тело вниз. Это было трудно. Я и сейчас не понимаю, откуда взялись силы.
Громов сделал несколько пометок. Слова Лекарского совпадали с частью установленных обстоятельств, но оставалось слишком много вопросов.
— Вас кто-нибудь видел в коридоре?
— Не знаю. Мне казалось, никого не было. Я слышал, как поезд стучит на стыках. Каждый звук тогда казался громким.
— Как вы вернулись?
— Тем же путём. В санитарный вагон. Там была работа. Я снова стал носить воду и помогать раненым.
— Что стало с ножом?
Лекарский впервые отвёл глаза.
— Он у меня. Я не выбросил его.
— Где именно?
— В моих вещах, в санитарном вагоне. Покажу.
Громов положил карандаш.
— А два кожаных планшета, которые были у убитых?
— Я взял их.
— Зачем?
— Не знаю, как объяснить. Боялся, что в них документы, по которым этих людей назовут нашими офицерами. Мне хотелось узнать их настоящие имена. Но я ничего не стал читать. Забрал и спрятал.
— Где?
— Там же, среди моих вещей. Оба отдам вам.
Громов долго смотрел на него.
— Вы понимаете, что только что признались в двойном убийстве?
— Понимаю.
— И понимаете, что теперь я обязан вас задержать?
— Конечно.
— Почему же вы не солгали? Вы могли сказать, что никогда их не видели.
— Вы сами напомнили мне слова отца.
Лекарский поставил пустой стакан на стол.
— Я всю жизнь пытался спасать людей, товарищ старший лейтенант. А этих двоих убил. И если вы спросите, жалею ли я, я опять отвечу правду.
— Какую?
— О том, что сделал, не жалею. О том, что не смог спасти жену и дочь, буду жалеть до последнего дня.
Громов встал. За дверью по-прежнему шла обычная вагонная жизнь: звякали стаканы, кто-то просил кипятку, слышались шаги проводницы.
— Иосиф Львович, сейчас мы пойдём в санитарный вагон. Вы покажете нож и планшеты. И прошу вас до тех пор ничего не трогать.
— Хорошо.
Лекарский поднялся с места. Высокий, страшно худой, он снова показался Громову человеком, от которого осталась одна несгибаемая арматура.
У двери Лекарский остановился.
— Товарищ старший лейтенант, можно вас кое о чём попросить?
— Говорите.
— Когда всё закончится, если получится, напишите моему товарищу в Москву. Адрес я вам дам. Если он жив, пусть знает: я к нему ехал.
Громов не сразу ответил.
— Запишу адрес, Иосиф Львович.
Он открыл дверь.
Теперь у него было признание. Но всё ещё не было ответа на вопрос, зачем двум бывшим львовским полицаям понадобилось ехать в Москву под видом советских офицеров.
Глава одиннадцатая. Долг
В санитарном вагоне пахло лекарствами, влажным бельём и кипятком. Поезд покачивался, и подвешенная над проходом лампа едва заметно раскачивалась вместе с ним.
Лекарский шёл впереди. Громов держался рядом, не касаясь его локтя и не подгоняя. Навстречу прошёл санитар с тазом, поздоровался с Иосифом Львовичем и уступил дорогу. Лекарский ответил как обычно.
У своей койки он остановился, достал из-под неё небольшой потёртый саквояж и положил на край матраса. Несколько секунд возился с застёжкой. Громов видел, как дрожат его пальцы.
— Здесь, — тихо сказал Лекарский.
Сначала он вынул свёрток из плотной ткани. Развернул лишь настолько, чтобы показать рукоять ножа. Громов остановил его жестом.
— Достаточно. Заверните обратно.
Следом появились два кожаных планшета, похожих друг на друга, но не одинаковых: один потемневший от времени, другой с более светлым ремешком. Лекарский положил их рядом со свёртком.
— Это всё?
— Всё, товарищ старший лейтенант.
Громов взял вещи. Ни один из раненых не обратил на них внимания. Кому-то поправляли подушку, в дальнем конце вагона тихо спорили о температуре воды. Обычная работа продолжалась.
У выхода им встретился военврач Воронов. Он посмотрел на планшеты в руках Громова, затем на Лекарского.
— Андрей Сергеевич, что-нибудь выяснилось?
— Я вам потом расскажу, Александр Михайлович.
Воронов хотел спросить ещё, но взглянул на лицо Громова и отступил в сторону.
Они вышли в тамбур. На переходе между вагонами ветер пробрался под шинель, и Лекарский невольно придержался за поручень. Громов дождался, пока он переступит металлический порог.
В пассажирском вагоне было тихо. Они прошли к купе, где Громов допрашивал пассажиров. Старший лейтенант открыл дверь, вошёл первым и положил на стол оба планшета и завёрнутый нож. Проверил, что окно закрыто, вышел и запер дверь на ключ.
— Теперь пройдём ко мне.
Лекарский кивнул.
В купе Громова горела настольная лампа. На полке лежала шинель, рядом — полевая сумка. Громов предложил гостю сесть и сам остался стоять возле двери.
— Иосиф Львович, я обязан объявить вам, что вы задержаны по подозрению в совершении двух убийств. Вернее, после вашего признания — по факту совершённого вами. До Москвы вы останетесь здесь, под моим надзором. Дверь я буду запирать.
— Понимаю.
— Наручников у меня для вас не будет. И верёвок тоже. Но прошу не пытаться выйти или обратиться к кому-либо без моего разрешения.
— Не стану.
Громов сел напротив.
— Мне нужно, чтобы вы собственноручно изложили всё, о чём рассказали. Чистосердечное признание. Подробно, с самого начала.
Лекарский поднял глаза.
— Для чистосердечного признания, товарищ старший лейтенант, нужно раскаяние. А у меня его нет.
— Вы же признали, что убили двух человек.
— Признал. И готов повторить это сколько потребуется. Но написать, будто раскаиваюсь, не могу. Это будет неправда.
Громов немного подумал.
— Тогда не называйте это чистосердечным. Напишите объяснение. Как рапорт, подробно. Кто вы, откуда, куда направлялись. Что совершили, когда и почему. Без красивых слов и без того, чего не было.
— Рапорт могу, — ответил Лекарский.
Громов достал бумагу, чернильную ручку, проверил перо и положил всё перед ним.
— Только один вопрос можно? — спросил Громов.
— Какой?
— Вам стало легче?
Лекарский не ответил сразу. Он посмотрел на чистый лист, будто там уже были написаны слова, которые он не решался прочесть.
— Нет.
— Тогда оно того стоило? Может быть, нужно было сдать их. Рассказать мне, кто они. Их бы арестовали, проверили.
— Вам трудно это понять, Андрей Сергеевич.
— Почему?
— Вы женаты? Или были женаты?
— Нет.
— А дети есть?
— Конечно, нет.
Лекарский медленно провёл ладонью по лицу. За стеной кто-то засмеялся и тут же умолк.
— Это был мой долг, — сказал он.
— В каком смысле? — переспросил Андрей.
— У меня есть долг врача. Спасать людей. Даже тех, кого я ненавижу. Вы уже знаете, что однажды я оперировал немецкого офицера. Я не хотел его спасать, но сделал всё, что мог. Потому что он лежал передо мной на операционном столе.
Лекарский помолчал.
— А есть ещё долг перед женой и дочерью.
Громов не перебивал.
— Мы с женой тайно венчались во Львове. Я тогда был молодым, самоуверенным человеком. Думал, что смогу уберечь её от любой беды. Когда звал замуж, говорил: «Будь со мной. Я о тебе позабочусь». Я позвал её под свою защиту. А потом у нас родилась дочь. И я отвечал уже за двоих.
Голос его не дрогнул. От этого Громову стало ещё тяжелее слушать.
— Я дал клятву перед Тем, Кто всё видит. И не защитил. Ни жену, ни дочь.
— А видит ли? — тихо спросил Громов.
— Всё видит, — ответил Лекарский.
Он произнёс это без вызова, без желания спорить. Как человек, которому нечего доказывать.
— Понимаете, Андрей Сергеевич, это не просто месть. Хотя и месть тоже. Я не собираюсь изображать из себя праведника. Я хотел, чтобы они умерли. Долго хотел. Но когда встретил их, подумал ещё об одном: они ведь продолжали жить. Ехали куда-то, смеялись, курили, разговаривали. Могли снова причинить кому-нибудь то же самое.
Громов молчал.
— Вы знаете, что делают с животными-людоедами? — спросил Лекарский.
— Знаю. Отстреливают.
— Вот и я себе так всё объяснил. Это людоеды.
Он взглянул на свои руки.
— Может быть, я придумал себе такое объяснение, чтобы суметь сделать то, что сделал. Не знаю. Но другого у меня нет.
Громов хотел что-то сказать, но не нашёл слов. Перед ним сидел хирург, который десятилетиями учился возвращать людей к жизни. Человек, способный ухаживать за незнакомыми ранеными, не спрашивая их имён. И тот же человек хладнокровно убил двоих в ночном поезде.
— Иосиф Львович, — сказал он наконец, — я не могу решить сейчас, что будет с вами дальше.
— Я и не прошу.
— Но всё, что вы напишете, войдёт в материалы дела. Поэтому пишите точно. Ничего не скрывайте и ничего не прибавляйте.
— Именно так и напишу.
Громов поднялся. Лекарский придвинул к себе лист бумаги, попробовал ручку на краю черновика и выпрямился.
— Я оставлю вас одного. Когда закончите, постучите. Иосиф Львович…
— Да?
— Я не хочу, чтобы в санитарном вагоне кто-нибудь узнал об этом раньше времени.
— Спасибо.
— Благодарить не за что. Это не меняет вашего положения.
— Я понимаю. Но всё равно спасибо.
Громов вышел и повернул ключ в замке. Постоял у двери, прислушиваясь. За ней не было слышно ничего, кроме едва различимого скрипа пера.
Он пошёл по коридору к купе, где лежали нож и два планшета. Вагон покачивало, за окнами стояла ночь. Андрей шёл медленно, и слова недавнего разговора возвращались к нему одно за другим.
Долг.
Видит.
Людоеды.
Месть.
Врач.
Как всё это могло произойти? Как могло сойтись здесь, в одном поезде, на одной дороге к Москве?
Громов остановился перед запертой дверью. В кармане лежал ключ. За дверью, на столе, ждали два кожаных планшета.
Он достал ключ.
Глава двенадцатая. Хлопушки
Громов достал ключ и открыл дверь купе начальника поезда, в котором ещё недавно допрашивал пассажиров.
На столе лежали два кожаных планшета и завёрнутый в ткань нож. Андрей сел, придвинул к себе первый планшет и расстегнул ремешок.
Внутри находился обычный офицерский набор: удостоверение личности, командировочное предписание до Москвы, карандаши, блокнот, несколько сложенных листов бумаги. Всё по форме, всё на артиллерийского офицера. Ничего необычного. Убитые предусмотрительно обзавелись всем, что полагалось иметь советским офицерам, отправлявшимся в командировку.
Громов проверил карманы планшета, вынул документы и положил их на стол. На дне обнаружился конверт.
Он вскрыл его.
Внутри лежал лист бумаги, исписанный цифрами. Числа были разбиты на группы по пять знаков. Между группами оставлены одинаковые промежутки. Ни одного слова, ни одной буквы.
Андрей внимательно просмотрел лист с обеих сторон, затем ещё раз прочитал первые строки.
Шифр.
Он не сомневался, что перед ним зашифрованное сообщение. Но попытка понять его содержание без ключа была бессмысленной. Громов не был специалистом по дешифровке, а другого сотрудника контрразведки в поезде не имелось.
Он вложил лист обратно в конверт и взял второй планшет.
Здесь тоже находились документы, карандаши, записная книжка и другие обычные принадлежности. В боковом кармане лежал ещё один конверт.
Андрей открыл его и достал письмо.
На этот раз вместо цифр перед ним был текст, написанный латинскими буквами. Громов узнал польский язык, хотя читать по-польски не умел.
В начале стояло обращение, затем несколько абзацев, а в конце — подпись.
Андрей попробовал разобрать отдельные слова. Ему встретилось знакомое имя — Янек. Ещё несколько слов напоминали русские, но составить из них связный смысл он не смог.
Он положил оба конверта рядом.
Один содержал цифровой шифр, другой — польское письмо. Зачем бывшим полицаям, переодетым советскими артиллеристами, понадобилось везти эти бумаги в Москву?
Громов уже знал, кто были убитые. Лекарский рассказал об их преступлениях во Львове и о том, как узнал их на станции. Но признание врача объясняло только причину двух убийств.
Оно ничего не объясняло о поездке самих убитых.
Андрей ещё раз взял польское письмо.
Лекарский говорил по-польски. Он сам рассказал, что во Львове этот язык был ему привычен.
Громов сложил документы, убрал цифровой шифр в планшет, а письмо взял с собой.
Он вышел из купе и направился к двери, за которой оставил арестованного врача.
* * *
Лекарский сидел за столом и писал.
Увидев Громова, он положил ручку.
— Андрей Сергеевич, я ещё не закончил.
— Я не за объяснением, Иосиф Львович. Мне нужна ваша помощь.
— Слушаю вас.
Громов сел напротив и протянул письмо.
— Вы хорошо знаете польский?
— Достаточно хорошо. Во Львове трудно было его не знать.
— Прочитайте, пожалуйста, что здесь написано.
Лекарский развернул лист, пробежал глазами первые строки и слегка удивился.
— Обычное семейное письмо.
— Переведите.
Врач поправил очки.
— «Дорогие мои мальчики! Очень рада, что вы наконец собрались навестить нашу дорогую тётушку. Она давно вас ждёт и будет счастлива увидеть».
Лекарский посмотрел на Громова.
— Здесь действительно ничего особенного.
— Читайте дальше.
— «Я уже написала тётушке о вашем приезде. Её сын Янек встретит вас на станции. Он знает, каким поездом вы приедете. Не спешите выходить из вагона, пусть он сам зайдёт за вами».
Громов поднял руку.
— Подождите. Повторите последнее предложение.
— «Не спешите выходить из вагона, пусть он сам зайдёт за вами».
— Хорошо. Продолжайте.
Лекарский снова посмотрел в письмо.
— «Янек молодой и сильный, поэтому пусть поможет вам с вещами. Особенно берегите жёлтый чемодан с хлопушками. Он тяжёлый, и я не хочу, чтобы вы надорвались. Отдайте его Янеку, пусть сам несёт».
Врач остановился.
— Что такое? — спросил Громов.
— Странная забота.
— Почему?
— Если это обычное письмо матери сыновьям, зачем ей так подробно объяснять, кому нести чемодан?
— А хлопушки?
— Именно хлопушки. По-польски здесь написано слово, которое можно перевести как «петарды» или «хлопушки».
— Дальше.
— «Не беспокойтесь о дороге. Янек знает, куда ехать, и сам отвезёт вас к тётушке. Слушайтесь его, не спорьте и никуда не отправляйтесь без него. Крепко обнимаю вас обоих. Ваша любящая мама».
Лекарский положил письмо на стол.
— Вот и всё.
Громов некоторое время молчал.
— Иосиф Львович, скажите, вам ничего не кажется странным?
— Теперь, когда я знаю, кому принадлежало письмо, кажется.
— Что именно?
— Во-первых, они вовсе не были братьями.
— Это вы точно знаете?
— Да. Я видел их во Львове. Они служили вместе, но родственниками не были.
— Значит, никакой общей матери у них не было.
— Во всяком случае, той, которая могла написать им такое письмо.
Громов указал на бумагу.
— Тогда зачем писать «дорогие мои мальчики»?
— Чтобы письмо выглядело безобидным.
— Именно.
Андрей придвинул лист ближе.
— Давайте попробуем прочитать его иначе. Не как письмо матери, а как распоряжение.
Лекарский кивнул.
— В Москве их должен встретить Янек.
— Причём войти непосредственно в вагон, — добавил Громов. — Не ждать на платформе.
— Он знает поезд.
— И должен забрать жёлтый чемодан.
— С хлопушками, — произнёс Лекарский.
Они посмотрели друг на друга.
— Вы думаете, там взрывчатка? — спросил врач.
— Пока я ничего не утверждаю. Но если это условное название, то вполне возможно.
— И Янек отвезёт их к тётушке.
— Которая, скорее всего, вовсе не тётушка.
Лекарский медленно провёл ладонью по лицу.
— Значит, они ехали в Москву по какому-то заданию.
— Похоже на то.
Громов снова посмотрел на письмо.
— Здесь сказано, что Янек должен войти в вагон и забрать чемодан. Но где сам чемодан, не указано.
— Возможно, он остался в купе, — сказал Лекарский.
— Проверим.
Громов поднялся, сложил письмо и убрал его в карман.
— Иосиф Львович, пойдёмте со мной. Вы были в купе убитого, может быть, что-нибудь вспомните.
Лекарский встал.
— Хорошо.
* * *
Проводница открыла им купе убитых.
Громов попросил её подождать в коридоре.
— Мы ненадолго, Нина Петровна.
Лекарский вошёл следом за ним.
Он остановился возле нижней полки, на которой лежал младший из убитых. Несколько секунд смотрел на неё, затем отвернулся.
— Вы хорошо помните, что здесь было? — спросил Громов.
— Не всё. Я ведь не собирался ничего искать.
— Но чемодан могли заметить.
— Если бы он стоял на виду, наверное, заметил бы.
Они осмотрели пространство под нижними полками, затем верхние полки и багажные места. Жёлтого чемодана не было.
Громов открыл два чемодана убитых, стоявшие под полкой. Бельё, полотенца, бритвенный прибор, консервы, табак. На дне каждого, завёрнутый в полотенце, лежал пистолет ТТ в кобуре.
— Вот и оружие, — сказал Громов. — Лунёв ещё удивлялся: два офицера — и ни один не успел схватиться за пистолет. А пистолеты-то в чемоданах.
— Это странно? — спросил Лекарский.
— Для фронтовика — очень. Фронтовик с оружием не расстаётся, оно у него на ремне, как часть тела. А в чемодане, в полотенце, его возят люди, которым кобура на боку непривычна. Или неудобна — например, если шинель с чужими знаками различия приходится снимать и надевать на людях.
Он убрал пистолеты в свою полевую сумку.
Громов поднял голову.
Над входной дверью находилась ниша, в которую днём убирали два матраса с нижних полок. Верхние полки были со своими матрасами, а нижние оставались свободными, чтобы пассажиры могли сидеть.
Громов встал на нижнюю полку и заглянул в нишу.
За двумя матрасами виднелся угол жёлтого чемодана.
— Иосиф Львович, посмотрите.
Лекарский подошёл ближе и поднял голову.
— Жёлтый чемодан.
— Именно тот, о котором говорится в письме.
Громов осторожно отодвинул матрасы, чтобы лучше рассмотреть находку.
Чемодан стоял в глубине ниши. Его ручка была обращена к стенке, а корпус почти полностью скрывался за матрасами.
— Вот почему его не заметили при первом осмотре, — сказал Андрей. — Мы искали вещи на полках и под ними, а сюда не заглянули.
— И я его не видел, — ответил Лекарский.
Громов спустился.
— Нужно выяснить, что внутри.
Он снова поднялся, осторожно достал чемодан и поставил его на нижнюю полку.
Жёлтая кожа была потёрта по углам. Два металлических замка удерживали крышку. Чемодан оказался тяжёлым.
Андрей осмотрел его снаружи.
— В письме мать не зря беспокоилась, что мальчики надорвутся, — заметил он.
Лекарский ничего не ответил.
Громов открыл замки и осторожно приподнял крышку.
Внутри, плотно, один к одному, лежали бруски в промасленной бумаге. Громов видел такие на фронте у сапёров. Тол. Сбоку, в отдельной жестяной коробке, переложенные ватой, — детонаторы.
Андрей внимательно посмотрел на содержимое.
— Похоже, мы нашли их хлопушки.
— Что это? — спросил Лекарский.
— Взрывчатка. Тол. Детонаторы отдельно — значит, везли без опаски, знали, что делают.
Громов закрыл чемодан.
Он не собирался обсуждать находку с проводницей или начальником поезда. До Москвы оставалось не так много времени, и преждевременная огласка могла сорвать задержание человека, который должен был прийти за чемоданом.
— Иосиф Львович, о том, что мы здесь обнаружили, никому ни слова.
— Хорошо, Андрей Сергеевич.
Громов оставил чемодан в купе, запер дверь и забрал ключ.
* * *
Они вернулись к купе Громова.
— Благодарю вас за перевод, Иосиф Львович, — сказал Андрей. — Без вас я бы не разобрался с этим письмом.
— Не за что.
— Возвращайтесь к своему объяснению. До Москвы у вас ещё есть время.
Лекарский вошёл в купе.
Громов закрыл за ним дверь и повернул ключ.
Затем вернулся в купе начальника поезда.
Он положил польское письмо рядом с конвертом, в котором находились цифровые записи.
Теперь у него было два документа, связанных с поездкой убитых. Один оставался совершенно непонятным. Второй позволял установить место и порядок предстоящей встречи.
В Москве в вагон должен был войти Янек.
Он ожидал увидеть двух людей, которым предстояло передать ему жёлтый чемодан.
Громов посмотрел на часы.
До прибытия поезда оставалось несколько часов.
Нужно было подготовить задержание так, чтобы Янек не успел скрыться и, по возможности, был взят живым.
Андрей убрал документы в планшет.
Он ещё не знал, что скрывалось за цифровым шифром, кому предназначалась взрывчатка и кто руководил этой операцией.
Но теперь у него появилась возможность задержать человека, который мог дать ответы.
И эту возможность Громов упускать не собирался.
Глава тринадцатая. Последний пассажир
До Москвы оставалось сорок минут.
Громов собрал в служебном купе начальника поезда Беляева, лейтенанта Лунёва и старшину Кузнецова.
На столе лежали два пистолета ТТ, две шинели убитых и польское письмо.
— Товарищи, через сорок минут в наш вагон должен войти человек, связанный с убитыми. Он придёт за ними и за их багажом. В багаже обнаружена взрывчатка. Есть основания полагать, что этот человек — диверсант.
Громов посмотрел на Лунёва и Кузнецова.
— Он может быть вооружён. И может оказаться в форме сотрудника НКВД. Мне необходимо взять его живым. Но прежде всего — чтобы никто из пассажиров не пострадал.
Он указал на шинели.
— Вы оба займёте купе погибших. Наденете их шинели, ляжете на нижние полки лицом к стене. На стол поставим бутылку водки и два стакана. Пусть думает, что его товарищи напились и спят.
— А если попробует разбудить? — спросил Лунёв.
— Именно этого и ждём. Как только он подойдёт к одному из вас, оба поворачиваетесь с оружием. Приказываете поднять руки. Я буду у двери, за его спиной.
Громов взял один из пистолетов и проверил его.
— Не стрелять без необходимости. В таком купе промахнуться трудно, а мне он нужен живым.
Он передал оружие Лунёву и Кузнецову.
— Понятно?
— Так точно.
— Семён Аркадьевич, ваша задача — обеспечить обычную высадку пассажиров и не допускать, чтобы кто-нибудь задерживался в коридоре. Ни проводнице, ни пассажирам о задержании не говорить.
— Понял.
— Если человек появится раньше, чем люди выйдут из вагона, действовать будем особенно осторожно. Никакой стрельбы, пока есть возможность обойтись без неё.
Громов убрал польское письмо.
— Приступайте.
* * *
За двадцать минут до прибытия Лекарский попросился в туалет.
Громов открыл купе и проводил его до уборной.
Врач шёл медленно, заметно прихрамывая.
На обратном пути остановился.
— Андрей Сергеевич, я дописал объяснение. Оно на столе.
— Заберу.
— Только там есть одно место, которое я хотел бы уточнить.
— Позже, Иосиф Львович. Сейчас не могу.
Лекарский взглянул на него, затем на пустеющий вагонный коридор.
— Что-то случилось?
— Пока ничего. Прошу вас оставаться в купе.
— Хорошо.
Громов пропустил его внутрь и прикрыл дверь.
В этот момент его позвал Беляев. Начальник поезда сообщил, что состав подходит к Москве раньше ожидаемого времени.
Андрей направился к шестому купе.
Дверь за Лекарским осталась незапертой.
* * *
В шестом купе всё было готово.
Лунёв лежал на одной нижней полке, Кузнецов — на другой. Оба отвернулись к стенам, закутавшись в шинели убитых.
На столе стояла початая бутылка водки. Рядом — два стакана.
Громов осмотрел купе.
— Оружие под рукой?
Лунёв едва заметно пошевелил кистью под шинелью.
— Да.
— Кузнецов?
— Готов.
— Как только он приблизится, действуете одновременно. Не раньше.
Громов вышел и прикрыл дверь.
Поезд начал снижать скорость.
Андрей проверил, свободен ли коридор возле шестого купе, и занял место неподалёку.
Оставалось дождаться.
* * *
Состав остановился.
По коридору потянулись пассажиры с вещами. Беляев помогал проводнице организовать выход. Громов пропускал людей, не вмешиваясь в разговоры.
Старушка с узлом, которую он допрашивал в первые часы расследования, остановилась возле него.
— А вы, товарищ старший лейтенант, не выходите?
— Чуть позже. Проходите, пожалуйста.
— Ну, дай бог вам здоровья.
Она двинулась дальше.
Громов дождался, пока из вагона выйдут последние пассажиры.
Коридор опустел.
Беляев остался у тамбура.
Андрей взглянул на часы.
Прошла минута.
Другая.
Никого.
Он уже начал сомневаться, придёт ли связной вообще, когда услышал шаги по металлической подножке.
В вагон вошёл высокий мужчина в форме сотрудника НКВД.
Лет сорока. Без багажа. Фуражка надвинута на лоб.
Он быстро осмотрел коридор, сверился с номерами купе и направился к шестому.
Громов стоял возле открытой двери соседнего, уже освободившегося купе.
Мужчина прошёл мимо, не обратив на него внимания.
Остановился у шестого.
Постучал.
Ответа не последовало.
Он постучал ещё раз, сильнее.
— Эй! Открывайте!
Тишина.
Незнакомец взялся за ручку.
Дверь поддалась.
Он вошёл.
* * *
В купе пахло водкой.
На нижних полках лежали два человека в шинелях. Один отвернулся к стене, другой прикрыл голову согнутой рукой.
На столе стояла бутылка.
Незнакомец остановился.
— Ну и свиньи...
Никто не ответил.
Он оглянулся на дверь, затем подошёл к ближайшей полке.
— Вставай!
Лежащий не пошевелился.
Незнакомец схватил его за плечо.
— Подъём, я сказал!
В следующую секунду оба человека резко повернулись.
Два пистолета ТТ смотрели ему в грудь.
— Руки вверх! — приказал Лунёв.
— Не двигаться! — одновременно произнёс Кузнецов.
Незнакомец отпрянул.
На мгновение его лицо застыло.
Потом он резко бросился назад, к двери.
В дверном проёме стоял Громов.
Отступать было некуда.
— Стоять! Руки вверх!
Незнакомец оказался вплотную к Андрею.
И тут же с силой откинул голову назад.
Удар затылком пришёлся Громову прямо в лицо.
Андрей не успел уклониться.
Перед глазами вспыхнуло белое пятно. Он потерял равновесие и рухнул в коридоре, ударившись плечом о противоположную стену.
Незнакомец выскочил из купе.
Он рванулся к тамбуру.
Громов пытался подняться. Из носа текла кровь, пол уходил из-под рук.
В шестом купе уже вскакивали Лунёв и Кузнецов.
— Стоять!
Но беглец не остановился.
Из правого рукава его шинели в ладонь выскользнул небольшой пистолет.
Он бежал по узкому коридору, когда обернулся.
Громов, опираясь на стену, поднимался на одно колено.
Незнакомец вскинул оружие.
* * *
Лекарский услышал шум ещё из своего купе.
Сначала глухой удар.
Потом крики.
Он открыл дверь.
В нескольких шагах от него Громов пытался подняться с пола. Лицо было в крови.
Врач сразу направился к нему.
— Андрей Сергеевич!
В этот момент беглец обернулся с пистолетом.
Лекарский увидел оружие.
И шагнул к Громову.
Выстрел.
Иосиф Львович вздрогнул.
Его руки ещё тянулись к Андрею, когда ноги подкосились.
Почти одновременно выстрелил Громов.
Пуля настигла беглеца.
Тот ударился о стену и рухнул на пол, выронив фуражку.
Пистолет оставался в его руке.
Андрей бросился вперёд.
Он преодолел несколько шагов, упал на противника всем телом и прижал его вооружённую руку к полу.
Незнакомец попытался вывернуться.
Громов ударил его кистью о пол. Пистолет выскользнул из пальцев.
Андрей отбросил оружие в сторону.
— Руки!
Из шестого купе уже выбежали Лунёв и Кузнецов.
Они навалились на задержанного.
— Не двигаться!
Тот ещё пытался сопротивляться, но Кузнецов заломил ему руку за спину, а Лунёв прижал плечи к полу.
Через несколько секунд всё было кончено.
— Связать! — приказал Громов.
Он тяжело поднялся.
Перед глазами всё ещё плыло. Во рту чувствовался вкус крови.
Лунёв и Кузнецов скрутили задержанному руки ремнём.
— Живой? — спросил Андрей.
— Живой. Крови не видно. Похоже, только оглушило.
— В купе его. Обыскать. Оружие сохранить.
Бойцы подхватили мужчину и потащили обратно к шестому купе.
Громов сделал шаг следом.
И остановился.
* * *
Лекарский лежал посреди коридора.
На груди его гимнастёрки расплывалось тёмное пятно.
Андрей несколько мгновений смотрел на него, словно не сразу понял, что произошло.
Потом бросился к врачу.
— Иосиф Львович!
Он опустился на колени.
Лекарский лежал на спине, глаза были открыты.
Громов осторожно приподнял его голову.
— Слышите меня?
Врач слабо пошевелился.
— Врача! — закричал Андрей. — Немедленно врача сюда!
Беляев бросился к санитарному вагону.
Громов расстегнул гимнастёрку Лекарского.
Кровь продолжала пропитывать ткань.
— Сейчас придут, Иосиф Львович. Слышите? Сейчас вам помогут.
Лекарский попытался вдохнуть.
Губы его шевельнулись.
— Не разговаривайте. Поберегите силы.
Но врач с неожиданным усилием ухватил Громова за рукав.
— Немец...
Андрей наклонился ближе.
— Что?
Лекарский смотрел мимо него.
Туда, где бойцы затаскивали задержанного в шестое купе.
— Немец...
Громов обернулся и снова посмотрел на врача.
— Какой немец, Иосиф Львович?
Лекарский с трудом пошевелил губами.
— Львов...
Пальцы, державшие рукав Громова, медленно разжались.
— Иосиф Львович?
Врач не ответил.
— Иосиф Львович!
Андрей осторожно опустил его голову.
Приложил пальцы к шее.
Подождал.
Попробовал ещё раз.
Лекарский был мёртв.
Из дальнего конца вагона послышались торопливые шаги врача Воронова.
Но врачу изо Львова это уже было не нужно.
Глава четырнадцатая. Послесловие
Расследование продолжалось ещё несколько недель.
Задержанный в поезде предъявил удостоверение майора НКВД на имя Яна Давидовича Дворжецкого. Документ оказался поддельным, как и вся биография его владельца.
За этим именем скрывался офицер германской разведки, действовавший на территории Советского Союза.
При нём обнаружили документы, ключи и металлический портсигар с глубокой вмятиной от пули — во внутреннем кармане, против сердца.
Впоследствии выяснилось, что именно портсигар спас ему жизнь во время перестрелки в вагоне.
Офицер остался жив. И заговорил не сразу.
Но московские контрразведчики располагали двумя кожаными планшетами, польским письмом, цифровым шифром и жёлтым чемоданом, найденным Громовым в купе убитых.
Этого оказалось достаточно, чтобы начать работу.
Один за другим были установлены участники диверсионной группы. Последовали аресты, обыски, допросы. Часть агентурных связей удалось выявить по расшифрованным сообщениям, другие — по показаниям задержанных.
Вскоре контрразведка восстановила общий замысел операции.
Объяснились и шинели НКВД. Это был пропуск: комендантские патрули на станциях не досматривают багаж у сотрудников НКВД. А под шинелями — обычная артиллерийская форма, чтобы на перроне, сняв шинели, раствориться среди фронтовиков.
Взрывчатка предназначалась для покушения на одного из высших советских военачальников. Противник располагал сведениями о его прибытии в Москву и готовил взрыв в заранее определённом месте.
Исполнители должны были получить чемодан от двух человек, прибывших пассажирским поездом.
Но курьеры до Москвы живыми не доехали.
Операция сорвалась.
Предполагаемая жертва покушения даже не знала, насколько близко подошла к ней опасность.
Андрей Громов обо всём этом узнал значительно позднее.
Своё дело он закончил ещё на вокзале, когда передал задержанного, документы и вещественные доказательства прибывшим сотрудникам военной контрразведки.
В рапорте он подробно изложил обстоятельства обоих убийств, признание Иосифа Львовича Лекарского, обнаружение взрывчатки и задержание связного.
Отдельно сообщил о гибели врача.
Ничего не прибавил.
Ничего не скрыл.
* * *
В материалах последующего расследования обнаружилось ещё одно обстоятельство.
Немецкий офицер, скрывавшийся под именем Дворжецкого, действительно находился во Львове в 1941 году.
Во время оккупации он получил тяжёлое ранение.
Для его спасения немцы принудительно доставили местного хирурга, пригрозив расправиться с женой и дочерью врача.
Операция прошла успешно.
Раненый выжил.
Хирурга звали Иосиф Львович Лекарский.
Прочитав эти сведения, Громов вспомнил последние слова умирающего.
«Немец… немец… Львов…»
Теперь он знал, кого узнал Лекарский в коридоре пассажирского вагона.
Человека, которому однажды спас жизнь.
* * *
Вещи Иосифа Львовича были немногочисленны.
Объяснение, которое Иосиф Львович дописал за двадцать минут до Москвы, лежало на столе в купе. Ровный, твёрдый почерк, без единой помарки. Только в самом конце стоял московский адрес — улица, дом, а номер квартиры был зачёркнут и не исправлен. Видно, это место он и хотел уточнить.
В вещах нашёлся старый конверт, ещё довоенный, с тем же адресом — и с номером квартиры. Это был адрес человека, с которым Лекарский когда-то учился в медицинском институте.
Он помнил просьбу врача.
И однажды вечером написал письмо.
Сообщил о его гибели. О том, что Иосиф Львович направлялся в Москву, надеясь разыскать старого товарища и помочь ему.
О последних событиях рассказал настолько подробно, насколько позволяли обстоятельства расследования.
И обязательно написал, что Лекарский погиб, спасая ему жизнь.
Письмо получилось коротким.
Громов перечитал его, подписал и запечатал конверт.
Больше он ничего не мог сделать для Иосифа Львовича.
* * *
Через некоторое время Громова вызвали в штаб армии.
Приказом ему было досрочно присвоено очередное воинское звание — капитан, а вслед за этим за особые заслуги представили к званию майора.
Андрей не ожидал столь быстрого продвижения по службе.
Но ещё большим сюрпризом оказалось сообщение о государственной награде.
Его награждали орденом Красного Знамени.
Церемонию назначили в штабе командующего армией.
Громов прибыл в назначенный час.
В приёмной находились несколько офицеров. Адъютант проверил документы и пригласил его пройти.
В кабинете за большим столом сидел генерал. Перед ним лежала раскрытая папка.
— Майор Громов?
— Так точно, товарищ генерал!
— Проходите.
Генерал встал, взял со стола лист с приказом.
— Ознакомился с материалами вашего расследования. Любопытное получилось дело. Начали с двух убитых в поезде, а закончили предотвращением крупной диверсии.
— Так точно.
— Причём убийца, насколько я понял, о диверсии ничего не знал?
— Не знал, товарищ генерал.
— А убитые оказались германскими агентами?
— Так точно.
Генерал покачал головой.
— Бывает же.
Он закрыл папку.
— Московская контрразведка провела большую работу. Агентурная сеть разгромлена. Намеченное противником покушение предотвращено. Люди, которых они собирались убить, живы и продолжают выполнять свои обязанности.
Он сделал паузу.
— Вы, майор, свою работу выполнили отлично.
— Служу Советскому Союзу!
Генерал взял футляр с наградой.
— Поздравляю вас, товарищ майор, с награждением орденом Красного Знамени!
— Благодарю, товарищ генерал!
Генерал прикрепил орден к гимнастёрке Громова и пожал ему руку.
— Спасибо за службу, майор. Вы отлично выполнили задание.
— Служу Советскому Союзу!
Генерал вернулся к столу.
— Дальнейшая служба покажет, насколько оправданно ваше новое звание. Надеюсь, не подведёте.
— Не подведу, товарищ генерал!
— Вот и хорошо. Свободны.
Громов отдал честь, повернулся и вышел.
* * *
В коридоре он остановился перед зеркалом.
Поправил гимнастёрку.
На плечах были новые погоны с двумя просветами и одной крупной звездой.
На груди — орден Красного Знамени.
Андрей посмотрел на своё отражение.
Майор.
Ещё совсем недавно он был старшим лейтенантом, ехавшим по собственным делам в пассажирском поезде.
Теперь перед ним открывалась другая служба, с новыми обязанностями и новыми расследованиями.
Поправляя ремень, Андрей неожиданно вспомнил худого человека со стаканом остывшего чая.
Иосифа Львовича Лекарского.
Тот сидел напротив него в купе и рассказывал о жене, дочери, о штрафной роте, о войне.
Говорил спокойно, без жалоб.
Громов помнил его лицо.
Его руки.
И слова.
Долг.
Лекарский говорил о долге перед раненым, перед семьёй, перед собственной совестью.
Видит.
«Всё видит», — сказал тогда врач.
А Громов спросил:
«А видит ли?»
Людоеды.
Так Лекарский называл людей, которые убили его жену и дочь.
Двух из них он встретил в поезде.
И убил.
Врач.
Человек, который даже в штрафной роте продолжал спасать раненых.
Который не отказался оперировать немецкого офицера.
Который в последнюю минуту своей жизни бросился на помощь другому человеку.
Громов опустил руку.
Он не собирался пересматривать своё расследование.
Лекарский признался в двух убийствах. И если бы остался жив, ему пришлось бы предстать перед судом.
Но суда не было.
Иосиф Львович умер в московском пассажирском вагоне.
Андрей вспомнил его странные слова:
«Пятьдесят два — только по документам».
И ещё одну фразу:
«Когда не знаешь, куда идти, лучше идти туда, где от тебя может быть польза».
Громов застегнул шинель.
Дело было раскрыто.
Вражеская операция сорвана.
А человека, с которым он познакомился в санитарном вагоне, уже нельзя было вернуть.
Андрей вышел из здания штаба.
На следующий день ему предстояло прибыть к новому месту службы.
Он поправил фуражку и направился к ожидавшей машине.
Война ещё не закончилась.
И у майора Громова впереди было немало работы.
Конец.
Свидетельство о публикации №226111600128