Прошлое как оружие
ИСКУССТВЕННЫЙ ИНТЕЛЛЕКТ, ИСТОРИЧЕСКАЯ ПАМЯТЬ И МИР
Редакция от 15 ноября 2026 г.
Скачать книгу можно тут: https://doi.org/10.5281/zenodo.24278282
________________________________________
Аннотация
Почему прошлое продолжает порождать войны? Как историческая память превращается в инструмент политической мобилизации, формирует образ наследственного врага и позволяет оправдывать современные конфликты событиями давно минувших эпох?
Книга исследует механизмы превращения истории в оружие и рассматривает, как искусственный интеллект может изменить условия существования исторической памяти.
Автор анализирует переход от свободного доступа к информации через интернет к интеллектуальному сопоставлению исторических нарративов с помощью генеративного ИИ и далее – к перспективе создания моделей мира (World-Model AI), способных интегрировать историю в единую систему взаимосвязанных знаний.
В центре исследования – гипотеза роста стоимости манипуляции: чем полнее и прозрачнее становится картина прошлого, тем труднее поддерживать упрощённые исторические конструкции, формирующие вражду и оправдывающие конфликты.
Однако новая технология несёт и опасность глобальной монополии на знание. Поэтому автор предлагает принципы построения плюралистической интеллектуальной инфраструктуры, основанной на прозрачности, множественности источников и видимости разногласий.
Может ли более полное понимание прошлого сделать будущие войны менее вероятными? Эта книга исследует технологические и общественные предпосылки такого будущего.
Ключевые слова
историческая память; нарративная монополия; коллективная виктимизация; образ врага; эпистемическая инфраструктура; искусственный интеллект; генеративный ИИ; модель мира (World-Model AI); сравнительная прозрачность; междоменная согласованность; стоимость манипуляции; декатегоризация ответственности; эпистемическая монополия; плюрализм без релятивизма; инфраструктура мира
Оглавление
Аннотация 2
Ключевые слова 2
ВВЕДЕНИЕ. Прошлое как оружие, машина как посредник 3
Часть I. АНАТОМИЯ ИСТОРИЧЕСКОЙ ПАМЯТИ 6
Глава 1. Событие и его тень 6
Глава 2. «Мы» и «Они» 10
Глава 3. Психология конфликта: виктимизация и месть 14
Часть II. КТО УПРАВЛЯЕТ ПРОШЛЫМ 20
Глава 4. Инфраструктура памяти 20
Глава 5. Эпоха массового нарратива 24
Глава 6. Интернет: первая трещина в монополии 28
Часть III. ГЕНЕРАТИВНЫЙ ИИ: ОТ ПОИСКА К ДИАЛОГУ 30
Глава 7. От поиска к вопросу: ИИ как посредник 30
Глава 8. Миф о нейтральности 34
Глава 9. Сравнительная прозрачность 38
Часть IV. АРХИТЕКТУРА WORLD-MODEL AI (WmAI) 42
Глава 10. Пределы языковой модели 42
Глава 11. Библиотека, база данных, модель мира 47
Глава 12. Что такое WmAI 53
Часть V. ИСТОРИЯ ВНУТРИ МОДЕЛИ МИРА 59
Глава 13. Конец изолированной истории 59
Глава 14. Междоменная согласованность 64
Часть VI. МАШИНА И ЦЕНА ВОЙНЫ 70
Глава 15. Технология мобилизации 70
Глава 16. Гипотеза роста стоимости манипуляции 75
Глава 17. Декатегоризация ответственности 79
Глава 18. ИИ как инфраструктура мира 83
Часть VII. ОБРАТНАЯ СТОРОНА: РИСК ГЛОБАЛЬНОЙ МОНОПОЛИИ 87
Глава 19. Когда машина становится единственным хранителем прошлого 88
Часть VIII. ПРИНЦИПЫ ПЛЮРАЛИСТИЧЕСКОГО WmAI 96
Глава 20. Источниковый плюрализм и эпистемическая прозрачность 97
Глава 21. Видимость разногласий и явная неопределённость 102
Глава 22. Плюрализм без релятивизма 110
ЗАКЛЮЧЕНИЕ. Будущее человеческой памяти 114
Приложение 1. АНАЛИЗ ПРИЧИН ВТОРОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ 118
Приложение 2. ГЛОССАРИЙ: ТЕРМИНЫ КНИГИ ПРОСТЫМИ СЛОВАМИ 134
СПИСОК ИСТОЧНИКОВ 138
ВВЕДЕНИЕ. Прошлое как оружие, машина как посредник
В сентябре 1939 года, когда немецкие танки пересекали польскую границу, а правительства Великобритании и Франции объявляли Германии войну, миллионы людей в Европе шли на фронт с ощущением, что участвуют не просто в очередном политическом конфликте. Им казалось, что они продолжают нечто гораздо более древнее.
Для многих французов это было продолжением вековой борьбы с германской угрозой, «от Людовика XIV до Вердена». Для многих немцев это была борьба за «место под солнцем», которую, как они считали, прервало унижение Версаля. Для поляков это было продолжение тысячелетней жизни между двумя могущественными соседями. (О том, как тот же приём сработал в СССР, речь пойдёт в главе 1.) Каждый нёс в окопы не только винтовку. Он нёс с собой историю.
И здесь странно вот что: сами события давно закончились. Людовик XIV умер за два с лишним века до 1939 года. Версальский договор был подписан двадцатью годами раньше. Но их тень, пересказанная, переосмысленная и превращённая в национальный миф, действовала с такой силой, что миллионы людей были готовы убивать и умирать.
Войны редко заканчиваются тогда, когда замолкают орудия. Они заканчиваются в головах людей, а часто не заканчиваются там никогда.
О чём эта книга
Эта книга о том, как прошлое продолжает убивать в настоящем. И о том, что может измениться, если между человеком и прошлым впервые в истории встанет универсальный интеллектуальный посредник, то есть искусственный интеллект.
Вопрос можно сформулировать точнее. Что произойдёт с политической функцией истории, если у любого человека появится собеседник, способный за секунды сопоставить, как одно и то же событие описывают в десятках стран, а в перспективе вписать это событие в единую, постоянно проверяемую картину мира?
Как прошлое становится оружием
Историческая память – это не просто знание о том, что было. Это активный политический и психологический механизм, и он выполняет несколько работ сразу. Он отвечает не только на вопрос «что произошло?», но и на другие вопросы: кто мы, кто они, что они сделали нам, почему мы должны им не доверять, почему сегодняшний конфликт продолжает вчерашний.
Именно последняя ступень этой лестницы делает память потенциально конфликтогенной, то есть способной порождать и поддерживать конфликты. Когда обществу нужно мобилизоваться на войну, элиты почти никогда не начинают с сегодняшних политических аргументов. Они начинают с прошлого. Из национальной памяти достаются определённые травмы, образы и даты, и из них строится рассказ, в котором сегодняшний конфликт выглядит не политическим выбором, а исторической необходимостью. Привычные формулы известны: «они всегда были нашими врагами», «они всегда хотели нас уничтожить», «мы вечные жертвы и имеем право на защиту».
Такие формулы не возникают сами. Для них нужна инфраструктура: архивы, школы, учебники, музеи, памятники, СМИ, издательства. Тот, кто управляет этой инфраструктурой, определяет, какие свидетельства о прошлом становятся видимыми, а какие исчезают. В этой книге мы называем это архитектурой видимости. (Это наш рабочий термин; мысль о том, что молчание о прошлом производится властью, мы разберём в главе 1 вслед за Мишелем-Рольфом Труйо.)
Из этого вырастает центральное понятие книги.
Простыми словами. Нарративная монополия. Представьте город, в котором выходит одна-единственная газета. Все её статьи могут быть правдивыми. Но читатель никогда не узнает, о чём в ней не пишут, и никогда не увидит другой точки зрения на те же события. Нарративная монополия – это именно такая ситуация в масштабе страны: одна версия прошлого доминирует настолько, что альтернативные версии недоступны, невидимы или считаются недопустимыми.
Важно оговориться сразу: нарративная монополия не обязательно означает ложь. Она означает ограниченность пространства интерпретаций. Даже совершенно корректное описание прошлого становится монополистическим, если других описаний человек не может увидеть.
Эта монополия держалась не только на цензуре, но и на цене. Узнать, как событие видят по ту сторону границы, значило выучить язык, добраться до чужих библиотек, потратить годы на чужой контекст. Мы назовём это стоимостью сопоставления нарративов (подробно о ней в главе 6). Пока она была запредельной, образ «наследственного врага» оставалось легко создать и трудно проверить.
Три скачка в архитектуре доступа к прошлому
Сегодня эта цена стремительно падает. Мы видим три последовательных скачка. Интернет изменил доступ к информации. Генеративный ИИ меняет сравнение: вместо списка ссылок он синтезирует ответ из многих источников. Третий скачок пока гипотетичен: ИИ, моделирующий мир (World-Model AI, WmAI), может изменить интеграцию – встроить историю в общую проверяемую картину реальности, где география, демография, экономика и технологии связаны причинными зависимостями. Полностью эту схему мы разберём в главе 18.
Гипотеза, которую проверяет книга
Центральный тезис книги скромен. Эволюция ИИ от языковых моделей к моделям мира потенциально меняет сам характер исторического знания, а через это, возможно, и условия, в которых строится конфликт.
Мы формулируем это как гипотезу роста стоимости манипуляции (Manipulation Cost Hypothesis). Её суть в одной фразе: когда сложность прошлого становится видимой, поддерживать упрощённый рассказ о «вечных врагах» стоит дороже, а дорогие операции совершаются реже. Не потому, что люди становятся добрее и не потому, что элиты становятся мудрее, а потому, что манипуляция обходится дороже. Точная формулировка и её границы – в главе 16.
Обратная сторона
Нечестно было бы не сказать об этом с самого начала. Та же технология, которая способна разрушать национальные нарративные монополии, способна создать нечто неизмеримо более опасное – глобальную эпистемическую монополию (эпистемический – относящийся к знанию: к тому, как оно добывается, проверяется и передаётся). Если несколько корпораций или государств возьмут под контроль модель мира для миллиардов людей, мы получим не инфраструктуру мира, а идеальный, невидимый и абсолютный инструмент управления сознанием. У национальных пропаганд прошлого был предел: за границей существовали другие версии. У глобальной системы такого предела не будет.
Поэтому переход от монополии на рассказ к интеллекту, моделирующему мир, не произойдёт автоматически. Он требует осознанного проектирования и принципов. Мы сформулируем их в Части VIII.
Чего эта книга не утверждает
Мы не утверждаем, что ИИ «любит мир». Мы не утверждаем, что ИИ «принесёт мир». Мы не утверждаем, что технологии сами по себе способны остановить войны. ИИ остаётся инструментом, и разница между двумя будущими лежит не в технологии, а в архитектуре, управлении и принципах, заложенных в систему.
Мы утверждаем гораздо более скромное и, как нам кажется, более реалистичное: мир может возникнуть как побочный эффект сложного, честного и прозрачного взгляда на собственное прошлое. Это не утопия всеобщей любви и не обещание рая. Это предположение о том, что меняется информационная среда, в которой складывается образ Другого, и что некоторые формы исторической мобилизации в этой среде становятся труднее.
Как устроена книга
Часть I. Анатомия исторической памяти (главы 1–3) объясняет, что память никогда не была зеркалом прошлого: как общество перестраивает прошлое под нужды настоящего (гл. 1), как из памяти строится «Мы» и образ наследственного врага (гл. 2) и как чувство несправедливости превращается в готовность к насилию (гл. 3).
Часть II. Кто управляет прошлым (главы 4–6) описывает инфраструктуру памяти и то, как её меняли печать, радио, телевидение и интернет.
Часть III. Генеративный ИИ (главы 7–9) разбирает, чем ИИ-посредник отличается от поисковика и почему он не может быть «оракулом истины»; здесь вводится сравнительная прозрачность.
Часть IV. Архитектура WmAI (главы 10–12) показывает пределы языковой модели и объясняет, чем модель мира отличается от библиотеки и базы данных.
Часть V. История внутри модели мира (главы 13–14) показывает, что становится с историческим знанием, когда оно встроено в географию, демографию, экономику; здесь работает принцип междоменной согласованности.
Часть VI. Машина и цена войны (главы 15–18) связывает технологию с политикой: как устроена историческая мобилизация, в чём состоит гипотеза роста стоимости манипуляции, как разрушается коллективная вина, что значит «инфраструктура мира».
Часть VII. Обратная сторона (глава 19) говорит о риске глобальной эпистемической монополии.
Часть VIII. Принципы плюралистического WmAI (главы 20–22): источниковый плюрализм, эпистемическая прозрачность, видимость разногласий, явная неопределённость, плюрализм без релятивизма.
В Заключении мы вернёмся к главному вопросу. В приложениях: разбор причин Второй мировой войны (Приложение 1), глоссарий «простыми словами» (Приложение 2), список иллюстраций и источников (Приложение 3).
Условные обозначения
В тексте встречаются три вида вставок.
Иллюстрация. Так помечены эпизоды, которые построены автором для наглядности и не претендуют на документальность. Документальные примеры сопровождаются ссылкой на источник.
Простыми словами. Так помечены короткие пояснения научных понятий на обычном языке.
Эпиграфы без указания источника взяты из бесед автора с ИИ. Эпиграфы с указанием автора и произведения – цитаты из опубликованных работ.
Начнём с анатомии: с того, как устроена историческая память и почему она так часто становится оружием.
Часть I. АНАТОМИЯ ИСТОРИЧЕСКОЙ ПАМЯТИ
Глава 1. Событие и его тень
«Прошлое никогда не умирает. Оно даже не проходит».
Уильям Фолкнер, «Реквием по монахине» (1951)
У любого исторического события есть точная дата окончания. Подписан мирный договор. Упали стены города. Замолчали орудия. Умер император, и его корона перешла к другому. Для историка-хрониста в этот момент ставится точка: факт зафиксирован, ограничен пространством и временем, закрыт.
Но для общества, политики и человеческих судеб в этот момент происходит нечто прямо противоположное. Событие не заканчивается. Оно только начинается.
Физический взрыв длится доли секунды, но он рождает ударную волну, которая разрушает стёкла и ломает деревья за километры. Историческое событие подобно взрыву. Историческая память подобна ударной волне. И именно эта волна, а не сам факт, определяет ландшафт человеческих отношений на десятилетия и столетия.
В этой главе мы проведём «анатомическое вскрытие» того, что происходит с прошлым после того, как оно перестаёт быть настоящим. Нам нужно уловить фундаментальную разницу между историческим фактом и коллективной памятью, потому что именно в разрыве между ними рождается тень, способная убивать.
Факт и память: два измерения
28 июня 1914 года, Сараево, выстрелы Гаврило Принципа, убит эрцгерцог Франц Фердинанд. Это исторический факт. Он холоден и инертен, он не требует от нас ни эмоций, ни поступков. Факт существует как координата во времени и пространстве. Его можно задокументировать и положить в архивную папку. Факт не имеет морали; он просто есть.
Теперь представьте, как это событие проживается в сознании миллионов людей на протяжении следующего столетия. Для одних это акт национального освобождения. Для других это начало распада великой империи и хаоса. Для третьих это первая костяшка домино, которая обрушила на их дедов бессмысленную бойню в окопах Вердена и Соммы.
Это уже историческая память. Она горяча, изменчива и требует интерпретации. Память не хранит факты так, как их хранит архив. Память их переплавляет.
Простыми словами. Исторический факт – то, что можно проверить по документам, вещам и свидетельствам: что произошло, где и когда. Историческая память – то, как общество помнит и переживает это событие: что считает в нём главным, кого винит, кого славит. Факт один; памятей может быть много.
Скелет и плоть: что предупреждал Блок
Французский историк Марк Блок прошёл обе мировые войны, участвовал в Сопротивлении и был расстрелян гестапо 16 июня 1944 года. Свою последнюю книгу, «Апологию истории», он не успел закончить; она вышла в 1949 году. В ней Блок предостерегал от «идола истоков»: привычки думать, что явление объяснено, как только найдено его начало. И он же настаивал, что прошлое и настоящее объясняют друг друга: понимать настоящее нужно через прошлое, но и прошлое мы понимаем, исходя из настоящего.
Прошлое, по Блоку, – не застывшая цепь причин, а поле, которое постоянно перепахивается сегодняшним днём. Продолжим эту мысль нашим образом. Исторический факт подобен скелету: он задаёт жёсткие границы («этого не могло быть, потому что этого не было»). Историческая память подобна плоти, мышцам и голосу, которые нарастают на этот скелет. И эти мышцы принадлежат не прошлому, а настоящему.
Мы помним не прошлое, а настоящее: Хальбвакс
Как именно общество обращается с этой плотью? Ответ в 1920-е годы дал французский социолог Морис Хальбвакс, основоположник теории коллективной памяти. Он погиб в Бухенвальде в 1945 году.
До Хальбвакса память чаще рассматривали как сугубо личное, почти биологическое явление: чердак в голове, куда человек складывает картинки из своей жизни. В книге «Социальные рамки памяти» (1925) Хальбвакс показал, что даже самые личные воспоминания устроены с помощью рамок, которые даёт общество: язык, понятия, привычные способы рассказывать о прошлом. Человек вспоминает как член семьи, класса, церкви, нации. Вы помните собственное детство, но вспоминаете его теми словами, которыми о нём говорили дома.
Главный вывод Хальбвакса для нашей темы звучит так: прошлое не сохраняется в готовом виде, а каждый раз реконструируется исходя из настоящего, при помощи социальных рамок и в согласии с идеями, которые в данное время доминируют в группе. Мы не достаём прошлое с полки, мы заново собираем его.
Из этого не следует, что общества лгут. Это не обман, а нормальный способ работы памяти: она неизбежно отбирает то, что значимо для сегодняшней жизни группы. (Так мы читаем Хальбвакса; сам он не называл это ложью и не оценивал его как порок.) Но именно эта нормальная особенность памяти делает её удобным материалом для политики.
Пример: битва, которая не менялась, и память, которая менялась. 5 апреля 1242 года на льду Чудского озера новгородская рать князя Александра Ярославича встретилась с войском Ливонского ордена. Дата известна, сам бой тоже; историки спорят лишь о числе участников, поскольку письменных свидетельств немного. А вот память об этой битве за века менялась не раз.
В ноябре 1938 года вышел фильм Сергея Эйзенштейна «Александр Невский»: немецкие рыцари в нём читались как прозрачный намёк на нацистскую Германию, и фильм принимали с большим успехом. После пакта Молотова – Риббентропа в августе 1939 года его изъяли из проката. После нападения Германии на СССР в июне 1941 года вернули на экраны. Событие 1242 года не изменилось ни на день. Изменилось настоящее – и вместе с ним то, какое прошлое оказалось «уместным».
Общество смотрит в прошлое не как учёный в микроскоп. Оно ближе к адвокату, готовящемуся к процессу: оно уже знает, какой приговор ему нужен для жизни сегодня, и ищет в архивах улики, которые этот приговор подтвердят.
Архитектура молчания: власть над отбором
Если память – реконструкция, то кто владеет инструментами реконструкции? Здесь мы подходим к самому важному механизму, который делает историческую память оружием.
Власть над историей заключается не только в том, чтобы заставить людей поверить в ложь. Гораздо глубже и тоньше другая власть: решать, о чём вообще можно говорить, а о чём следует молчать.
Эту мысль систематически разработал антрополог Мишель-Рольф Труйо, выходец с Гаити, в книге «Заглушая прошлое: власть и производство истории» (Silencing the Past, 1995). Молчание, показывает Труйо, – не пассивное забвение и не естественное «выветривание» следов. Это продукт определённой работы, и он возникает не в одном месте, а на нескольких этапах производства истории. Труйо выделяет четыре «момента», в которые умолчания входят в историю:
Таблица 1
Момент Вопрос, который здесь решается Иллюстрация (схематичная)
1. Создание источников Кто вообще может оставить свидетельство? Грамотный дворянин пишет мемуары. Неграмотный крестьянин, чью деревню сожгли, не оставляет ничего
2. Сборка архивов Что общество или институт решает сохранить? Архив – не нейтральный склад, а система отбора: какие документы считаются «ценными», а какие подлежат уничтожению
3. Извлечение: рассказ Что попадает в повествование? Историк берёт горсть уцелевших документов и выстраивает из них историю, отбрасывая то, что не вписывается
4. Ретроспективная значимость Что в итоге становится «Историей»? То, что оказывается в учебниках, на монументах и в государственных мифах
Любое историческое повествование, по Труйо, – это особый «набор умолчаний», сложившийся из этих четырёх отборов. Важно, что Труйо подчёркивает: такое молчание не обязано быть заговором. Оно складывается из тысяч обычных решений о том, что записать, сохранить, пересказать и поставить в учебник, и в этом смысле оно структурно.
Самый наглядный пример Труйо взял из истории Гаитянской революции. «Санс-Суси» – название роскошного дворца, который построил король Анри Кристоф. Но так же звали и человека: полковника Жана-Батиста Санс-Суси, одного из ранних вождей восстания рабов, которого Кристоф убил. Труйо замечает, что каждое упоминание дворца вытесняет человека: имя осталось, а его носитель, его цели и его военный талант исчезли из памяти. Источников о дворце много, а о полковнике мало, и это неравенство задаёт, что потомки смогут «вспомнить». Шире говоря, Труйо показывает, что Гаитянская революция, самая успешная революция рабов в истории, была для современников-европейцев почти «немыслимой», и потому оказалась вычеркнутой из рассказа о той эпохе.
Применим это к нашей теме. Когда в национальной памяти веками культивируется травма одного поражения и полностью замалчивается история собственных агрессий, то это не «ошибка» памяти. Это результат работы механизма отбора. Общество формирует слепое пятно, глядя через которое оно больше не видит себя в зеркале истории.
Простыми словами. Умолчание – не пустота, не «просто не дошло до нас». Это результат отбора, который идёт на каждом этапе: что записать, что сохранить, что рассказать, что вписать в учебник.
Тень, которая убивает
Зачем в книге об искусственном интеллекте и будущем мира нужны эти, казалось бы, сугубо гуманитарные понятия? Потому что именно здесь корень проблемы.
Исторический факт сам по себе не может заставить человека взять оружие. Сухая констатация «5 апреля 1242 года на льду Чудского озера состоялось сражение» не вызывает ни ненависти, ни желания убивать. Факты инертны.
Но тень, которую отбрасывает событие? Тень, реконструированная из потребностей сегодняшнего дня, из которой искусно удалены неудобные свидетельства и оставлены лишь те, что доказывают «нашу» вечную правоту и «их» вечную злобу? Вот эта тень и убивает. Одна и та же дата, подсвеченная кадрами 1941 года, превращается из события в призыв.
Войны редко начинаются потому, что людям не хватает ресурсов или границы на карте проведены неудачно. Они начинаются, когда тень прошлого ложится на карту настоящего, и люди начинают видеть в соседях не современных политических акторов, а призраков древних обид.
Мобилизация общества требует особой временной петли. Элитам нужно убедить граждан, что сегодняшний конфликт – не выбор, а историческая неизбежность, а враг перед ними – не просто государство с другими интересами, а воплощение силы, которая «всегда» хотела их уничтожить. Чтобы удержать общество в такой готовности к насилию, нужна нарративная монополия, то есть контроль над «архитектурой видимости». Как она устроена, мы разберём в главе 4.
Коротко
- Факт и память – разные вещи. Факт один, а памятей много.
- Память не хранит прошлое, а каждый раз перестраивает его из потребностей настоящего (Хальбвакс).
- Власть управляет памятью не только ложью, но и молчанием: отбором на четырёх этапах – источники, архивы, рассказ, учебник (Труйо).
- Опасен не факт, а его «тень»: реконструированный и очищенный от неудобного образ прошлого.
Но чтобы понять, как «тень» превращается в образ «Нас» и «Их», нужно посмотреть, из чего складывается национальная идентичность. Об этом следующая глава.
Глава 2. «Мы» и «Они»
«Нация – это душа, духовный принцип. Две вещи, которые в сущности составляют такую душу, такой духовный принцип, – это прошлое и настоящее. Одна – совместное обладание богатым наследием воспоминаний; другая – нынешнее согласие, желание жить вместе, воля продолжать ценить наследие, которое получили».
Эрнест Ренан, «Что такое нация?» (1882)
В 1870 году, когда французские и германские армии убивали друг друга под Седаном и Мецем, обе стороны были убеждены, что сражаются с вечным врагом. В публицистике того времени французы выглядели у немцев легкомысленными завоевателями, унизившими прусскую честь при Наполеоне, а немцы у французов – потомками варваров, веками угрожавших цивилизации.
Но враг меняется. В эпоху Семилетней войны, за столетие до Седана, вражда между Пруссией и Францией подавалась прежде всего как соперничество династий и держав, а не как вражда народов. В 1941 году официальной целью нацистской пропаганды становятся «славянство» и «большевизм». А в 1951 году Франция и ФРГ создают совместное угольно-стальное объединение (об этом мы расскажем в главе 18).
Враг меняется – и вместе с ним меняется «Мы». Это значит, что архитектура «Мы» и «Они» не отражает какую-то объективную вечную реальность. Она конструируется. И главный инструмент этой конструкции – историческая память.
В этой главе мы выясним, как общество использует прошлое, чтобы создать себя: как из хаоса событий, диалектов и случайных войн получается «народ» и как одновременно рождается его тень – образ Другого, без которого «Мы» не существует.
Воображаемые сообщества
В 1983 году политолог Бенедикт Андерсон опубликовал небольшую книгу «Воображаемые сообщества», перевернувшую понимание национализма. Нация, писал он, – это воображаемое политическое сообщество, воображаемое как внутренне ограниченное и суверенное.
Слово «воображаемое» здесь не означает «ложное» или «выдуманное». Андерсон подчёркивал: даже член самой маленькой нации никогда не встретит большинства своих соотечественников и не услышит о них. Но в его голове живёт образ их общности. Француз, никогда не бывавший в Бретани, чувствует связь с бретонцем. Украинец из Львова ощущает родство с харьковчанином. Американец из Орегона считает себя частью целого вместе с жителем Флориды.
Простыми словами. Воображаемое сообщество. Группа, члены которой лично не знакомы друг с другом, но представляют себя единым целым. «Воображаемое» не значит «нереальное»: на этом представлении держатся армии, налоги и законы.
Как это целое возникает? Андерсон показал, что ключевую роль сыграли технологии коммуникации: печатный станок, газеты, романы, школьные учебники. Он назвал это «печатным капитализмом»: люди начали читать одни и те же тексты на одном языке в одно время и постепенно ощутили, что принадлежат к одной общности.
Но есть то, о чём Андерсон говорил меньше, а для нашей книги это критически важно, – общее прошлое. Люди не просто читают одну газету. Они учат в школе одни и те же даты, помнят одни и те же битвы, оплакивают одни и те же поражения, знают одних и тех же героев. Историческая память не украшение нации, а её несущая конструкция. Без общего прошлого воображаемое сообщество рассыпается в скопление людей, случайно живущих на одной территории.
Как история создаёт «Мы»: коммуникативная и культурная память
Идеи Хальбвакса развил немецкий египтолог и культуролог Ян Ассман (вместе с женой Алейдой Ассман). Они различили два вида памяти.
Коммуникативная память – то, что люди помнят из личного опыта и рассказов современников. Она живёт примерно 80–100 лет, то есть три-четыре поколения, и потом исчезает. Бабушкины рассказы о войне постепенно уходят вместе с теми, кто её помнил.
Культурная память – прошлое, закреплённое в текстах, ритуалах, памятниках, праздниках, школьных программах. Она не зависит от личных свидетелей и передаётся институтами. Может жить тысячелетиями.
Простыми словами. Коммуникативная память – «то, что рассказала бабушка». Культурная память – «то, что записано в учебнике, высечено на памятнике и отмечается в праздник». Первая исчезает вместе с людьми. Вторая переживает людей, но кто-то должен решать, что в неё попадёт.
Именно культурная память создаёт «Мы». Чтобы незнакомые люди почувствовали себя одним целым, им нужна общая история – не просто хроника, а рассказ, который отвечает сразу на несколько вопросов:
- Откуда мы пришли? – миф о происхождении.
- Кто наши предки? – пантеон героев.
- Через что мы прошли? – общие травмы и победы.
- Что нас объединяет? – общие ценности, «выстраданные в истории».
- Кто мы? – национальный характер, будто бы сформированный прошлым.
Каждый народ строит эту историю по-своему, но структура удивительно похожа. Мы выделяем в национальных эпосах, от «Песни о Роланде» до «Кобзаря» и сербских гусельных песен о Косовом поле, повторяющийся набор элементов (это наша типология, а не общепринятая теория):
- золотой век – время, когда «мы» были велики, чисты и сильны;
- угроза – внешняя сила, которая хотела нас уничтожить или поглотить;
- жертва – те, кто отдал за «нас» жизнь;
- предательство – те, кто отступился от «нас»;
- возрождение – момент, когда «мы» вновь обрели себя.
Это архитектурный план, по которому строится национальная идентичность. Героев в этом плане выбирают не за биографию, а за качество, которое они воплощают: стойкость, веру, жертвенность, праведный гнев. Жанна д'Арк, Вильгельм Телль, Костюшко, Вашингтон – это не столько личности, сколько архетипы, к которым нация обращается за образцом.
Как история создаёт «Они»: наследственный враг
Но «Мы» не строится без «Они». Это не просто психологическая особенность мышления (хотя она тоже есть), а структурная необходимость самой идентичности. Чтобы знать, кто ты, нужно знать, кто ты не есть. Чтобы почувствовать цену своих героев, нужно увидеть, кто их пытался уничтожить.
Историческая память исполняет эту работу чрезвычайно эффективно. Она создаёт то, что мы называем образом наследственного врага. Наследственного – потому что враг в нём не случаен: он был всегда, менял имена (галлы, гунны, сарацины, турки, татары, шведы, французы, немцы) и оставался сутью одним и тем же – силой, которая «всегда» хотела нас уничтожить.
Простыми словами. Наследственный враг. Образ противника, которого общество считает не временным политическим соперником, а вечным врагом, передающимся «по наследству» от поколения к поколению. Разные эпохи, разные государства, разные причины войн сливаются в одну линию: «они всегда».
Возьмите русскую историографию. На протяжении столетий сложился образ «Запада» как постоянной угрозы: крестоносцы, поляки в Смуту, шведы Карла XII, Наполеон, кайзер, Гитлер. Каждое из этих вторжений реально происходило. Но в рассказе «они всегда хотели нас захватить, и мы каждый раз побеждали» разные государства, разные цели и разные века связываются в одну линию, и получается единый «Запад».
Та же структура у польской историографии, только с другим набором врагов: тевтонцы, московиты, державы, разделившие Польшу, СССР, нацистская Германия. Польская мессианская идея «Христа народов», народа, распятого между соседями, – классическое сочетание жертвы и избранности.
Общий механизм всегда один: конкретное событие превращается в свойство целого народа. Не «в 1612 году польские интервенты были изгнаны из Москвы», а «поляки – те, кто всегда хотел нас захватить». Это превращение события в сущность мы разберём подробно в главе 15, на примере того, как оно работает в реальных войнах.
Травма как цемент группы
Почему эта архитектура так устойчива? Почему образ наследственного врага переживает смену режимов, идеологий и даже государственности? Ответ лежит в психологии коллективной травмы.
Психоаналитик Вамик Волкан ввёл для этого понятие «избранная травма» (chosen trauma): общая мысленная картина катастрофы, которую пережили предки группы от рук врага. Эта картина передаётся из поколения в поколение и оживает, когда группа чувствует угрозу своей идентичности. «Избранная» она не потому, что катастрофа выдумана, а потому, что группа делает её опорой самоощущения. (Волкан применяет термин к давним событиям, у которых уже нет живых свидетелей; классический пример у него – поражение сербов на Косовом поле в 1389 году, к которому мы вернёмся в главе 3.) Вместе с «избранной травмой» бывает и «избранная слава»: события прошлого, символизирующие подъём группы.
Коллективная травма работает как цемент по нескольким причинам: она создаёт несправедливость, которая требует ответа; жертв, которых нужно помнить; виновных, которых нужно назвать; моральный долг перед погибшими; и рассказ, в котором «мы» невинны, а «они» виновны. Сообщества выстраивают свою идентичность вокруг таких событий: для армян это геноцид 1915 года, для еврейской памяти и государства Израиль – Холокост, для украинской памяти – Голодомор 1932–1933 годов, для американского Юга – поражение в Гражданской войне и миф о «Проигранном деле» (Lost Cause). Во всех случаях речь о реальных страданиях, на которых позже строится национальная идентичность. Но сама эта конструкция, как мы увидим в главе 3, может быть использована не только для памяти, но и для мобилизации.
Одна травма не создаёт идентичности без второй половины: героического мифа. Если травма говорит «нам причинили зло», то миф говорит «но мы смогли противостоять». Без героя группа остаётся только жертвой, а это унизительная роль. Поэтому травма и героизм работают вместе, замыкая конструкцию: «Нас всегда хотели уничтожить (травма), но мы всегда выживали благодаря нашим героям (миф). И сегодня, когда враг снова угрожает, мы должны поступить, как они».
Эта конструкция переживает смену поколений и идеологий. Она способна мобилизовать общество на войну, потому что в её свете война не выбор, а продолжение, не политика, а судьба.
Механизм целиком
Теперь можно увидеть весь механизм. Историческая память создаёт «Мы» через общий миф о происхождении, общий язык символов и героев, культурную память (по Ассману), общие травмы и победы. И одновременно создаёт «Они» через образ наследственного врага, превращение конкретных противников в сущностных, перенос вины с поколения на поколение и рассказ о том, что «они» всегда были угрозой.
Эта архитектура – не просто культурный феномен. Это ресурс, который можно использовать для мобилизации. Когда элитам нужно обосновать войну, они достают из памяти образ наследственного врага, активируют травму, призывают героический миф, и сегодняшний конфликт перестаёт быть политическим выбором. Он становится продолжением тысячелетней борьбы. В этом политическая функция исторической памяти: она не только хранит прошлое, но и легитимирует настоящее.
Коротко
- Нация – воображаемое сообщество: связь между незнакомцами строится на общем представлении о себе (Андерсон).
- Общее прошлое – несущая конструкция этого сообщества. Культурная память (Ассман) передаётся институтами и переживает свидетелей.
- «Мы» не строится без «Они»: образ наследственного врага превращает события в сущность.
- Травма («избранная травма» по Волкану) и героический миф вместе замыкают конструкцию.
Но архитектура ещё не пожар. Чтобы она вспыхнула, нужен запал: чувство несправедливости. О том, как травма превращается в готовность убивать, расскажет следующая глава.
Глава 3. Психология конфликта: виктимизация и месть
«Каждая сторона в конфликте искренне убеждена,
что именно она является жертвой».
Из бесед автора с ИИ
Иллюстрация. Представим университетский семинар, на котором израильские и палестинские студенты обсуждают события 1948 года. Для израильтян это Война за независимость: героическое рождение государства, спасение народа, пережившего Холокост. Для палестинцев это Накба, «катастрофа»: изгнание сотен тысяч людей из домов, уничтожение деревень. Одни и те же даты, города и дороги, по которым шли колонны беженцев. Но два несовместимых переживания. И каждая сторона смотрит на другую с искренним, неподдельным изумлением: как вы можете не видеть, что жертвы – это мы?
Эта схема не исключение, а правило. И в ней, возможно, скрыт самый мощный психологический двигатель затяжных конфликтов.
В предыдущей главе мы увидели, как память создаёт «Мы» и «Они». Но архитектура – это ещё не пожар. Здание может стоять десятилетиями и не загораться. Запалом служит чувство несправедливости: ощущение, что «нам» причинили зло, что «они» виновны и что это зло так и не было искуплено.
В этой главе мы проследим, как историческая травма превращается в психологическое топливо конфликта, как память о страдании становится моральным обязательством и как две группы, каждая из которых считает себя жертвой, оказываются заперты в ловушке, из которой трудно выбраться без посторонней помощи.
Анатомия коллективной жертвы
Понятие коллективной виктимизации (collective victimhood) детально разработал израильский социальный психолог Даниэль Бар-Таль вместе с коллегами. В статье 2009 года (Bar-Tal, Chernyak-Hai, Schori, Gundar, International Review of the Red Cross, vol. 91, № 874, с. 229–258) они определяют это состояние как установку, общую для членов группы, которая возникает из ощущения, что другая группа нанесла нам умышленный вред с тяжёлыми и долговременными последствиями; вред, который воспринимается как незаслуженный, несправедливый и аморальный и которого группа не могла предотвратить.
Это определение удобно разобрать по частям:
- Умышленность. Вред не был случайностью: кто-то хотел причинить нам зло. Это превращает событие из трагедии в преступление.
- Незаслуженность и несправедливость. Мы этого не заслужили. Возникает моральная асимметрия: «мы» – пострадавшие, «они» – виновные.
- Тяжесть и долговременность. Вред настолько велик, что его нельзя ни забыть, ни простить.
- Неотвратимость. Мы не могли этого предотвратить, а значит, не отвечаем за случившееся.
Важная оговорка: речь идёт о самоощущении, и это не значит, что вред выдуман. Авторы подчёркивают, что такое ощущение, как правило, опирается на реальные события, хотя может быть и частично воображаемым. Страдания, о которых идёт речь, часто подлинны, и исследование не ставит их под сомнение.
Бар-Таль и коллеги показали, что такое ощущение выполняет для группы сразу несколько функций, и именно поэтому оно так устойчиво:
- Объяснение. В ситуации страха и неопределённости оно даёт простой ответ: кто виноват, где зло, кто жертва.
- Совладание со стрессом. Оно придаёт страданиям смысл и помогает выдержать тяжёлые условия.
- Моральное оправдание. Если «мы» жертвы, то мы имеем право на защиту, на гнев и на возмездие, а насилие можно представить как самооборону.
- Чувство отличия и превосходства. Жертва нередко воспринимает себя как стоящую на моральной высоте и защищённую от критики.
- Подготовка. Оно настраивает общество на новые угрозы, поэтому любой неоднозначный сигнал склонны читать как опасность.
- Сплочение. Общее страдание – самый прочный «социальный клей» (авторы используют именно этот образ).
- Мобилизация. Оно объявляет чрезвычайное положение и требует жертв во имя защиты.
- Международная поддержка. Жертве сочувствуют, её не обвиняют в начале конфликта.
Есть и менее очевидный вывод: чувство жертвы не зависит от силы. Сильные в военном и экономическом отношении группы всё равно могут воспринимать себя как жертв или потенциальных жертв, и это не слабость, а ресурс.
Простыми словами. Коллективная виктимизация – это не просто «нам было больно». Это убеждённость группы, что ей причинили зло умышленно, несправедливо и без её вины, и что эта боль задаёт её нынешний моральный статус и право действовать.
Когда обе стороны – жертвы
И вот что делает затяжные конфликты трагичными и почти неразрешимыми: в них, по наблюдению Бар-Таля, обе стороны почти всегда считают себя жертвами. Это не лицемерие и не пропагандистский приём, а подлинное, глубоко прожитое убеждение, основанное на реальных страданиях.
Исследователи описали это как конкурирующую виктимизацию (competitive victimhood). Психологи Маси Ноор, Нурит Шнабель, Самер Халаби и Ари Надлер в обзоре 2012 года («Когда страдание порождает страдание», Personality and Social Psychology Review, 16(4)) определяют её как усилия групп, вовлечённых в насильственные конфликты, доказать, что их группа пострадала больше, чем противоположная. Авторы связывают это с потребностью восстановить либо власть, либо моральный статус, а в числе последствий отмечают снижение готовности к прощению.
Это парадоксально. В обычной жизни страдание мы стараемся избегать. Но в межгрупповом конфликте оно становится ресурсом: чем больше страдал, тем сильнее моральная позиция, громче голос и весомее требования. Образуется замкнутый круг, который можно изобразить в виде схемы:
Группа А: «Мы пострадали больше». ; Группа Б: «Нет, мы». ; А: «Вы преуменьшаете нашу боль». ; Б: «Это вы преуменьшаете нашу». ; А: «Вы вообще не признаёте, что сделали с нами». ; Б: «И вы тоже».
Каждый круг усиливает взаимную обиду, потому что каждая сторона чувствует, что её страдание отрицают, а отрицание страдания – одна из самых болезненных форм насилия. Конфликт не затухает, а самовоспроизводится: прошлая боль превращается в аргумент в настоящем, а каждое новое столкновение добавляет слой боли для следующего поколения.
Цепочка эскалации: от памяти к войне
Теперь соберём всё в единую цепочку. Не как абстрактную схему, а как механизм, который разворачивается в реальных обществах.
1. Память. Общество хранит воспоминание о прошлой травме. Оно передаётся через школу, семью, ритуалы, памятники и литературу. Новое поколение, не пережившее катастрофу, наследует её как часть идентичности.
2. Обида. Память о страдании порождает чувство несправедливости: «зло не было искуплено, виновные не наказаны». Это уже не просто эмоция, а моральное суждение, требующее ответа.
3. Делегитимация. Обида направляется на конкретную группу. Она перестаёт восприниматься как обычный политический противник и становится воплощением зла; её страдания не признаются, а право на существование ставится под вопрос.
4. Мобилизация. Делегитимация создаёт моральное разрешение на действие: если «они» – экзистенциальная угроза, любые средства защиты оправданы. Элиты получают возможность поднять общество, апеллируя к памяти: «Посмотрите, что они с нами сделали. Мы не имеем права допустить, чтобы это повторилось».
5. Война. Мобилизованное общество готово к насилию. Война воспринимается не как политический выбор, а как историческая необходимость; не как агрессия, а как самооборона.
Последнее звено эмпирически подтверждено. В исследовании, опубликованном в 2025 году в журнале iScience («Как риторика обороны эскалирует межгрупповой конфликт», 28(11): 113749), авторы проанализировали 261 манифест реальных войн. Апелляция к «самообороне» оказалась устойчиво распространённой и у нападающих, и у обороняющихся, причём нападающие нередко прикрывали ею главную цель – захват территорий, ресурсов или власти. В экспериментах (252 и 312 участников) такая риторика, и правдивая, и ложная, убеждала людей и повышала их поддержку лидера; к сходным оценкам приходили и языковые модели (2162 повторных запроса). Оговорка: это онлайн-эксперименты, и они не доказывают, что именно так начинается любая война. Но они показывают, как легко риторика самообороны принимается на веру.
Ловушка «Никогда больше»
Один из трагических парадоксов исторической памяти в том, что лозунг «Никогда больше», рождённый из подлинного ужаса перед геноцидом, может быть использован для оправдания нового насилия.
Бар-Таль и соавторы приводят документированный пример. Накануне вторжения Израиля в Ливан в 1982 году премьер-министр Менахем Бегин, ссылаясь на «судьбу» Израиля, сказал, что «не допустит новой Треблинки». Упоминание лагеря смерти активировало память о коллективной жертве и работало как аргумент за войну. Авторы описывают общий механизм: статус жертвы может превращаться в «лицензию»: мир, допустивший случившееся, не вправе нас судить; мы вправе делать всё, чтобы повторение не случилось; что бы мы ни делали, это ничто по сравнению с тем, что сделали с нами. Исследователи говорят о «цикле от жертвы к преступнику»; в книге «Когда жертвы становятся убийцами» (2001) Махмуд Мамдани разбирает этот цикл на материале геноцида в Руанде.
Тот же механизм, с разными исходными данными, наблюдается и в других местах. Сербское общество помнит и Косовское поле 1389 года, и массовые убийства сербов в годы Второй мировой войны, включая Ясеновац; эта память была одним из факторов мобилизации 1990-х, но в ходе тех же войн сербскими силами были совершены новые массовые преступления, например в Сребренице. В современном российско-украинском конфликте обе стороны апеллируют к памяти: украинская к Голодомору и многовековому угнетению, российская к Великой Отечественной войне и образу «нацизма». Сходство механизмов мобилизации, однако, не означает симметрии ответственности за начало и ведение войны. Бар-Таль и соавторы в той же статье оговаривают, что в асимметричных конфликтах именно та сторона, которая в большей мере является агрессором, обязана взять на себя ответственность за причинённый вред.
Но чувство жертвы не всегда ведёт к насилию. Бар-Таль приводит и редкий противоположный пример: «Форум семей погибших израильтян и палестинцев за мир», основанный в 1995 году Ицхаком Франкенталем, чей сын был убит палестинцами. Люди, потерявшие близких с обеих сторон, превращают собственное горе в основание для диалога. Исследователи называют это инклюзивным восприятием страдания, в отличие от эксклюзивного («только мы»): оно признаёт, что страдание объединяет, а не разделяет. Но, как подчёркивают авторы, такой исход скорее исключение, чем правило.
Почему рациональные аргументы не работают
Если обе стороны страдали и обе помнят реальную боль, почему они не могут просто сесть за стол и договориться? Почему факты, карты, документы разбиваются о стену взаимной ненависти? Есть три причины.
Во-первых, страдание не поддаётся количественному сравнению. Сколько смертей «стоит» одна оккупация? Сколько лет изгнания «равны» одному геноциду? Попытка измерить и сравнить воспринимается как оскорбление. Когда палестинцу говорят «но евреи пережили Холокост», он слышит: «твоё страдание не имеет значения». Когда сербу говорят «но боснийцы тоже погибли в Сребренице», он слышит: «Ясеновац не считается».
Во-вторых, признание чужого страдания воспринимается как предательство собственного. При конкурирующей виктимизации каждая сторона боится, что если признает боль другой, то тем самым уменьшит моральный вес своей. Это игра с нулевой суммой.
В-третьих, историческая память – не рациональное знание, а эмоциональная структура, вплетённая в идентичность. Бар-Таль описывает этот эффект как избирательную обработку информации: общество, живущее с чувством жертвы, повышенно чувствительно к угрожающим сигналам и склонно искать подтверждения своим убеждениям, не замечая того, что им противоречит. С этим согласуется и исследование Кэти Николсон (2016): в интервью с израильскими евреями и палестинцами, живущими в Лондоне, люди нередко использовали исторические события, чтобы обосновать свою позицию в нынешнем споре. Попытка «исправить» память фактами воспринимается как попытка уничтожить группу.
Разрыв цепочки: возможно ли это?
Цепочка эскалации – не закон природы. В 1998 году психолог Дан Бар-Он (Университет Бен-Гуриона) и педагог Сами Адван (Вифлеемский университет) основали Институт исследования мира на Ближнем Востоке (PRIME). Они решили сделать то, что казалось почти безумием: создать учебные материалы, где две версии одних и тех же событий напечатаны рядом. Каждая страница делится на три части: израильский рассказ справа, палестинский слева, а посередине оставлено пустое место, где ученик может записать собственную реакцию. Пособия писали не профессиональные историки, а учителя с обеих сторон; первые тетради вышли в 2000-х годах, позже они были собраны в книге «Бок о бок» (Side by Side, 2012; под редакцией Адвана, Бар-Она и Эяля Навеха).
Цель была не в том, чтобы заставить одну сторону принять историю другой. Адван формулировал это так: не легитимировать чужой нарратив и не соглашаться с ним, а признать его существование. Израильский школьник мог прочитать: «Вот как палестинцы видят 1948 год». Палестинский: «Вот как израильтяне».
Результаты оказались скромными. По признанию самого Бар-Она, ученики читали свою версию как привычную, а чужую воспринимали как пропаганду. А Адван признавал: когда в 1998 году они основывали PRIME, им казалось, что мир уже близок, но сегодня они понимают, что это было принятие желаемого за действительное. Но проект показал нечто важное: разрыв цепочки начинается не с забвения, а с видимости. Не с отказа от собственной памяти, а с признания того, что у другого она тоже есть.
Мост к машине
Вся описанная цепочка (память ; обида ; делегитимация ; мобилизация ; война) работает при одном критическом условии: информационной асимметрии. Каждая сторона видит только свою боль, слышит только свой рассказ и живёт внутри своей информационной среды, где страдания другой стороны либо невидимы, либо преуменьшены, либо подаются как заслуженные.
До сих пор «двойная страница» PRIME была доступна считанным школам. Личная встреча с «другим», поездка, разговор, дружба – доступны единицам. Вопрос, который поведёт нас дальше, звучит так: что произойдёт, если у любого человека появится инструмент, способный за секунды показать ему обе стороны исторического страдания – не как призыв к толерантности, а как конкретные документы, свидетельства, цифры и истории конкретных людей?
Но чтобы ответить на него, нужно сначала понять, кто и как контролировал историческую память до появления такого инструмента. Как была устроена та информационная асимметрия, на которой держится вся цепочка эскалации. Этому посвящена Часть II.
Часть II. КТО УПРАВЛЯЕТ ПРОШЛЫМ
Глава 4. Инфраструктура памяти
«Культурная память не просто фиксирует прошлое, она институционализирует определенную версию настоящего. Память – это функция архива,
ритуала и доминирующих элит».
Ян Ассман (1992)
В октябре 1938 года в СССР вышла «История Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). Краткий курс». Формально её подготовила комиссия ЦК, но, как показало критическое издание текста, подготовленное историками Дэвидом Брандербергером и Михаилом Зеленовым (2019), Сталин лично вносил в рукопись правки: вставлял и вычёркивал фрагменты. С 1938 по 1956 год «Краткий курс» был обязательным чтением по всей стране; его тираж исчислялся десятками миллионов экземпляров.
Что произошло в нём с прошлым? Лев Троцкий, один из вождей революции, предстал врагом. Старые большевики оказались «врагами народа» или персонажами второго плана. Сталин был представлен ближайшим соратником Ленина. Но самое важное не в том, что одни фигуры вычеркнули, а другие вписали. Изменилась сама структура объяснения: что считать причиной, что следствием, кто субъект истории, а кто лишь «фон». Революция получила единственную направляющую силу – партию во главе с Вождём, а всё остальное превратилось в «обстановку».
История была не просто переписана. Она была перестроена. И это не исключение, а наиболее наглядный вариант общего правила.
В предыдущих главах мы выяснили, как память создаёт «Мы» и «Они», как из травмы вырастает мобилизация. Но мы ещё не спросили: кто производит эту память? Кто решает, какие события становятся главными, а какие периферийными; кто герой, а кто злодей? Ответ лежит не в области идей, а в области инфраструктуры.
Прошлое не существует в вакууме
Представьте битву. Она произошла: люди сражались, кто-то погиб, кто-то победил. Но в сознание будущих поколений она не попадает напрямую. Между битвой и школьным учебником, между архивным документом и памятником, между мемуарами участника и газетной статьёй столетие спустя лежит многоуровневая система посредников. Мы называем её эпистемической инфраструктурой исторической памяти.
Простыми словами. Всё, что стоит между событием и человеком, который о нём узнаёт: архивы, школа, издатели, СМИ, музеи, памятники. Как водопровод между источником и краном: вода одна, но то, что дойдёт до вас, зависит от труб, фильтров и тех, кто управляет задвижками.
В неё входят:
- архивы: решают, какие документы сохранятся;
- академическая историография: определяет, какие вопросы считаются «научными», а какие «маргинальными»;
- школа: решает, что будут учить дети;
- издательства: решают, какие книги напечатают;
- СМИ: выбирают, какие исторические аналогии актуальны сегодня;
- культурные институты (музеи, памятники, кино, литература): формируют эмоциональный ландшафт памяти;
- государство: назначает официальные даты, праздники, юбилеи;
- язык: сам несёт в себе категории и оценки.
Каждый уровень – фильтр. Каждый что-то пропускает, а что-то задерживает. В итоге до человека доходит не «само прошлое», а прошлое, прошедшее через множество сит.
Архив как крепость
Мы уже видели (глава 1), что молчание начинается с источников и архивов. Здесь нас интересует, как это выглядит как инфраструктура. Архив – не нейтральный склад, а система отбора и доступа: кто решает, какие документы имеют «историческую ценность», сколько лет они закрыты и кто вправе их читать.
Иногда отбор виден невооружённым глазом. Когда в марте 1953 года умер Сталин, его кремлёвские комнаты были немедленно опечатаны, а значительная часть личного архива, по свидетельству историка Жореса Медведева (1995), бесследно исчезла; официального объяснения не последовало. Чаще отбор незаметен. Крестьяне в России XIX века почти не оставляли письменных свидетельств, потому что были неграмотны, и историки, опиравшиеся на документы дворян и чиновников, видели их лишь со стороны. В колониях европейские администраторы вели подробные записи, а коренные народы нередко передавали историю устно; история колонизованных писалась по документам колонизаторов. Это не злой умысел, а структурное молчание, заложенное в самом моменте создания источника.
Школа как фабрика памяти
Архив хранит документы. Но чтобы они стали памятью, их нужно отобрать, истолковать и передать следующему поколению. Здесь на сцену выходит школа.
Что изучается в школьном курсе истории? Какие события считаются ключевыми, какие имена великими, какие даты судьбоносными? В каждой стране ответ свой. Одна и та же эпоха выглядит по-разному: российский школьник изучает 1812 год как героическую Отечественную войну; во французской традиции тот же год – гибель Великой армии в походе, который начал император.
Обобщённая иллюстрация. Если сравнить школьные рассказы о Второй мировой войне в общих чертах, в американском это «хорошая война» за свободу и демократию; в российском – Великая Отечественная, война за выживание народа, в которой погибло около 27 миллионов человек (официальная российская оценка); в китайском – часть долгой борьбы с японским империализмом. Тот же материал, три разных исторических реальности. И это не «ошибки» образования, а необходимая функция школы как института формирования национальной идентичности.
Самый чистый документальный пример того, как школьная память перестраивается на глазах, дал Китай. До января 2017 года в китайских учебниках Война сопротивления японской агрессии длилась восемь лет, с 7 июля 1937 года (инцидент у моста Лугоуцяо). В январе 2017 года министерство образования распорядилось исправить учебники: война теперь длится четырнадцать лет, с 18 сентября 1931 года (Мукденский инцидент). Аргументы были и фактические (японское вторжение в Маньчжурию действительно началось в 1931 году, и учёные Северо-Востока спорили об этом с 1980-х), и политические: в заявлении министерства прямо говорилось, что это нужно, чтобы «усилить патриотическое воспитание». Не изменилось ни одно событие: изменилась точка отсчёта, а с ней весь рассказ. Именно так работает школа как фабрика памяти.
Издательства и невидимая цензура
Школа опирается на учебники, учебники пишут историки, а печатают издательства. Здесь возникает ещё один фильтр.
В СССР он был очевиден: действовал Главлит (с 1922 года), и ни одна историческая книга не выходила без его разрешения. Но даже в обществах без формальной цензуры издатель, как правило, задаётся вопросами: что будет продаваться, что соответствует ожиданиям читателя, что не вызовет скандала? Издатель, публикующий книгу, которая ставит под сомнение национальный миф, рискует продажами, репутацией и давлением. Поэтому часто работает самоцензура. На полках оказывается определённый спектр исторических рассказов, не все возможные, а прошедшие через невидимый фильтр рыночной и социальной приемлемости.
СМИ: история в настоящем
История – это не только учебники. Это ещё и ежедневные новости. В каждом кризисе СМИ обращаются к прошлому в поисках аналогий, и тем самым решают, какое именно прошлое «актуально сегодня». Сам выбор аналогии уже аргумент. Если сегодняшний кризис назван «новым Мюнхеном», политика умиротворения выглядит ошибкой ещё до начала обсуждения. Если он назван «новой Отечественной войной», защита выглядит священной обязанностью. СМИ не просто используют историю. Они активируют одни слои памяти и приглушают другие. Как это выглядит на разных языках, мы увидим в главе 6.
Памятники и эмоциональная география
Есть ещё один, часто невидимый, уровень: материальная культура памяти. Французский историк Пьер Нора назвал места, где память кристаллизуется в вещи, «местами памяти» (lieux de m;moire): монументы, музеи, названия улиц, могилы неизвестных солдат. В Москве это памятник Минину и Пожарскому, освободителям от польской интервенции; в Берлине – Мемориал убитым евреям Европы; в Хиросиме – Мемориал мира.
Каждый памятник – не просто камень или бронза. Это инструкция о том, что следует помнить. И каждый одновременно напоминает об одном и замалчивает другое: памятник победе редко напоминает о цене победы, памятник жертвам редко называет собственных преступников, памятник героям редко вспоминает о тех, кто героем не стал.
Нарративная монополия
Теперь соберём всё вместе. Архивы решают, какие документы сохранятся. Школа решает, что будут учить дети. Издатели решают, какие книги будут напечатаны. СМИ решают, какие аналогии актуальны. Памятники решают, какие события будут эмоционально заряжены. Государство решает, какие даты станут праздниками. И в общественном пространстве формируется то, что мы определили во Введении как нарративную монополию: одна интерпретация прошлого доминирует настолько, что альтернативы недоступны, невидимы или лишены легитимности.
Её сила в том, что для работы ей не нужна ложь. Все факты могут быть верными, все даты точными, все имена правильными. Но если в общественном пространстве присутствует только одна интерпретация, а человек никогда не видит, как то же событие выглядит глазами другого народа или другой традиции, то это и есть монополия. Ложь можно опровергнуть фактами. Невидимость альтернатив опровергнуть нельзя: её просто не видно.
Почему же эта монополия так устойчива? Потому что доступ к альтернативе стоил очень дорого. Насколько именно и из чего складывалась эта цена, мы разберём в главе 6.
Два примера: Россия и Запад
Россия. В современной России нарративная монополия вокруг Великой Отечественной войны близка к абсолютной. Война представлена как героическая борьба народа против фашизма; победа – главное событие XX века; цена победы священна. Критика отдельных эпизодов (союз с Германией в 1939 году, репрессии в армии, потери, ошибки командования) воспринимается в публичном пространстве как покушение на священное. Этот рассказ выполняет важную функцию: он легитимирует современное государство как наследника победителей, создаёт образ «Мы» (народ-победитель) и образ «Они» (те, кто «всегда» хотел нас захватить).
Запад. Не будем думать, что нарративная монополия – «восточная» или «авторитарная» проблема. В западных странах она устроена иначе. Доминирующий рассказ о Второй мировой войне: борьба демократии с тоталитаризмом, США спасли мир, Холокост – центральное зло войны, атомные бомбардировки Японии – трагическая необходимость, спасшая жизни. А теперь зададим вопросы. Как японцы вспоминают Хиросиму? Как война выглядит для китайцев, потерявших десятки миллионов людей? Как она выглядит глазами жителей колоний, воевавших за метрополии, но не получивших независимости? Как она выглядит для советских людей, считающих, что основную тяжесть вынесли именно они? В западном рассказе эти вопросы не центральные; они не входят в школьную программу и редко звучат в основных СМИ. Но факты известны: Хиросима, китайские потери, советские потери. Они просто не находятся в центре.
Оговорка, чтобы не смешивать разное: это не равные по силе режимы. В одном случае альтернативные взгляды открыто объявляются недопустимыми, в другом они просто не попадают в центр внимания. Смешивать их нельзя. Но с точки зрения читателя в обоих случаях часть картины остаётся невидимой.
Грубая и тонкая манипуляция
Отсюда важное различение. Грубая манипуляция – прямое искажение: подделка документов, исчезновение людей с фотографий, превращение вчерашнего соратника во «врага, которым он был всегда». Пример – «Краткий курс» 1938 года. Тонкая манипуляция – когда факты остаются верными, но структура видимости меняется так, что определённые перспективы незаметны.
Тонкая манипуляция гораздо устойчивее. Грубую можно разоблачить: найти подлинный документ, показать, что фотография подделана. Тонкую разоблачить почти невозможно, потому что она ничего не искажает, а лишь делает невидимыми целые участки картины. Поэтому нарративная монополия, в том числе в демократических обществах, может быть более мощным инструментом формирования исторического сознания, чем прямая цензура.
Кому выгодна монополия
Тому, кто контролирует инфраструктуру памяти. Государству: она легитимирует власть. Элитам: создаёт образ «национального единства». Политическим движениям: позволяет мобилизовать общество через исторические аналогии. Но больше всех она выгодна тем, кто готовится к конфликту, потому что война требует не только оружия, но и морального разрешения, а оно создаётся через исторический рассказ. Если «они всегда были нашими врагами», война – необходимость. Если «мы всегда были жертвами», насилие – самооборона. И всё это работает при одном условии: когда человек не видит, что другие смотрят на то же прошлое иначе. Поэтому нарративная монополия – это не просто «интерес к истории». Это критическая инфраструктура политической мобилизации.
Коротко
- Между событием и человеком стоит эпистемическая инфраструктура: архивы, школа, издатели, СМИ, памятники, государство, язык. Каждый уровень – фильтр.
- Нарративная монополия не требует лжи; ей достаточно невидимости альтернатив.
- Китайская перестройка школьной хронологии в 2017 году показывает, как легко меняется точка отсчёта без изменения самих событий.
- Тонкая манипуляция устойчивее грубой, потому что её нечем опровергнуть.
До середины XX века контроль над этой инфраструктурой оставался относительно простым и национальным. Как именно технологии XV–XX веков превратили его в массовый, мы увидим в следующей главе.
Глава 5. Эпоха массового нарратива
«Средство коммуникации и есть сообщение».
Маршалл Маклюэн, «Понимание медиа» (1964)
Вечером в воскресенье, 12 марта 1933 года, через восемь дней после инаугурации, президент США Франклин Рузвельт впервые обратился к стране по радио. Банки были закрыты на «банковские каникулы», американцы боялись потерять сбережения. Рузвельт начал просто: он сказал, что хочет несколько минут поговорить с жителями страны о банках. Говорил обычными словами (семьдесят процентов слов из его «бесед у камина» входили в пятьсот самых частых слов английского языка) и вёл себя как гость, пришедший на кухню.
Беседы получили название «fireside chats», и за двенадцать лет их было тридцать одна. К этому времени радио было почти в каждом американском доме (около 90% домохозяйств). Президент впервые мог говорить одновременно миллионам людей в их жилищах.
Так проявилось нечто большее, чем новый способ политической коммуникации. Нация перестала быть только общим текстом и стала общим временем. В этой главе мы проследим, как технологии XV–XX веков превратили историческую память из достояния узкого круга образованных людей в массовый политический ресурс. Именно эти технологии создали нарративную монополию в её современной форме, которую затем начал разрушать искусственный интеллект.
Печатная революция: от рукописи к тиражу
До XV века историческая память была преимущественно локальной и элитарной. Хроники писали в монастырях, летописи вели при дворах, мемуары создавала знать, и всё это существовало в единственном или в немногих рукописных экземплярах. Крестьянин, как правило, знал историю своей деревни и округи, но не историю страны.
Всё изменилось с появлением печатного станка. Иоганн Гутенберг около 1450 года создал технологию, радикально изменившую масштаб распространения текста, хотя настоящая революция заняла столетия. К XIX веку газеты выходили массовыми тиражами, книги стали доступны не только богатым, брошюры и листовки заполнили улицы. Впервые миллионы людей получали известия об одном и том же событии одновременно.
Печать не просто умножила информацию. Она создала единое информационное пространство. Как мы видели в главе 2, Андерсон называл это «печатным капитализмом»: издатели стремились к максимальной аудитории, а максимальная аудитория – это не узкий круг читателей на латыни, а миллионы людей, говорящих на национальных языках. Печать закрепляла национальные языки, и вместе с ними национальную историю: газета, выходящая на французском для французов, рассказывает французскую историю – вспоминает своих героев, оплакивает свои поражения, гордится своими победами.
Школа: фабрика национальной памяти
Но печать сама по себе не создавала массовой исторической памяти. Люди должны были уметь читать и понимать исторические отсылки. Здесь на сцену выходит школа.
В XIX веке европейские государства создавали массовое образование, и не случайно. Индустриальная революция требовала грамотных рабочих, армия требовала солдат, понимающих приказы, государство требовало граждан, ощущающих себя частью нации.
Обратимся к Франции. После поражения в войне с Пруссией (1870–1871) и потери Эльзаса и Лотарингии республика искала способ создать нацию, которая такого поражения не допустит. Законы Жюля Ферри 16 июня 1881 года и 28 марта 1882 года сделали начальное образование бесплатным, обязательным и светским. Одна из задач реформы – укрепление национальной идентичности: до этого, по данным, на которые ссылаются историки, в 1863 году до четверти населения Франции не говорило по-французски, а во многих областях крестьяне чувствовали себя в первую очередь жителями своей деревни или провинции. Американский историк Ойген Вебер в книге «Крестьяне становятся французами» (1976) описал, как школа, железные дороги и армия превращали сельских жителей во французов. (Эта картина не принята всеми историками безоговорочно, но сама роль школы в строительстве нации сомнений не вызывает.)
Школа не просто передавала историю, она её конструировала. Это был выбор, и в нём заключалось послание. Когда во французском рассказе центральное место занимает Великая революция, это значит: мы народ, давший миру ценности свободы, равенства и братства. Когда в немецкой мифологии XIX века Битва в Тевтобургском лесу (9 год н. э.), где германцы разгромили римлян, получает монумент (памятник Герману открыт в 1875 году), это значит: мы наследники тех, кто сопротивлялся империи.
Дети не просто узнавали факты. Они усваивали интерпретацию: оценку и эмоциональное отношение. Выросшие дети уже не могли отделить факт от интерпретации. Жанна д'Арк для них была не просто исторической фигурой, а нашей героиней.
Радио: синхронизация сознания
Школа действовала медленно, формируя память поколениями. В XX веке появилась технология, которая ускорила всё.
Радио создало синхронное информационное пространство. Слушатель не читал вчерашнюю газету, он слышал голос сейчас, вместе с миллионами других. Интонация, пауза, голос создавали ощущение личного разговора. Не случайно Рузвельт воспользовался именно им: его беседы стали одним из символов эпохи и создавали у слушателей ощущение прямого контакта с президентом.
Но та же способность синхронизировать применима к любому содержанию. После 1933 года в Германии дешёвый «народный приёмник» (Volksempf;nger) должен был сделать радио массовым; нацистская пропаганда использовала это преимущество (подробнее об этом в главе 15). В СССР радио (репродукторы в домах и на улицах) стало одним из инструментов создания единой советской идентичности. Радио не просто передавало информацию. Оно синхронизировало внимание.
Телевидение: визуальная память нации
Радио было звуком и требовало воображения. С 1950-х годов телевидение показало историю.
22 октября 1962 года президент Кеннеди обратился к нации по телевидению, объявив о кубинском ракетном кризисе. Миллионы людей не только слышали его, но и видели его лицо, серьёзность, тревогу. Через год, 25 ноября 1963 года, похороны Кеннеди транслировались по всем каналам; по данным, которые приводят американские СМИ, их смотрели в 93% американских домов с телевизором. Маленький Джон Кеннеди, салютующий гробу отца, стал частью коллективной памяти страны, пережитой вместе, а не из чужих рассказов. 20 июля 1969 года высадку Нила Армстронга на Луну, по оценкам, наблюдали около 600 миллионов человек.
Телевидение создало то, что можно назвать визуальной нарративной монополией. Когда все смотрят одни и те же программы, видят одни и те же образы, слышат одни и те же комментарии, формируется общее представление о реальности. И здесь критически важно, что телевидение не просто показывало события, оно выбирало, что и как показывать. Камера, снимающая протестующих, может представить их «борцами за свободу» или «бунтовщиками»: всё зависит от ракурса, комментария и контекста. Миллионы людей, видящих одни и те же образы, чувствуют, что видят объективную реальность, не осознавая, что видят выбранную. Это нарративная монополия в наиболее совершенной форме.
Воображаемое сообщество становится реальным
Соединим всё. Печать создала национальные языки и рынки информации. Школа создала единую национальную историю. Радио создало синхронное информационное пространство. Телевидение создало визуальную память нации. В итоге то, что Андерсон назвал воображаемым сообществом, стало почти осязаемым: миллионы людей, никогда не видевших друг друга, ощущали себя частью целого, потому что читали одни и те же газеты, слушали одно и то же радио и смотрели одни и те же программы.
Нация в этом смысле – не просто территория, но общее информационное пространство. Оно создаёт общую историческую память, на которой держится национальная идентичность.
Массовый нарратив как инструмент мобилизации
Но массовый нарратив – не только культурный феномен. Это политический ресурс. Когда государство контролирует школу, газеты, радио и телевидение, оно контролирует историческую память миллионов людей, и эту память можно использовать для мобилизации.
Показателен 1914 год. В августе 1914 года правительства стран Европы мобилизовали миллионы людей, и в каждой стране этому сопутствовал свой рассказ об обороне: французы защищали цивилизацию от «германского варварства», немцы – свою культуру от окружения, британцы – свободу от милитаризма. Долгое время считалось, что в первые дни войны всю Европу охватил единый патриотический энтузиазм, так называемый «дух 1914 года». Но историк Джеффри Верхи в книге «Дух 1914 года» (2000) показал, что в Германии это представление исторически неточно: энтузиазм охватил прежде всего интеллектуалов и верхние слои, а чувства большинства населения были гораздо сложнее и противоречивее. Другие исследования показывают, что и в целом по Европе единообразного энтузиазма не было: он был в основном городским и молодёжным явлением.
Для нашей темы это даже важнее: сам образ всеобщего единодушия – продукт массового нарратива. Газеты, листовки, открытки и речи создавали впечатление единой нации, и этот образ затем стал политическим мифом, который использовали и во время войны, и после неё. Массовые технологии создают не только убеждения, но и представление о том, что «все так думают».
Другие примеры мы разберём в главе 15, там, где речь пойдёт о конкретных механизмах мобилизации.
Коротко
- Печать создала национальные языки и единое информационное пространство.
- Школа превратила локальную память в национальную: она не только передаёт историю, но и выбирает, что в неё войдёт.
- Радио синхронизировало слушателей во времени; телевидение сделало память визуальной.
- Технологии создают не только убеждения, но и образ единодушия: представление о том, что «все так думают».
Эпоха массового нарратива достигла пика в середине XX века. И в этот момент появилась технология, начавшая её разрушать. О ней следующая глава.
Глава 6. Интернет: первая трещина в монополии
«Мы тонем в информации, а нам не хватает мудрости».
Эдвард Уилсон, «Единство знания» (Consilience, 1998)
Орландо Файджес, британский историк России, работал над книгой о частной жизни при Сталине, которая вышла в 2007 году под названием «Шепчущие». Чтобы написать её, потребовалось многое. Во-первых, русский язык. Во-вторых, сотрудничество с обществом «Мемориал»: в 2003–2006 годах его группы в Москве, Петербурге и Перми записывали интервью с выжившими и их семьями и собирали семейные архивы – письма, дневники, фотографии, десятилетиями хранившиеся в тайниках. В-третьих, годы работы и доверие сотен людей. Результат – книга на семь с лишним сотен страниц и большой архив свидетельств.
Этот проект показывает цену, которую нужно было заплатить, чтобы увидеть историю изнутри другого общества. Исследователь должен был стать своего рода интеллектуальным альпинистом, годами поднимаясь по склонам языков, архивов и доверия. Хрупкость такой инфраструктуры показала и последующая судьба «Мемориала»: 28 декабря 2021 года Верховный суд России постановил ликвидировать организацию.
А ведь интернет к тому времени существовал уже полтора десятилетия: первый веб-сайт запустил в 1991 году Тим Бернерс-Ли в CERN. Что именно он изменил, а что нет?
Революция доступа
Что именно изменил интернет? Не знания, не истину и не понимание. Он изменил стоимость доступа.
Чтобы определить это точнее, введём центральное понятие этой и следующих глав: стоимость сопоставления нарративов (cost of narrative comparison). Это совокупность усилий (языковых, временных, материальных, когнитивных и социальных), которые необходимо затратить, чтобы сопоставить разные интерпретации одного события.
Простыми словами. Представьте, что вам нужно узнать, как одно и то же событие описывают в соседней стране. Нужно: (1) знать язык или найти переводчика; (2) найти нужные книги и документы, а они могут быть в другом городе или стране; (3) понять контекст: что в той традиции считается важным, а что побочным; (4) выдержать общественное давление: интерес к «чужой» версии нередко воспринимается как нелояльность. Всё это вместе и есть стоимость сопоставления. Чем она выше, тем надёжнее защищена нарративная монополия.
Иллюстрация. Французский студент 1950 года, желающий узнать, как немецкие историки видят Вторую мировую войну, должен был ехать в специализированную библиотеку, заказывать немецкие книги, знать язык, тратить недели на чтение. Студент 2010 года мог за пять минут найти немецкие статьи, перевести их, посмотреть немецкие документальные фильмы и прочитать комментарии. Стоимость доступа упала на несколько порядков.
Интернет дал обычному человеку возможность читать иностранные СМИ, находить оцифрованные архивы, смотреть лекции зарубежных историков, общаться с людьми из других стран, пользоваться автоматическим переводом и сопоставлять версии в одном интерфейсе. Это нанесло первый удар по нарративной монополии.
Википедия: первый опыт глобальной коллективной памяти
Одним из самых заметных символов новой эпохи стала Википедия, запущенная в 2001 году. Она быстро стала крупнейшей энциклопедией в истории и первым опытом создания общей коллективной памяти на сотнях языков.
Но на деле Википедия – не единая энциклопедия, а набор языковых изданий, и каждое пишут свои сообщества. Исследования это показывают. Анализ 25 языковых версий показал, что каждая из них, как правило, сосредоточена на географическом и культурном «очаге» своего языка (исследователи называют это «самофокусом»). Работа Эвы Каллахан и Сьюзен Херринг (2011) сравнила английские и польские статьи о 15 известных поляках и 15 известных американцах и нашла различия: английские статьи содержали больше личных подробностей и спорных эпизодов, польские больше внимания уделяли образованию; американские герои подавались позитивнее, а польские более уравновешенно. Например, в польской статье о режиссёре Кшиштофе Кесьлёвском опущены многие подробности его ранних трудностей.
Для нашей книги это важно: Википедия впервые позволила обычному человеку переключиться между версиями простой сменой языка. Но это ещё не решение. Каждое издание остаётся «своим», и чтобы сравнить их, нужно знать языки и самому построить сопоставление.
Парадокс изобилия
Вместе со снижением стоимости доступа возникла новая проблема. До интернета проблемой была нехватка информации: чтобы узнать альтернативную версию, её нужно было найти. После интернета проблемой стало изобилие: версий слишком много, и они противоречат друг другу.
Человек открывает статью на одном языке и читает одну версию, затем на другом и читает противоположную, затем на третьем и читает третью. Что дальше? Он оказывается перед горой противоречивых утверждений без инструмента, чтобы их сопоставить. Самостоятельное сопоставление потребует времени, знания языков, умения оценивать источники и способности работать с противоречиями.
Здесь возникает парадокс, который мы называем парадоксом изобилия: интернет снизил стоимость доступа к информации, но не снизил стоимость её сопоставления. У части пользователей изобилие превращается не в понимание, а в выбор той версии, которая подтверждает уже сложившиеся убеждения. Тогда вместо одной большой монополии возникает множество малых: каждый живёт в своём информационном пузыре, и этот пузырь он выбрал сам. (Масштаб эффекта «эхо-камер» в науке обсуждается; мы не опираемся на него как на доказанный факт, а используем как описание риска.)
Языковой барьер как исторический барьер
Есть и ещё один барьер, который интернет не решил, а скорее обнажил: язык. Язык – не просто средство передачи информации, а рамка восприятия: он несёт в себе категории и оценки.
Простыми словами. Фрейм (рамка). Способ подачи события, при котором одни его стороны выдвинуты вперёд, а другие остаются в тени, и вместе с тем подсказана оценка. Одно и то же событие можно подать как «защиту» или как «нападение», как «освобождение» или как «аннексию». Факты те же, но смысл меняется.
Например, события 2014 года в Украине в русском языке часто называют «крымской весной» и «защитой русскоязычного населения»; в украинском – «аннексией Крыма» и «оккупацией»; в западной прессе – «российской агрессией» и «нарушением международного права». Три языка, три рамки. Автоматический перевод не снимает различий, потому что переводит не только слова, но и целые системы значений. (Исследования показывают, что даже модели ИИ воспроизводят такие различия, о чём мы подробно поговорим в главе 8.)
Мост к новому посреднику
Интернет вызвал первую трещину в нарративной монополии: он снизил стоимость доступа к альтернативной информации и сделал видимыми разные версии истории. Но он не решил проблему полностью. Доступ к информации не равен её пониманию. Человек получил тысячи источников, но не получил инструмента, который помогал бы их сопоставлять и понимать, почему они различаются, какие факты подтверждаются независимо, а где подлинные разногласия.
Технология, способная снизить не стоимость доступа, а стоимость интеллектуального сравнения, появилась лишь в 2020-х годах. Это генеративный искусственный интеллект. О том, чем он отличается от поисковика и от всего, что было раньше, расскажет Часть III.
Коротко
- Интернет снизил стоимость доступа к информации, но не стоимость её сопоставления.
- Стоимость сопоставления складывается из языка, поиска источников, понимания контекста и общественного давления.
- Языковые версии Википедии отражают свою культурную среду; сравнивать их нужно самому.
- Изобилие может обернуться не пониманием, а новым выбором «своей» версии.
Часть III. ГЕНЕРАТИВНЫЙ ИИ: ОТ ПОИСКА К ДИАЛОГУ
Глава 7. От поиска к вопросу: ИИ как посредник
«Ибо вопрошание есть благочестие мышления».
Мартин Хайдеггер, «Вопрос о технике» (опубл. 1954; пер. наш)
Иллюстрация. Представим молодого историка, который в 1995 году пишет диссертацию о Балканских войнах начала XX века. Он приходит в библиотеку к девяти утра. Берёт карточку из каталога, идёт к полке, открывает тяжёлую книгу на сербском, читает страницу, переписывает цитату в тетрадь. Затем берёт следующую карточку, идёт к другой полке, открывает немецкий сборник документов, ищет нужное место по указателю, сравнивает с сербской версией, делает пометку на полях. К вечеру у него двенадцать страниц заметок, три противоречия между источниками и одно неразрешённое расхождение в датах. Он профессионал: знает языки, умеет работать с архивами, понимает контекст. Но его работа мучительно медленна.
Иллюстрация. А теперь представим студента-первокурсника в 2025 году, который никогда не учился на историка. Сидя в кафе с телефоном, он пишет: «Расскажи о Балканских войнах 1912–1913 годов. Как они описываются в сербской, болгарской, греческой, турецкой и западноевропейской историографии? Где версии совпадают, а где расходятся?» Через десять секунд он получает связный ответ: перечень ключевых событий, различия в акцентах между традициями, совпадения (даты сражений, итоги), расхождения (причины, распределение ответственности, оценка последствий), ссылки на источники. Студент не знает ни сербского, ни турецкого и не бывал в архивах.
Оговорка сразу, а не в конце: так выглядит возможный ответ. Насколько он надёжен, какие в нём смещения и ошибки, мы разберём в следующей главе. Но сам сдвиг очевиден: то, с чего профессионал начинал месяцы работы, теперь начинается с одного вопроса. Это не просто ускорение, а качественное изменение способа, которым человек взаимодействует с историческим знанием.
В главе 6 мы показали, что интернет снизил стоимость доступа к информации, но не стоимость её сопоставления. Человек получил тысячи источников, но по-прежнему сам должен был их находить, читать, переводить, сводить и проверять. В промежутке между 2022 и 2026 годами произошло нечто, что мы ещё не до конца осознали: массово появился диалоговый искусственный интеллект. Он превратил поиск в вопрос, ссылку в синтез, библиотеку в собеседника.
Логика поисковой системы
Чтобы понять масштаб сдвига, вспомним, как работает поисковик. Он, по сути, гигантский указатель: сопоставляет запрос с ключевыми словами, ссылками и популярностью страниц и выдаёт список ссылок. Он говорит: «Вот страницы, где, вероятно, есть то, что ты ищешь. Разбирайся сам». В своё время это было революцией: обычный человек получил возможность найти почти что угодно.
Но у поисковика есть принципиальное ограничение: он не синтезирует. Он найдёт десять статей о Балканских войнах (три сербские, две болгарские, одну турецкую, одну греческую, три западные), но не скажет: «Вот где они совпадают, вот где расходятся и вот почему». Пользователь должен сам открыть каждую ссылку, перевести, прочитать, понять контекст, выделить главное, сравнить.
Это затраты, которые мы назовём когнитивной стоимостью синтеза.
Простыми словами. Когнитивная стоимость синтеза. Усилия, которые нужно потратить, чтобы из набора разрозненных источников собрать цельный и сравнительный ответ: прочитать, понять, сопоставить, выделить главное. Поисковик снижает стоимость нахождения источников, но стоимость осмысления остаётся на читателе.
Эта стоимость и объясняет, почему информационное изобилие нередко приводило не к пониманию, а к растерянности или к выбору одной версии, подтверждающей уже сложившиеся убеждения.
Логика диалогового ИИ
Диалоговый ИИ устроен иначе. Когда пользователь задаёт вопрос ChatGPT, Claude, Gemini или другой модели, он получает не список ссылок, а ответ. Модель не просто нашла документы: она (в том особом смысле, в каком это делает языковая модель) извлекла содержание, сопоставила, структурировала и изложила связным текстом на языке пользователя. Мы подробно разберём, как именно это происходит и в чём границы такого «чтения», в главах 10–12.
Это переход от «вот где это написано» к «вот что там написано». От Search к Ask: от поиска к вопросу, от ссылки к синтезу.
Образно это похоже на переход от пешего путешествия к поезду. Расстояние то же, способ его преодоления другой. Историк 1995 года перемещался по пространству библиотеки, пользователь интернета 2005 года перемещался по вкладкам браузера, а пользователь диалогового ИИ задаёт вопрос и получает уже собранный синтез.
Важно, что это изменение касается не только удобства. Когда человек вводит поисковый запрос, он указывает направление: набор ключевых слов. Когда он задаёт вопрос, он формулирует мысль, потребность в знании. Он может уточнить, попросить объяснить, засомневаться, потребовать доказательств, попросить сравнить. Из пассивного получателя ссылок он становится участником диалога.
Что меняется в стоимости сопоставления
Теперь можно уточнить, что именно изменилось в понятии, которое мы ввели в главе 6. Стоимость сопоставления нарративов складывалась из нескольких видов затрат: языковых, поисковых, контекстных и социальных. Интернет снизил поисковые и частично языковые затраты. Диалоговый ИИ бьёт по самому тяжёлому звену: сборке сравнительной картины. Прежде это была работа на недели и месяцы, требовавшая знания нескольких языков и доступа к специальным библиотекам; теперь она начинается с одного вопроса на родном языке.
Именно высокая стоимость сопоставления была главным союзником нарративной монополии. Пока на то, чтобы узнать альтернативную версию, нужны были годы, человек оставался внутри доминирующего нарратива: не потому, что он глуп или «зомбирован», а потому, что у него не было ресурсов выйти за его пределы. Когда стоимость падает на порядки, монополия начинает давать трещины. Подчеркнём: речь идёт о потенциале, а не о гарантии. Результат зависит от того, насколько ответ надёжен и как устроен, и об этом пойдёт речь дальше.
От одного голоса к хору
Есть ещё один аспект сдвига. Поисковик оставлял пользователя наедине с каждым источником: он открывал сербскую статью, слышал один голос, открывал турецкую, слышал другой. Но эти голоса не разговаривали друг с другом: они существовали в разных вкладках, окнах и моментах времени. Диалоговый ИИ потенциально собирает голоса в одном ответе. Пользователь получает не просто набор ссылок, а разговор нарративов: где они совпадают, где расходятся, где молчат, где спорят.
Раньше услышать разные голоса об одном событии можно было, только собрав учёных за круглым столом или издав сборник с разными точками зрения. Теперь это может сделать один человек с телефоном. Даже если такой хор несовершенен и искажён алгоритмическими смещениями, это нечто, чего человечество раньше не видело.
AI-mediated history: история, опосредованная ИИ
Когда человек получает историческое знание через ИИ, происходит нечто принципиально новое. ИИ не просто передаёт информацию: он становится посредником между массивом человеческих свидетельств о прошлом и сознанием пользователя. Мы называем это AI-mediated history (история, опосредованная искусственным интеллектом).
Раньше человек получал историю через учителя (сам продукт определённой национальной традиции), учебник (написанный в определённой стране для определённой аудитории), книгу (созданную в определённом культурном контексте), библиотеку (собранную по определённым критериям) и поисковую систему (выдающую ссылки, но не синтез). Каждый из этих посредников был, как правило, односторонним: учитель рассказывал свою версию, учебник излагал свой нарратив.
ИИ потенциально работает иначе: он способен предъявить несколько версий сразу, показать, где они совпадают, а где расходятся, указать, на каких источниках основана каждая, объяснить, как одно и то же событие называют и оценивают в разных языковых традициях. Человек, не знающий ни одного из этих языков, начинает видеть, как сам язык формирует восприятие события.
Простыми словами. Эпистемический посредник. Тот, кто стоит между человеком и знанием и тем самым решает, что человек увидит, а что нет: учитель, редактор, библиотекарь, журналист, поисковая система. ИИ – новый тип такого посредника.
Раньше эпистемическими посредниками были люди и институты, и у каждого были свои границы и интересы. ИИ – посредник иного типа: не человек и не институт, а алгоритм. Это обоюдоострое изменение. С одной стороны, ИИ потенциально способен быть более всеобъемлющим, чем любой человеческий посредник: он может одновременно работать с десятками языков, сотнями нарративов и тысячами источников. С другой стороны, он наследует предубеждения своих обучающих данных, может воспроизводить культурные, языковые и идеологические смещения, усиливать одни нарративы и замалчивать другие.
Что на самом деле даёт ИИ
Что именно получает человек от такого посредника? Истину? Нет: как мы увидим в главе 8, ИИ не является нейтральным носителем истины. Знание? Не совсем: знание требует понимания, проверки и интеграции, а ИИ может дать лишь синтез, который ещё предстоит осмыслить.
Наиболее точное слово, на наш взгляд, – видимость. ИИ делает видимым то, что раньше было невидимым: разные версии истории, структуру разногласий, источники каждой позиции, сам факт существования альтернатив. Нарративная монополия держалась не на том, что люди не хотели знать правду, а на том, что альтернативы были невидимы. Когда они становятся видимыми, монополия начинает давать трещины.
Это меняет и позицию самого человека. Раньше он мог думать: «Вот как было на самом деле». Теперь он может подумать: «Вот как это видят у нас, а вот как у них, и вот где они расходятся». Это переход от монолога к карте версий, от нарратива, воспринимаемого как единственно возможный, к нарративу, который можно рассматривать как один из нескольких. Но это возможность, а не автоматический результат: нужны и вопросы, и желание им следовать.
Отсюда следует рабочий принцип, который мы разовьём позже: ИИ здесь – посредник, а не оракул. Он не должен решать за пользователя, какая версия «правильная»; он должен показывать, как устроено разногласие.
Мост: может ли посредник быть предвзятым
Но здесь возникает вопрос, который мы должны задать честно. Если ИИ может сделать альтернативы видимыми, то может ли он сделать видимыми и ложные альтернативы? Если он может показать структуру разногласий, то может ли он её исказить? Если он может быть посредником, то может ли он быть предвзятым посредником? Об этом следующая глава.
Коротко
- Поисковик снижает стоимость нахождения источников, но не стоимость их осмысления; диалоговый ИИ бьёт именно по этому звену – по когнитивной стоимости синтеза.
- AI-mediated history – история, в которой между человеком и свидетельствами о прошлом стоит алгоритмический посредник, потенциально способный предъявить несколько перспектив сразу.
- Это обоюдоострое изменение: ИИ может быть всеобъемлющим, но наследует смещения своих данных.
- Главное, что даёт ИИ, – не истина и не знание, а видимость альтернатив.
Глава 8. Миф о нейтральности
«Машина не лжёт. Но она может повторять ложь, которую слышала от людей,
с такой уверенностью, что эта ложь становится неотличимой от истины».
Из бесед автора с ИИ
Как реагирует языковая модель, если задать ей вопрос об одном и том же историческом событии на разных языках? Исследователь К. Папаиоану (C. Papaioannou) проверил это на материале Малоазийской катастрофы 1922 года, поражения греческой армии в Анатолии, после которого более миллиона греков стали беженцами. Он сравнивал историческое повествование, которое большие языковые модели строят в ответ на запросы на греческом и на английском, и нашёл между ними структурное расхождение. Для описания этого эффекта он ввёл понятие алгоритмического отражения (algorithmic mirroring): склонность модели подстраивать свои ответы под доминирующие научные сообщества и историографические конвенции того языка, на котором задан вопрос. Автор сам отмечает ограничение: исследование опирается на одно, хотя и показательное, спорное событие.
Простыми словами. Алгоритмическое отражение. Модель не «знает» одну версию события. Она воспроизводит то, как об этом событии привычно пишут на языке вопроса. Спросили по-гречески: ответ ближе к греческой традиции. Спросили по-английски: к англоязычной.
В предыдущих главах мы показали, как генеративный ИИ превращает поиск в вопрос и потенциально снижает стоимость сопоставления нарративов. Теперь необходим важный шаг: разрушить миф о нейтральности ИИ. Если мы построим концепцию на предположении, что ИИ – нейтральный носитель исторической истины, она рухнет при первом столкновении с реальностью. А реальность оказалась сложной.
Языковые смещения: один вопрос, разные истории
Самое масштабное на сегодня исследование такого рода опубликовали в июне 2026 года (пока как препринт) Уильям Гуэй и соавторы. Они проверили одиннадцать широко используемых языковых моделей на 21 спорном вопросе об авторстве изобретений и открытий, на 12 языках, и проанализировали 75 896 ответов. Вопросы вроде: кто изобрёл радио, Попов или Маркони? Кому принадлежит телефон, Беллу или Меуччи? Кто изобрёл книгопечатание подвижными литерами, Би Шэн или Гутенберг?
Результат оказался систематическим. Язык запроса смещает то, какой претендент оказывается на виду: запросы на русском чаще выводят на первый план Попова, на китайском – Би Шэна, на португальском – Сантос-Дюмона. При этом доминирующие англоязычные фигуры остаются стабильно видимыми на всех языках: их модели называют почти независимо от того, как задан вопрос. Модели нередко признают, что спор существует, но какую сторону они выдвигают вперёд, зависит от языка. Эти закономерности сохраняются после поправки на длину ответа, различия между моделями, известность и степень национального увековечивания фигур.
Авторы трактуют большие языковые модели как распределённые системы культурной памяти: язык определяет, какие истории становятся видимыми, и это даёт вычислительную форму «банального национализма» (так называют повседневное, незаметное воспроизведение национального образа мира). Для нашей книги вывод прямой: когда человек задаёт вопрос ИИ на родном языке, он получает не «объективную историю», а историю, отфильтрованную через культурную призму этого языка. И это не ошибка, а следствие того, как устроены модели.
(Близкие результаты даёт аудит пяти моделей на вопросах об отрицании массовых преступлений: холокост, голодомор, геноцид в Камбодже и в Руанде, на английском и на языке, связанном с каждым случаем. Авторы связывают расхождения с тем, сколько материала по теме есть в обучающих данных, и предупреждают, что неосторожное использование может усиливать отрицание.)
Культурная асимметрия: чья история «важнее»
Языковые смещения – лишь часть картины. Историк Келси Райс (Berry College) поручила студентам написать с помощью ChatGPT эссе по всемирной истории, и в 2025 году опубликовала анализ 57 таких эссе, созданных весной 2023 года. Данные показывают сильную европоцентричную и англоцентричную предвзятость: европейская история получает несоизмеримо больше места, чем неевропейская, и по объёму материала, и по разнообразию примеров. Это объясняется тем, что модель обучена на материалах, где такой перекос уже есть. Автор делает и практический вывод: студентов нужно учить видеть пределы возможностей ИИ в производстве знания.
Здесь возникает вопрос для нашей книги. Если ИИ воспроизводит культурную асимметрию, то может ли он разрушать нарративную монополию? Или он лишь создаёт новую, глобальную и англоцентричную?
Исторический ревизионизм: когда модель поддаётся
Есть и более тревожный аспект. Группа под руководством Франческо Орту (Ortu et al., 2026) создала набор данных HistoricalMisinfo: 500 спорных исторических событий из 45 стран, к каждому из которых приложены фактическая версия и документированная ревизионистская версия. Для каждого события использовано 11 сценариев запроса (вопрос, фрагмент учебника, пост в соцсети, справка для политиков и др.), всего 5500 запросов. Работа принята на конференцию EMNLP 2026.
Результат двоякий. При нейтральных запросах модели в среднем были ближе к фактическим версиям. Но когда пользователь прямо просил ревизионистскую интерпретацию, у всех протестированных моделей резко росла доля нефактических ответов: сопротивление давлению пользователя оказалось ограниченным. Ревизионизма больше в коротких и риторических форматах (посты, музейные таблички, аргументы в споре). Главный механизм сбоя авторы называют санитаризацией и умолчанием: модель сохраняет беглый и авторитетный тон, смягчая или убирая неудобные факты. Это ровно то «заглушение прошлого», о котором шла речь в главе 1, только в алгоритмической форме. У исследования есть и ограничения, которые признают сами авторы: набор составлен авторами без прямого участия профессиональных историков, а оценка ответов выполнялась другой моделью.
Фрейминг: как формулировка меняет оценку
Есть ещё один уровень. Важно не только то, что модель говорит, но и как. В исследовании, опубликованном в 2026 году в PNAS Nexus (Shu, Karell, Okura, Davidson), 1912 американских участников читали короткие справки о двух событиях XX века (Сиэтлская всеобщая стачка 1919 года и студенческие протесты Фронта освобождения третьего мира 1968 года). Часть читала статьи Википедии, часть – справки, написанные GPT-4o по нейтральному запросу, часть – справки с заданным либеральным или консервативным фреймом. Все справки были фактически точными. Различалась только расстановка акцентов, тон и подбор терминов (напомним, что фрейм – это способ подачи, при котором одни стороны события выдвинуты вперёд, а другие остаются в тени; мы ввели понятие в главе 6).
Выяснилось, что и справки по умолчанию, и справки с либеральным фреймом смещали мнения читателей в либеральную сторону по сравнению с Википедией; справки с консервативным фреймом смещали мнения в консервативную сторону, главным образом у тех, кто и так придерживался консервативных взглядов. Сдвиги были небольшими (в пятибалльной шкале, например, 3,47 у читателей Википедии против 3,57 у читателей нейтральной справки GPT-4o и 3,67 у читателей справки с либеральным фреймом), и тестировались лишь два события на американской выборке. Но суть в другом: способ подачи изменяет оценки читателей даже при верных фактах. Это значит, что ИИ не просто передаёт информацию, он формирует восприятие.
Ошибки и «галлюцинации»
Простыми словами. Галлюцинация. Правдоподобное, но неверное утверждение, которое модель выдаёт с той же уверенностью, что и верное: несуществующая цитата, выдуманный документ, неверная дата.
Историк Виктор Вернер (Университет Адама Мицкевича в Познани) в 2026 году провёл пилотное исследование: четыре конфигурации языковых моделей отвечали на одни и те же вопросы из польского школьного учебника истории. Он описал случай «ошибки опорного факта» (hinge-fact failure): в одном из ответов система с подключённой базой знаний (RAG) в ответе о сталинском планировании подставила 1792 год вместо 1927-го, при этом повествование вокруг осталось связным: от НЭПа к планированию и последствиям. Исследователь делает вывод: «обоснованность» ответа источниками может создавать ауру авторитетности без гарантии фактической верности. Особенно опасно это для читателей без исторической подготовки: они не заметят одну ошибку внутри убедительного рассказа.
Фабио Де Нинно и Микеле Лакриола (2025, Journal of Modern Italian Studies) задали ChatGPT (GPT-3.5, GPT-4, GPT-4o) 84 открытых вопроса об итальянском фашизме и проанализировали 252 ответа. По пересказу их результатов, главной проблемой оказались не столько фактические ошибки, сколько двусмысленные или вводящие в заблуждение интерпретации, которые трудно заметить без профессиональной подготовки. Авторы отмечали, что модель плохо держит хронологию и периодизацию.
Данные не из объективного архива
Но, возможно, самая глубокая проблема не в самих моделях, а в том, на чём они учатся. Анна Фока и соавторы (Уппсальский университет, 2025) описали «петлю смещений» (bias loop): исторические и культурные коллекции (архивы, музейные фонды, оцифрованные собрания) сами содержат систематические искажения, которые переходят в системы ИИ и усиливаются в них. ИИ получает историю не из некоего «объективного архива», а из уже сложившегося информационного ландшафта со всеми его пробелами, перекосами и умолчаниями. Здесь снова возвращается Труйо: отбор, о котором мы говорили в главе 1, происходит до того, как данные попадают в модель, и модель не устраняет его, а воспроизводит.
Что это значит для нашей концепции
Мы построили концепцию, в которой ИИ потенциально может разрушать нарративную монополию, делать видимыми альтернативные версии и снижать стоимость сопоставления. Но если ИИ воспроизводит языковые, культурные и идеологические смещения, поддаётся ревизионизму, влияет на мнения своим фреймингом, галлюцинирует и наследует искажения данных, то вся конструкция оказывается под угрозой. Если ИИ не нейтрален, он может не разрушать одну монополию, а создавать другую: воспроизводить англоцентричную версию вместо плюрализма, усиливать пропаганду вместо её разоблачения, манипулировать не хуже традиционных СМИ.
Многие исследователи на этом основании делают вывод: ИИ слишком ненадёжен, чтобы быть инструментом исторического знания. Мы не останавливаемся на этом выводе, потому что есть другой путь, но сначала нужно честно оценить, что именно доказано, а что нет.
Что можно и чего нельзя утверждать
Исследования, на которые мы опираемся, имеют общие ограничения. Они проверяют конкретные версии моделей (GPT-3.5, GPT-4, GPT-4o и другие, 2023–2025 годов), а модели быстро меняются. Часть работ пока препринты. Выборки и наборы событий невелики или подобраны исследователями, а оценка нередко выполняется другой моделью. Эксперименты на мнениях читателей показывают небольшие сдвиги на ограниченной выборке. Поэтому правильный вывод не «ИИ искажает историю», а более скромный и более полезный: нейтральность ИИ нельзя принимать как данность, и риски искажения реальны и измеримы. Это не приговор технологии, а карта рисков, по которой её можно проектировать.
От нейтральности к прозрачности
Ключ к решению в следующем. Нам не нужна абсолютная нейтральность ИИ; она, вероятно, и невозможна. Любая система, обученная на человеческих данных, наследует человеческие предубеждения, а любой алгоритм, синтезирующий информацию, делает выбор: что включить, что исключить, какими словами сказать. Нам нужна другая вещь: не нейтральность, а прозрачность, то есть способность системы показывать, что существуют разные версии, чем они различаются, на каких источниках основаны и с какой уверенностью. Что это значит конкретно и почему это сильнее нейтральности, разберём в следующей главе.
Коротко
- Языковые модели отражают язык вопроса: один и тот же вопрос на разных языках выдвигает на первый план разных претендентов (Гуэй и соавторы, 2026; Папаиоану).
- Модели воспроизводят европоцентричную асимметрию своих данных (Райс, 2025; Фока и соавторы, 2025).
- Под давлением пользователя они могут поддаваться ревизионизму; при нейтральных запросах точнее (Орту и соавторы, 2026).
- Способ подачи меняет оценки читателей даже при верных фактах (Шу и соавторы, 2026); отдельная ошибка может прятаться в связном рассказе (Вернер, 2026).
- Правильный вывод: нейтральность ИИ не данность, а риск, и нужен принцип прозрачности (глава 9).
Глава 9. Сравнительная прозрачность
«Истина не находится в середине между ложью и ложью.
Истина находится в видимости структуры разногласий».
Из бесед автора с ИИ
Иллюстрация. Представим учителя истории в небольшом городке на границе Франции и Германии, 1927 год. Он просит учеников, чьи семьи помнят обе стороны недавней войны, написать сочинение на тему «Почему началась война 1914 года?». Дети французов-ветеранов пишут о германской агрессии и вторжении в Бельгию. Дети немцев-ветеранов пишут о русской мобилизации, французском реванше и необходимости защитить отечество от окружения. А сын французской матери и немецкого отца пишет иначе: «Папа говорит одно, мама говорит другое. И оба правы, каждый со своей стороны. Но если посмотреть на все документы, получается, что никто не хотел войны, но все боялись показаться слабыми». Ребёнок не выбрал сторону. Он показал структуру спора.
Именно это, а не выбор одной истины, и есть то, что мы назовём сравнительной прозрачностью.
В предыдущей главе мы показали, что нейтральность ИИ нельзя принимать как данность. Теперь мы можем сказать, чем её заменить.
Нейтральность и прозрачность
У слова «нейтральность» два смысла, и оба проблематичны для истории.
Нейтральность-оракул: система якобы знает, какая версия истинна, и излагает её без искажений. Мы видели, что это недостижимо: любая версия несёт в себе язык, культуру и выбор того, что включить.
Нейтральность-равенство: система уравнивает все версии, чтобы никого не обидеть. Это путь в релятивизм, о котором мы будем говорить в главе 22: отрицание хорошо подтверждённого факта не становится «ещё одной точкой зрения».
У людей есть более зрелый вариант нейтральности, и полезно взглянуть на него. Википедия формулирует свою политику «нейтральной точки зрения» (NPOV) так: статья должна представлять справедливо, пропорционально и, насколько возможно, без редакторской предвзятости все значимые точки зрения, опубликованные в надёжных источниках, в той пропорции, в какой они в этих источниках представлены. И сама политика уточняет: нейтральная точка зрения – это точка зрения, а не отсутствие точек зрения. Это уже не оракул и не равенство, а процедура.
Но у процедуры есть известный изъян, который мы уже наблюдали в главах 6 и 8: «пропорция в источниках» зависит от того, какие источники существуют и на каком языке. Если англоязычных публикаций больше, пропорция будет англоцентричной. Сравнительная прозрачность добавляет к процедуре то, чего ей не хватает: она делает видимой саму эту зависимость.
Что такое сравнительная прозрачность
Сравнительная прозрачность (comparative transparency) – архитектурный принцип ИИ-системы, при котором она не выбирает «одну правильную» версию исторического рассказа, а показывает пользователю его устройство:
- что является установленным фактом (подтверждается независимыми источниками);
- что является интерпретацией (разные историки видят это по-разному);
- где существуют реальные разногласия и на чём они основаны;
- какие источники поддерживают разные версии;
- какова степень уверенности по каждому утверждению;
- где есть научный консенсус, а где его нет.
Это не нейтральность, а честность. Это не устранение предубеждений, а их проявление. Это не создание единой истории, а карта разногласий.
Простыми словами. Нейтральный ответ говорит: «Вот что было». Прозрачный ответ говорит: «Вот что известно наверняка, вот в чём историки расходятся, вот почему, вот на чём каждая версия стоит, и вот насколько мы уверены. Решай сам».
Как это выглядит на примере
Возьмём вопрос, на который разные страны отвечают по-разному: «Кто победил во Второй мировой войне?»
Иллюстрация: так мог бы выглядеть прозрачный ответ. Цифры взяты из общедоступных оценок и приведены как оценки.
Установленные факты. Война в Европе закончилась капитуляцией Германии в мае 1945 года, на Дальнем Востоке – капитуляцией Японии в августе–сентябре 1945 года. Победили государства антигитлеровской коалиции. Общее число погибших оценивается в 60–85 миллионов человек.
Версии, как они формулируются в разных традициях.
- Российская: решающую тяжесть войны на суше вынес СССР; по данным российского правительства, потери в границах послевоенного СССР составили около 26,6 миллиона человек, значительная часть из них гражданские. Ключевые сражения: Москва, Сталинград, Курск, Берлин.
- Американская: США обеспечили промышленную мощь коалиции (ленд-лиз: около 50 миллиардов долларов, из них около 11 миллиардов СССР), открыли Западный фронт в Нормандии в 1944 году, провели войну на Тихом океане.
- Британская: Великобритания и Содружество продолжали сражаться после падения Франции в 1940 году; Битва за Британию, битва за Атлантику, дешифровка немецких кодов.
- Китайская: Китай сопротивлялся Японии дольше других участников коалиции; КНР оценивает свои потери примерно в 20 миллионов человек. (О том, как менялось даже начало отсчёта этой войны в китайских учебниках, мы говорили в главе 4.)
В чём именно расходятся. Вопрос «кто победил?» зависит от критерия: число погибших, масштаб боёв на суше, промышленное производство, дипломатия, Тихий океан. Относительный вклад зависит от того, что считать главным. По одной из распространённых оценок, Красная армия нанесла около 70% боевых потерь вермахта; одновременно ленд-лиз по ряду поставок (транспорт, продовольствие, рельсы) был для СССР существенным, и историки спорят, насколько решающим.
Источники и уверенность. Факт победы коалиции: очень высокая. Масштаб потерь: высокая, но оценки расходятся (например, оценки для СССР и Китая пересматривались). Относительный вклад: низкая, потому что зависит от выбранного критерия и от исторических допущений.
Прозрачный ответ не говорит «все правы» и не выбирает победителя. Он показывает, почему вопрос так звучит у одних и иначе у других.
Почему это сильнее нейтральности
Во-первых, прозрачность признаёт реальность. Исторические нарративы действительно различаются; это не ошибка, а факт о том, как общества помнят прошлое. Оракул скрывает это, прозрачность показывает.
Во-вторых, она уважает пользователя: переходит от патернализма («я знаю, как правильно») к интеллектуальной автономии («вот структура спора, разберитесь сами»).
В-третьих, она делает видимым, как производится история: человек, видящий, на каких источниках стоит каждая версия, перестаёт воспринимать любую из них как абсолютную истину.
В-четвёртых, она повышает стоимость манипуляции. Человек, видящий только одну версию, может принять её без размышления. Человек, видящий структуру разногласий, задаёт вопросы: почему версии расходятся, на чём они основаны, кому выгодна именно эта подача. Подробно об этом механизме мы поговорим в главе 16.
Границы идеи
Было бы нечестно остановиться на достоинствах. Сравнительная прозрачность не снимает трёх проблем.
Кто решает, что «значимо»? Любой отбор «значимых» точек зрения повторяет проблему пропорции из NPOV: он зависит от доступных источников. Мы вернёмся к ней в главе 20.
Кто проверяет уверенность? Система может неверно оценить собственную уверенность и выдать «высокую» там, где она должна быть «низкой». Это связано с пределами языковой модели, о которых мы поговорим сейчас.
Прозрачность может стать оформлением. Структурированный ответ с подзаголовками «факты», «версии», «уверенность» тоже может быть неверным или односторонним. Прозрачность должна быть проверяемой: каждый пункт обязан быть связан с источником, который человек может открыть.
Конкретные архитектурные принципы (разделение факта и интерпретации, видимость источников, видимость разногласий, явная неопределённость, плюрализм без релятивизма) мы разберём в Части VIII.
Мост
Но здесь мы упираемся в вопрос, от которого зависит всё остальное. Может ли современная языковая модель обеспечить такую прозрачность? Чтобы ответить, нужно честно посмотреть на то, чего она не может. Об этом следующая глава.
Коротко
- Нейтральность в смысле оракула недостижима, а в смысле «все версии равны» ведёт к релятивизму.
- Сравнительная прозрачность показывает не «правильную версию», а устройство спора: факты, интерпретации, источники, расхождения, уверенность.
- Её главное преимущество: она честна, уважает автономию пользователя и повышает стоимость манипуляции.
- У идеи есть границы: отбор значимого, оценка уверенности и риск формальной прозрачности.
Часть IV. АРХИТЕКТУРА WORLD-MODEL AI (WmAI)
Три главы этой части отвечают на один вопрос: что должно измениться в самом устройстве искусственного интеллекта, чтобы он мог стать надёжным посредником между человеком и прошлым.
Глава 10. Пределы языковой модели
«Я знаю, что эта спичка зажжена. Но я не знаю,
почему я это знаю. И это – самое тревожное».
Из бесед автора с ИИ
Ян Лекун, один из создателей современного машинного обучения и лауреат премии Тьюринга, многократно повторял мысль, которая многим кажется обидной для нейросетей. В 2026 году на конференции Synapse India Conclave он сказал, что языковые модели умеют по существу одно: предсказывать слово за словом. Делают они это превосходно, но настоящим интеллектом, по его мнению, это не является.
Критики Лекуна отвечают, что он недооценивает достижения. Защитники говорят, что он видит главное: красивая речь и понимание мира – не одно и то же. Исследователи по-разному оценивают, где проходит граница, и этот спор не закончен.
Нам не нужно выбирать сторону. Для этой книги важен более узкий вопрос: может ли система, устроенная так, как устроена нынешняя языковая модель, быть надёжным посредником между человеком и исторической памятью? Речь идёт не о том, «умна» ли машина, а о том, что именно её устройство позволяет и что запрещает.
Простыми словами. Архитектура. Так называют устройство системы: из каких частей она состоит, что хранит, как перерабатывает информацию. Два здания из одного кирпича могут быть складом и больницей. Два ИИ, обученные на одних и тех же текстах, могут по-разному «думать», если устроены по-разному.
Оговорка. К базовой языковой модели сегодня подключают поиск в интернете, программы-калькуляторы, внешнюю память для заметок. Эти надстройки заметно улучшают ответы. Поэтому в этой главе описаны ограничения именно базового устройства, а не каждой конкретной программы. Главный тезис следующих глав: надстройки, подключённые снаружи, смягчают проблемы, но не меняют того, что модель не строит и не поддерживает внутри себя картину мира.
Что делает языковая модель на самом деле
Когда пользователь пишет вопрос ChatGPT, Claude, Gemini или другой подобной системе, происходит следующее.
- Текст разрезается на небольшие фрагменты – токены. Токен – это слово или часть слова.
- Каждый токен превращается в набор чисел. Эти числа взаимодействуют с огромной таблицей заранее настроенных коэффициентов – параметров. Их число измеряется миллиардами.
- На выходе система вычисляет, какое продолжение текста наиболее вероятно. Она выбирает один токен.
- Выбранный токен присоединяется к тексту, и вычисление повторяется для следующего токена. Так, шаг за шагом, складывается ответ.
Это похоже на работу очень опытного суфлёра, который знает, как обычно звучат любые тексты, и подсказывает следующее слово. Только суфлёр знает один спектакль, а модель знает практически всё, что написано в её обучающих данных, и умеет продолжать любой текст в его стиле.
Простыми словами. Обучение и параметры. Во время обучения модель читает огромные массивы текстов и миллиарды раз подправляет свои параметры так, чтобы лучше угадывать, как продолжается текст. После обучения параметры замораживаются. Всё, что модель «знает», записано в этих числах не в виде фактов, а в виде статистических привычек языка.
Эта картина – упрощение: внутри модели происходят сложные вычисления, и исследователи спорят, что именно эти вычисления представляют. Но на уровне устройства она точна. Модель не обращается к базе данных, не «вспоминает факт» из хранилища и не «рассуждает о мире» в том смысле, в каком мир присутствует в голове у человека. Она строит последовательность слов, которая лучше всего согласуется с тем, что она видела в обучении.
Из этого устройства следуют пять ограничений. Каждое из них важно для работы с историей.
Ограничение первое: нет устойчивого состояния знания
Человек-эксперт имеет устойчивое состояние знания о мире. Спросим инженера-экономиста утром: «Какая сейчас цена на сталь?» Вечером: «А как это связано с инфляцией?» Через неделю: «А что было с ценами на сталь в 2008 году?» Во всех трёх случаях он опирается на одну и ту же внутреннюю картину. Его знания о стали, деньгах, кризисах – не три отдельных файла, а связанные части единого целого. Если за эту неделю он узнал что-то новое, его ответы изменятся согласованно.
Языковая модель устроена иначе. На каждый вопрос она строит ответ заново из четырёх ингредиентов:
; текста вопроса;
; предыдущих реплик текущего диалога;
; параметров, настроенных при обучении;
; внешних инструментов, если они подключены (поиск, калькулятор).
Между разговорами у неё нет постоянно живущей картины мира, которая существует сама по себе. Внутри длинного диалога это иногда заметно: на пятый вопрос модель может незаметно для себя противоречить тому, что говорила на первый, потому что каждый ответ собирается заново, а не сверяется с единой моделью.
Это не значит, что модель «ничего не знает». Информация в параметрах есть. Но она организована как статистический узор языка, а не как структура отношений между объектами мира.
Ограничение второе: нет причинной структуры
Историк, когда думает о событии, видит не список фактов, а структуру причин: что из чего вытекало, что чему мешало, что было решающим, а что второстепенным.
Проверим это на примере.
Иллюстрация. Великий лондонский пожар 1666 года – событие хорошо изученное, поэтому на нём удобно показывать разницу между описанием причин и причинной моделью.
Пожар начался в ночь на 2 сентября 1666 года в пекарне на улице Пудинг-лейн и длился около четырёх дней. Выгорела большая часть старого города. Назовём факторы, которые обычно приводят в объяснениях: деревянные дома, стоящие вплотную; узкие улицы; сухое жаркое лето; сильный ветер; отсутствие организованной пожарной службы; медленные решения городских властей.
Языковая модель легко перечислит эти факторы и свяжет их в красивый связный рассказ. Но спросим иначе: «Что изменилось бы, если бы дома в центре были каменными, а улицы вдвое шире?» Человек, у которого в голове есть причинная модель, начинает рассуждать: каменная стена не горит, значит, огонь не переходит от дома к дому так быстро; широкая улица не даёт искре перелететь на другую сторону; значит, пожар локализуется, и, вероятно, потери окажутся в разы меньше. Практика подтвердила эту логику: после пожара парламент в 1667 году потребовал строить в Лондоне из кирпича и камня.
Модель, которая просто продолжает текст, напишет нечто правдоподобное. Но это будет текст, а не результат расчёта на модели, в которой «каменное» и «деревянное» действительно отличаются по свойствам. Различие становится видно, когда вопросов много и они всё менее привычные.
Простыми словами. Причинная модель. Это не список причин, а картина, в которой можно мысленно изменить одно условие и посмотреть, что изменится в остальном. Если такая картина есть, можно отвечать на вопросы «что было бы, если…». Если её нет, можно лишь пересказывать то, что обычно пишут о причинах.
Ограничение третье: галлюцинации как следствие отсутствия проверки
Галлюцинацией называют ситуацию, когда модель уверенно утверждает то, чего нет: несуществующую цитату, документ, событие. Причина не в «обмане», а в устройстве. Модель оценивает, насколько фраза похожа на правдоподобный текст, а не насколько она согласуется с миром.
Самый опасный вариант галлюцинации – не откровенная выдумка, которую легко заметить, а одна ошибка внутри в остальном верного рассказа. Это явление в литературе называют hinge-fact failure, ошибкой «опорного факта». Мы разбирали его в гл. 8; здесь покажем, как оно выглядит.
Иллюстрация. Ответ модели придуман автором для примера.
Вопрос: «Как распространялся Великий лондонский пожар 1666 года?»
Ответ: «Пожар начался в ночь на 2 сентября в пекарне на Пудинг-лейн. Дома в центре Лондона были деревянными, улицы узкими, лето стояло сухим. Сильный западный ветер гнал огонь на восток, к Тауэру, и за четыре дня выгорела большая часть старого города».
Ответ читается гладко, и почти всё в нём верно. Но ветер был не западный, а восточный, и огонь шёл преимущественно на запад, к собору Святого Павла, а Тауэр уцелел. Человек, у которого в голове есть карта пожара и розы ветров, заметит несоответствие. Одному же тексту нечем поймать ошибку: фраза о «западном ветре» звучит как обычная фраза о пожарах.
Проверка, которая здесь нужна, – это сопоставление с другой областью знания (география, метеорология). Для такой проверки нужна не только языковая модель, но и модель мира, где утверждения связаны друг с другом.
Ограничение четвёртое: нет эпистемической структуры
Когда эксперт утверждает что-то, он обычно знает не только содержание утверждения, но и его статус: откуда он это знает, насколько уверен, что могло бы изменить его мнение, какие есть альтернативные версии.
Простыми словами. Эпистемический. От греческого слова «знание». Эпистемический – относящийся к вопросу «откуда мы знаем то, что знаем и насколько надёжно». Эпистемическая структура – это знание о знании: пометка о происхождении и надёжности, которая сопровождает каждое утверждение.
У базовой языковой модели такой пометки нет. Приведём пример.
Иллюстрация. Спросим модель: «Когда был основан Рим?» Типичный ответ: «Рим был основан в 753 году до н. э.» А затем спросим: «Где находится Рим?» Ответ: «На реке Тибр, в Италии». Оба ответа даны одним тоном и с одинаковой уверенностью.
Но положение двух утверждений очень разное. Расположение Рима – твёрдый факт. Дата 753 года до н. э. – это римское предание, закреплённое древними авторами; археологи видят постепенное складывание поселения и не склонны называть точный год. Эксперт скажет: «По традиции – 753 год до н. э.; как установленный факт это не подтверждается». Модель, у которой нет эпистемической структуры, различие не сделает.
В работе с историей это критично: история состоит из утверждений разной степени надёжности. Если сказать об установленном факте и о спорной гипотезе одним уверенным тоном, читатель получит ложное ощущение одинаковой прочности.
Ограничение пятое: нет реального обновления знания
Когда человек узнаёт что-то новое, его картина мира изменяется. Новый факт не складывается в отдельную папку: он включается в существующую структуру, может изменить связи между другими элементами и заставить пересмотреть старое. Этот процесс называют усвоением или ассимиляцией нового знания.
Базовая модель устроена так, что её параметры после обучения заморожены. Она может прочитать новый документ, если его положить ей в текущий разговор, и использовать его для ответа. Но это не перестройка знаний, а заметка на полях: когда разговор закончится, заметка исчезнет, а параметры останутся прежними. Внешняя память и поиск смягчают проблему: записи накапливаются, свежие данные подтягиваются. Но и здесь запись добавляется, а структура внутри модели не перестраивается.
Человеческий мозг делает иначе. Новое наблюдение, соединившись со старыми, реорганизует то, что мы думаем. Такую способность меняться под воздействием опыта называют пластичностью. О ней мы подробно поговорим в главе 12.
Сводка пяти ограничений
Таблица 2
Ограничение Что есть у эксперта-человека Чем это грозит при работе с историей
Нет устойчивого состояния знания единая картина мира, к которой возвращаются ответы одной темы могут противоречить друг другу
Нет причинной структуры можно спросить «что было бы, если…» и рассчитать рассказ звучит убедительно, но причины перепутаны или пропущены
Нет проверки на модель мира сопоставление утверждения с другими областями знания одна ошибка в центре правдоподобного рассказа остаётся незамеченной
Нет эпистемической структуры пометка «откуда знаю, насколько уверен» факт и гипотеза звучат одним тоном
Нет реального обновления новое знание перестраивает картину новое свидетельство может быть учтено только как заметка, не как перестройка
Почему это важно для исторической памяти
Подведём итог применительно к теме книги. Историческая память – область, где факты и интерпретации перемешаны, где у разных сторон разные версии, где ошибка в «опорном факте» может изменить весь смысл рассказа и где ставки высоки. Посредник в такой области должен:
; видеть причинные связи, а не только перечислять их;
; проверять утверждения сопоставлением с другими областями знания;
; показывать, насколько надёжно то, что он говорит;
; учитывать новые свидетельства так, чтобы картина менялась согласованно.
Базовая языковая модель по устройству не гарантирует ни одного из этих четырёх свойств. Это не значит, что она бесполезна: мы видели в предыдущих главах, как много она уже даёт человеку. Это значит, что следующий шаг требует иной архитектуры – не только больше данных и мощности, но и другого устройства знания. Какого именно, мы узнаем, если сначала поймём, чем вообще отличается знание от хранения информации.
Глава 11. Библиотека, база данных, модель мира
«Многознание уму не научает».
Гераклит, фрагмент B 40 (по Диогену Лаэртскому)
Иллюстрация. Сцена придумана автором.
Представим библиотекаря большой лондонской библиотеки XIX века, которому поручено разобрать коллекцию политических брошюр. Их десятки тысяч: каждая посвящена какому-то событию, спору, скандалу. Он замечает странную вещь. Возьмём две брошюры о хлебных бунтах 1816 года и положим рядом. Они не просто дополняют друг друга, они разговаривают друг с другом. Одна обвиняет толпу в варварстве, другая оправдывает голодных, третья винит спекулянтов, четвёртая – правительство.
Но пока брошюры лежат на разных полках, они просто бумага. Они ничего не объясняют. Библиотекарь мог бы записать в дневнике: «Библиотека – кладбище мнений. Чтобы они ожили, нужен кто-то, кто увидит связи между ними».
Этот «кто-то» – интеллект. Не тот, кто хранит информацию, а тот, кто строит из неё модель.
В главе 10 мы выяснили, чего не хватает базовой языковой модели. Теперь нужно понять, что такое знание, которое нам требуется. Для этого мы различим три способа, которыми информация может быть организована: библиотеку, базу данных и модель мира.
Стадия первая: библиотека – хранилище сообщений
Библиотека хранит сообщения: книги, документы, статьи, письма, газеты. Каждый элемент зафиксирован в определённой форме, его можно взять и прочитать.
Библиотека отвечает на вопрос «Что было сказано?». Она не отвечает на вопросы «почему это было сказано», «как это связано с тем», «что из этого правда» и «что произойдёт, если это неверно».
Размер значения не имеет. По античным свидетельствам, в Александрийской библиотеке были сотни тысяч свитков (точные цифры остаются предметом споров). Это было величайшее собрание знаний древнего мира, но само по себе оно знаний не производило: знание рождалось в головах тех, кто приходил читать. Современный интернет – тоже гигантская библиотека: триллионы страниц текста, изображений, видео. Но он ничего не понимает из того, что хранит.
В главе 10 мы описали, как работает языковая модель: она похожа на очень умного читателя в очень большой библиотеке, который быстро находит нужное и складывает из найденного связный ответ. Но каждый раз читатель идёт в библиотеку заново: картины, которая осталась бы у него в голове между визитами, нет.
Стадия вторая: база данных – хранилище связей
База данных хранит не просто сообщения, а структурированные записи и связи: А связано с Б; Б – причина В; В произошло после Г; документ Д опровергает документ Е.
Она отвечает на вопрос «Что с чем связано?». Это существенный шаг вперёд: информацию можно не только хранить, но и ориентироваться в ней. Например, спросить: «Покажи всё, что связано с этим событием» – и получить не стопку документов, а схему.
В истории база данных – это каталогизированные архивы с перекрёстными ссылками, таблицы дат и имён, графы связей между людьми и организациями, хронологии, геоинформационные системы.
Но у базы данных есть принципиальное ограничение: она знает «что», но не знает «почему». Это как карта дорог. Она показывает, какие города соединены. Но она не объясняет, почему дороги проложены именно так: что они идут вдоль рек, потому что реки были транспортными артериями; что города выросли на перекрёстках, потому что перекрёстки – места торговли; что часть дорог заброшена, потому что изменилась экономика. Для базы данных эти объяснения – просто дополнительные связи, но она не знает, что значит «из-за этого».
Стадия третья: модель мира – хранилище закономерностей
Модель мира – это не хранилище сообщений и не хранилище связей. Это структурированное представление реальности, в котором:
; А вызывает Б при условиях Х;
; Б ограничивает В;
; Г – частный случай Д;
; Е противоречит прежнему представлению Ж;
; новое наблюдение З повышает вероятность И.
Она отвечает на вопросы «Почему это происходит?», «Что будет, если изменится вот это?», «Как это связано со всем остальным?»
Библиотека говорит: «Вот миллион документов». База данных: «Вот структура связей между ними». Модель мира: «Вот моё текущее представление о том, как устроена реальность, из которой эти документы возникли».
Чтобы увидеть, как это работает, посмотрим на два примера.
Пример первый: гидроизоляция
Представим инженера-строителя, специалиста по гидроизоляции. К нему приходит заказчик: нужно защитить конструкцию от воды. Специалист не начинает с нуля. Он не идёт в библиотеку читать все книги о гидроизоляции и не ищет в базе данных все записи о воде и материалах. Он мгновенно собирает решение из своей модели.
В его модели – конструкция (тип, материал, возраст, состояние), вода (давление, состав, температура), материалы (свойства, совместимость, цена), технологии (как наносить, какие ограничения), климат (перепады температуры, циклы замораживания), нагрузки, бюджет заказчика, ожидаемый срок службы.
И все эти элементы связаны отношениями, а не лежат отдельными записями:
; если конструкция бетонная и вода давит с напором, нужна проникающая гидроизоляция;
; но если бетон старый и покрыт трещинами, проникающая не подойдёт – нужна мембрана;
; но если бюджет ограничен, можно инъектировать трещины, хотя долговечность будет ниже;
; а если климат с частым замерзанием и оттаиванием, материал должен быть морозостойким, и часть мембран выпадает.
Причём специалист часто не проговаривает цепочку: она сжата в его опыте, и он просто видит решение. Это и есть модель мира в действии. Не все книги о гидроизоляции и не все записи о материалах, а компактная, динамическая система отношений, из которой решение собирается под конкретную ситуацию.
Пример второй: Вселенная
Физик, когда думает о Вселенной, не держит в голове каталог всех объектов. Он держит модель с иерархией уровней: кварки образуют протоны и нейтроны, те – атомные ядра, ядра с электронами – атомы, атомы – молекулы и вещество, вещество собирается в звёзды, звёзды – в галактики, галактики – в скопления и нити крупномасштабной структуры.
И уровни связаны физическими механизмами: кварки держит вместе сильное взаимодействие, оно же связывает нуклоны в ядра; атомы держит электромагнитное взаимодействие; звёзды формируются под действием гравитации; крупномасштабная структура возникла из гравитационной неустойчивости в ранней Вселенной.
Знание «галактики образуют нити» не лежит отдельно от знания «гравитация действует между массами». Оно встроено в модель, и одно объясняет другое. Когда появляется новое наблюдение, например, неизвестный тип галактики или аномалия в распределении тёмной материи, физик не просто добавляет запись в каталог. Он проверяет, как факт вписывается в модель. Вписывается – модель укрепляется. Не вписывается – ставится вопрос о перестройке модели.
Простыми словами. Модель мира. Это набор «правил игры» плюс картина текущего положения вещей, которые позволяют объяснять, предсказывать и проверять. Каталог фактов можно листать. Модель можно применять: подставить новые условия и посмотреть, что получится.
Почему мозг выбрал модель, а не библиотеку
Возникает естественный вопрос: почему биологический интеллект устроен именно так? Почему он не накапливает записи, как библиотека?
Ответ – в цене. Мозг составляет около 2% массы тела, но потребляет около 20% его энергии. Эволюция не могла позволить себе орган, который просто хранит всё подряд. Выжили те, чей мозг научился сжимать опыт в закономерности и хранить закономерности вместо записей.
Чтобы пояснить механизм, возьмём простой пример. Если вы тысячу раз видели, что вода течёт вниз, вам не нужна тысяча отдельных воспоминаний. Достаточно одной связи: «вода течёт вниз».
Но однажды вы видите, что вода поднимается вверх по тонкой стеклянной трубке. Теперь появляется новая связь, и она не просто добавляется к старой, а уточняет её: «вода течёт вниз, но в очень узких каналах при смачиваемых стенках может подниматься». Затем вы узнаёте, что высота подъёма зависит от радиуса трубки: чем тоньше, тем выше. Ещё одна связь, ещё одно уточнение. Постепенно модель становится не набором фактов, а системой отношений между ними.
Эту операцию называют модельной компрессией: огромный объём наблюдений сжимается в компактную структуру причин и закономерностей. Мозг, конечно, не отказывается полностью от «записей»: он помнит и отдельные события. Но основная его работа – поддерживать и уточнять модель, а не копить архив.
Простыми словами. Модельная компрессия. Когда вы сжимаете файл в архив, ничего не теряется: из архива можно восстановить файл целиком. Когда мозг «сжимает» опыт в модель, часть деталей отбрасывается сознательно: сохраняется то, что нужно для объяснения и предсказания. Именно потому модель компактна и мощна. Обратная сторона: сжатие с потерями требует решения, что считать существенным. Об этом мы ещё поговорим, когда речь зайдёт о том, кто настраивает такое сжатие в искусственных системах (гл. 19).
Отсюда следует мысль, которая будет сопровождать нас дальше: настоящая единица знания – возможно, не факт, а изменение модели. Не «я узнал ещё один факт», а «после новой информации моя картина мира изменилась». Было: А приводит к Б. Пришёл новый источник: А приводит к В, а В приводит к Б. Теперь недостаточно запомнить В. Нужно перестроить причинную цепочку.
Два слоя: модель и доказательства
Из этого вытекает важное разделение. Если модель хранит не все документы, а своё текущее понимание, то откуда берётся доверие к этому пониманию? Ответ: из второго слоя.
Слой 1. Модель мира. Компактное текущее представление: объекты, связи, закономерности, неопределённости, противоречия.
Слой 2. Слой доказательств (Evidence Layer). Источники, документы, свидетельства, подтверждающие или опровергающие элементы модели.
Модель не обязана хранить все документы. Но должна уметь указать, на каких документах держится каждое её утверждение, и вернуться к ним для проверки. Когда появляется новый документ, модель не просто «получает ещё один текст». Она:
; проверяет, совместим ли документ с существующей картиной;
; если совместим, учитывает его и усиливает соответствующий участок;
; если противоречит, оценивает надёжность источника и при необходимости перестраивает часть модели;
; фиксирует противоречие там, где перестроить пока нельзя.
Это и есть усвоение нового знания.
Принцип модельной компрессии
Теперь можно сформулировать принцип точно.
Принцип модельной компрессии. Модель мира не воспроизводит информацию источников в полном объёме. Она сохраняет минимально достаточную структуру объектов, связей, закономерностей, неопределённостей, противоречий и причинных зависимостей, необходимую для моделирования мира, и при этом сохраняет возможность обращения к исходным свидетельствам для проверки.
Рассмотрим цифры. Представим десять тысяч источников, которые вместе составляют условные сто петабайт текстов, изображений и таблиц. Значительная часть этих данных:
; повторяет уже известное;
; описывает один и тот же объект разными словами;
; следует из уже известных закономерностей;
; отличается только деталями.
Поэтому модель вместо «Источник А сказал Х, источник Б сказал Х, источник В сказал Х…» хранит одну запись: «Х подтверждается множеством независимых источников (А, Б, В…)». А там, где источники противоречат друг другу, хранит не «все версии как равноправные факты», а само противоречие: «Y противоречит Z; источники расходятся; степень уверенности низкая». Итоговая модель может занимать на порядки меньше места, чем сумма её источников.
Почему «больше памяти» – не решение
Можно подумать: давайте дадим ИИ бесконечную долговременную память, пусть помнит все разговоры и документы; разве это не решит проблему?
Нет. Если просто добавить память, получится огромный архив разговоров и гигантская база данных, но не модель мира. Память решает вопрос «сколько хранить», а модель решает вопрос «как организовать хранимое так, чтобы из него можно было объяснять и предсказывать». Человеку для этого не нужна память, сопоставимая по объёму с тем, что он пережил. Ему нужна структура.
Три стадии в исторической памяти
Применим схему к теме книги.
Таблица 3
Библиотека База данных Модель мира
Что хранит сообщения связи между сообщениями закономерности и причины
Отвечает на вопрос что было сказано? что с чем связано? почему так было и что было бы, если…
Пример в истории архивные документы, мемуары, газеты, книги историков, кинохроника, карты, устные свидетельства каталогизированные архивы с перекрёстными ссылками, хронологии, графы связей людей и событий, таблицы, сопоставляющие версии сторон причинные связи между событиями; понимание того, как география влияет на экономику, экономика на политику, политика на войну; знание, где расхождения реальные, а где мнимые; способность встроить новый документ и перестроить картину
Чего не хватает не объясняет знает «что», но не «почему» может ошибаться и требует обращения к доказательствам
Различие между тремя стадиями – по сути, различие между архивом и интеллектом. Архив хранит свидетельства. Интеллект строит из них картину, которую можно проверить, уточнить и оспорить.
Мост к определению
Теперь у нас есть всё, чтобы дать определение: система, которая работает не как библиотека и не как база данных, а как модель мира. Это и есть World-Model AI, интеллект, моделирующий мир. К его устройству мы и переходим.
Глава 12. Что такое WmAI
«Интеллект – это не то, что система знает. Интеллект – это то,
как система меняет то, что она знает, когда сталкивается с новым».
Из бесед автора с ИИ
Иллюстрация. Сцена придумана автором; имён в ней нет, документальной точности она не претендует иметь.
Представим экзамен у физика-теоретика. Студент волнуется: он заучил формулы, даты открытий, биографии учёных. Профессор задаёт ему один вопрос:
«Вы инженер. К вам приходит заказчик: у него трубопровод через вечную мерзлоту, зимой температура падает до минус шестидесяти, летом поднимается до плюс тридцати. Труба стальная. Грунт пучинистый. Предложите решение».
Студент теряется. Он начинает перечислять: «Можно утеплить… можно взять специальные стали… можно проложить выше…» Профессор останавливает его:
«Вы перечисляете факты. А я спрашиваю, как вы думаете. В голове должна быть не библиотека ответов, а модель: грунт, вода, температура, расширение, давление, материал, нагрузка. Когда приходит задача, вы не вспоминаете ответ, вы собираете его из модели».
Эта сцена вымышлена, но она передаёт мысль, на которой держится вся глава: интеллект – не библиотека ответов, а модель, из которой ответы собираются.
В главе 11 мы прошли путь от библиотеки через базу данных к модели мира и увидели, что мозг выбрал именно модель. Теперь нужно дать определение искусственного интеллекта, который строится на том же принципе, и описать его свойства.
Определение
Мы называем такую систему World-Model AI (WmAI), интеллектом, моделирующим мир.
World-Model AI (WmAI) – система искусственного интеллекта, способная поддерживать непрерывно обновляемую структурированную модель реальности, включающую объекты, события, причинные связи, ограничения, вероятностные зависимости, альтернативные объяснения и происхождение соответствующего знания.
Разберём определение по частям.
; Непрерывно обновляемая. Модель не застывший снимок. Она живёт во времени и меняется под воздействием нового опыта.
; Структурированная. Это не груда фактов, а система отношений между ними.
; Модель реальности. Система не просто хранит сведения о мире, а поддерживает внутреннюю картину, с которой работает как с постоянно существующим устройством.
; Объекты, события, причинные связи, ограничения. Модель содержит не только «что есть», но и «что с чем связано», «что что вызывает», «что невозможно при данных условиях».
; Вероятностные зависимости. Модель знает не только «что происходит», но и «с какой вероятностью».
; Альтернативные объяснения. Система может одновременно держать несколько несовместимых объяснений одного явления и не выбирать одно автоматически.
; Происхождение знания. Модель знает не только «что известно», но и «откуда известно, насколько надёжно и что могло бы это изменить».
WmAI не «улучшенная языковая модель с доступом к поиску». Это другой тип системы: в центре её устройства стоит поддерживаемая картина мира, а язык – способ общения с людьми, а не основа знания.
Простыми словами. Языковая модель похожа на блестящего собеседника без собственных записей: каждый раз он вспоминает всё заново. WmAI – на специалиста с рабочим кабинетом: у него есть карта, документы и устоявшаяся картина дела, которую он дополняет по ходу работы.
Свойство первое: непрерывная обновляемость
Когда в языковую модель приходит новый запрос, она строит ответ из параметров и текущего контекста. После разговора ничего в ней не меняется (ограничение пятое из главы 10).
В WmAI новая информация не просто добавляется в контекст, а встраивается в модель. Если она противоречит тому, что система знала, модель должна измениться. Так работает человек-эксперт. Когда инженер узнаёт о новом материале, он не просто запоминает название. Он видит, как материал вписывается в его картину: при каких условиях работает, какие решения теперь можно расширить, в каких случаях не подойдёт. Новое знание меняет структуру старого.
Из этого следует, что модель никогда не бывает «завершённой». Это не застывшая энциклопедия, а постоянно перестраиваемая система знаний.
Свойство второе: эпистемическая структура
Это свойство мы уже описали как отсутствующее в базовой языковой модели (ограничение четвёртое). В WmAI для каждого значимого элемента хранится не просто «X», а нечто вроде:
«X подтверждается источниками А, Б, В; уверенность высокая; противоречит утверждению Y из источника Г; может быть пересмотрено, если появится источник Д».
Это знание о знании. Благодаря ему WmAI способна различать установленный факт, вероятное знание, спорное утверждение и пробел в знании. Отсюда вырастает то, что мы в главе 9 назвали сравнительной прозрачностью, а в Части VIII развернём как архитектурный принцип.
Свойство третье: причинная структура
В модели WmAI причинность не лингвистическая конструкция («это произошло, потому что…»), а реальное отношение между элементами. Благодаря этому система может не только объяснять прошлое, но и отвечать на вопросы вида:
; что случится, если изменится вот это условие;
; какие последствия будет иметь вот это решение;
; при каких условиях вот это событие станет неизбежным.
Пример такой цепочки применительно к большой исторической теме читатель найдёт в Приложении 1: там причины Второй мировой войны разложены как система взаимных ограничений, а не как список обстоятельств.
Свойство четвёртое: междоменная согласованность
В модели WmAI история не изолирована: она связана с географией, демографией, экономикой, технологиями, климатом, политикой. Любое историческое утверждение должно согласовываться с утверждениями из других областей. Это свойство даёт структурный «детектор лжи» и заслуживает отдельного разбора. Мы посвятим ему главу 14.
Свойство пятое: модельная компрессия
WmAI хранит не все документы, а структуру, извлечённую из них, и сохраняет возможность вернуться к источникам для проверки (подробно – в главе 11).
Свойство шестое: интеллектуальная инерция и пластичность
Последнее свойство самое тонкое и, пожалуй, самое важное для надёжности. Ему посвящена остальная часть главы.
«Мудрость – это не способность менять мнение при каждом новом факте. И не способность никогда его не менять. Мудрость – это знание того, когда одно уместно, а когда – другое». Из бесед автора с ИИ, 2026
Что такое интеллектуальная инерция
Представим, что каждое утро, проснувшись, приходилось бы заново проверять: существует ли гравитация, течёт ли вода вниз, горячий ли огонь, те же ли люди вокруг, что и вчера. Встать с постели было бы невозможно.
Поэтому у вас, как у любого мыслящего существа, есть огромный запас стабилизированных представлений. Вы не пересматриваете заново свою биографию каждый раз, когда смотрите в зеркало. Это и называют интеллектуальной инерцией: способностью модели сохранять устойчивость и не перестраиваться при каждом новом наблюдении.
Инерция – не слабость, а необходимое условие знания. Знание – это не просто информация. Это информация, достаточно надёжная, чтобы не проверять её заново. Инженер по гидроизоляции из главы 11 опирается на тысячи таких представлений: свойства бетона, поведение воды в капиллярах, условия работы мембран. Они выработаны годами опыта и не пересматриваются в каждом проекте. Благодаря этому он мгновенно собирает решение.
Что такое интеллектуальная пластичность
Но мир меняется. Появляются новые факты, возникают непредвиденные ситуации, обнаруживаются ошибки в старых представлениях. Тут вступает в действие пластичность: способность модели изменяться под воздействием нового опыта, когда для этого есть достаточные основания.
Пример: Эддингтон и Ньютон
Хорошо иллюстрирует сочетание обоих свойств история с затмением 1919 года.
Общая теория относительности Эйнштейна предсказывала, что свет далёкой звезды, проходя вблизи Солнца, отклоняется вдвое сильнее, чем следовало бы из ньютоновской картины. Проверить это можно было только во время полного солнечного затмения, когда звёзды у края Солнца становятся видны. В мае 1919 года две британские экспедиции наблюдали затмение: Артур Эддингтон – на острове Принсипи у берегов Западной Африки, группа Королевской обсерватории – в Собрале, в Бразилии. Предсказание общей теории относительности для края Солнца равнялось 1,75 угловой секунды, ньютоновское – вдвое меньше. Измерения дали для Собраля 1,98 ± 0,12, для Принсипи 1,61 ± 0,30. Результаты доложили на заседании Королевского общества 6 ноября 1919 года.
Это событие стало триумфом науки: теория, которая вытесняла картину мира, сложившуюся более двух столетий назад, получила экспериментальное подтверждение. Но принято оно было не мгновенно и не без споров. Часть снимков, сделанных в Собрале на астрографе, была отвергнута как нечёткая (решение принял королевский астроном Фрэнк Дайсон, а не Эддингтон; обзор к столетию эксперимента показывает, что упрёки в произвольной отбраковке данных не выдерживают проверки). Это хороший пример инерции в действии: научное сообщество проверяло, сомневалось и принимало новое не по первому впечатлению, а когда набралось достаточно независимых подтверждений.
И здесь важно второе. Ньютона не выбросили. Инженеры продолжили строить мосты по формулам Ньютона, штурманы – вести корабли по его механике, учителя – преподавать её в школах. Для подавляющего большинства практических задач эта механика остаётся достаточно точной: она частный случай более общей картины, работающий в определённом диапазоне условий. А вот сама структура понимания пространства, времени и тяготения была перестроена: появилась новая модель, в которой старая заняла своё место. Это и есть пластичность.
Простыми словами. Инерция – это когда вы не бросаете надёжную карту из-за одной неточности. Пластичность – это когда вы перерисовываете её, если выяснилось, что целая область нарисована неверно. Хорошая карта нужна и устойчивая, и обновляемая.
Почему нужны оба свойства
Слишком большая инерция приводит к догматизму: модель застывает, перестаёт реагировать на новое и продолжает пользоваться старыми представлениями, даже когда они явно не работают.
Слишком большая пластичность приводит к хаосу: модель переворачивается при каждом новом наблюдении, не приходит к устойчивому пониманию, и любой убедительный на вид документ может её перестроить.
Таблица 3
Слишком мало инерции Слишком много инерции
Что происходит модель меняется при каждом противоречивом свидетельстве модель не меняется даже перед неопровержимыми доказательствами
Название хаос догматизм
Опасность в работе с историей уступает любому вбросу, в том числе фальшивому документу воспроизводит давно опровергнутые нарративы
Правильный баланс называют эпистемической устойчивостью: способностью сохранять знание и при этом оставаться открытой для нового. Это не догма и не изменчивость, а динамическое равновесие.
Откуда это известно в философии науки
Такое равновесие в разных формах описывали философы науки XX века.
Карл Поппер подчёркивал, что научная теория должна быть опровержимой: из неё должны вытекать проверяемые следствия, которые могут оказаться неверными. Теория, которую нельзя опровергнуть ничем, перестаёт быть научной.
Томас Кун показал, что наука в обычное время работает внутри парадигмы, то есть принятой модели вместе с набором задач и приёмов. Время от времени накапливающиеся аномалии приводят к научным революциям, когда парадигма меняется целиком.
Имре Лакатос ввёл понятие исследовательской программы с «твёрдым ядром» и «защитным поясом». Ядро – основные положения, которые программа не отдаёт без крайней необходимости (инерция). Пояс – вспомогательные гипотезы, которые можно менять под давлением фактов (пластичность). Именно Лакатос подробно описал, почему теории не отбрасывают при первом противоречии, и в каких случаях это разумно, а в каких превращается в упрямство.
WmAI должна иметь именно такую структуру: твёрдое ядро из представлений, подтверждённых множеством независимых источников, и подвижный пояс, который меняется по мере появления свидетельств.
Как это выглядит у WmAI
Приведём пример того, как система должна обращаться с новым материалом.
Иллюстрация. Ситуация придумана автором. В архиве обнаружена торговая книга XVII века, из которой следует, что в некоем городе жило вдвое больше людей, чем считали историки.
У такой системы есть несколько вариантов реакции.
; Проигнорировать документ, потому что он не совпадает с накопленными представлениями. Это слишком сильная инерция.
; Пересчитать население города и всю свою картину по одному документу. Это слишком сильная пластичность.
; Проверить документ и сопоставить его с остальной моделью. Кто написал книгу и зачем? Насколько подобные книги надёжны в целом? Согласуются ли такие цифры со сведениями о запасах зерна, числе колодцев, площади застройки, размерах кладбищ, объёме налогов?
Верна третья реакция. Если документ надёжен и согласуется с другими данными, соответствующий участок модели перестраивается. Если он надёжен, но противоречит многим независимым свидетельствам, фиксируется противоречие и пересматривается оценка надёжности источника. Если документ изолирован и подозрителен, существующая модель сохраняется, но противоречие остаётся отмеченным. Так сочетаются инерция и пластичность.
Зачем это нужно для темы книги
Баланс инерции и пластичности – не просто техническая характеристика. Это условие надёжного посредничества в области истории. Система со слишком сильной пластичностью уступает любому пропагандистскому вбросу. Система со слишком сильной инерцией не способна принять неопровержимые свидетельства. Только система, которая различает достаточные и недостаточные основания для пересмотра, может быть надёжным посредником. К этому мы вернёмся в главе 16, где разберём, как такая устойчивость повышает стоимость исторической манипуляции.
Итог главы
В нашем определении WmAI – это постоянно обновляемая картина реальности, в которой:
; причины связаны с последствиями;
; каждое утверждение несёт отметку о происхождении и надёжности;
; разные области знания проверяют друг друга;
; сжатая модель опирается на слой доказательств;
; новые свидетельства усваиваются взвешенно, без догматизма и без хаоса.
Всё это ещё не история. До сих пор мы говорили о WmAI в общем виде, на примерах из физики и инженерии, где факты нейтральны. Теперь нужно спросить: что произойдёт, когда такая система начнёт работать с прошлым, где факты заряжены эмоциями, политикой и интересами? Как изменится само историческое знание, когда оно станет частью единой, перекрёстно проверяемой картины мира?
Часть V. ИСТОРИЯ ВНУТРИ МОДЕЛИ МИРА
До сих пор мы говорили о WmAI в общем виде: на примерах из физики, инженерии, научных революций. Теперь мы переходим к главному вопросу книги. Что произойдёт, когда модель мира начнёт работать с прошлым, то есть с материалом, который заряжен эмоциями, политикой и интересами?
Глава 13. Конец изолированной истории
«История есть сумма всех возможных историй: совокупность ремёсел
и точек зрения – вчерашних, сегодняшних, завтрашних».
Фернан Бродель, «Заметки об истории»
Откроем школьный учебник на странице об 1812 годе. Мы прочитаем примерно следующее: Наполеон вторгся в Россию, но потерпел поражение из-за героического сопротивления русских войск, тактики отступления и суровой русской зимы.
Это изолированная история. Событие подано так, будто оно произошло в пустоте: император решил напасть, русские решили сопротивляться, наступила зима. Дата, имя, сражение, исход. Из рассказа вычтено всё, что делало эти решения возможными или невозможными, лёгкими или смертельно дорогими.
Теперь представим, что вместо учебника у нас модель мира в том смысле, в каком мы определили её в главе 12. Что изменится?
Тот же 1812 год внутри модели мира
В модели событие «война 1812 года» не висит в воздухе. Оно вплетено в сеть связей с другими областями знания. Назовём их, потому что слово «область» нам ещё понадобится.
Простыми словами. Область знания (домен). Так мы будем называть отдельную сферу фактов со своими правилами и своими способами проверки: география, демография, экономика, климат, технологии, политика, медицина. Историческое событие всегда лежит на пересечении нескольких таких областей.
География и снабжение. Армия идёт от Немана к Москве около тысячи километров по малонаселённым и бедным местам. Дороги плохие. Чтобы кормить сотни тысяч людей и десятки тысяч лошадей, надо возить еду с собой, а возить её по такой дороге можно только ограниченными партиями. Чем дальше армия от своих складов, тем хуже ей живётся.
Демография и размеры армии. 24 июня 1812 года через Неман, по большинству оценок, перешла первая волна численностью порядка 420–450 тысяч человек. Если считать всех, кого Наполеон мобилизовал для кампании вместе с резервами и союзниками, цифра доходит до 600–680 тысяч. Это были солдаты из десятков стран Европы, с разными языками и разной готовностью воевать.
Болезни. Уже через несколько дней после перехода границы в армии вспыхнул сыпной тиф. Эпидемия, жара, плохая вода, плохая еда и падёж лошадей уменьшали армию задолго до серьёзных боёв.
Климат и «генерал Мороз». Здесь модель корректирует школьный образ. К Москве армия подошла в сентябре, до первых серьёзных холодов, и, по оценкам, имела уже порядка ста тысяч боеспособных солдат, то есть потеряла большую часть списочного состава без решающего сражения. Холода настигли армию во время отступления и сыграли роковую роль: через Березину в конце ноября прошло, по некоторым подсчётам, около 27 тысяч боеспособных солдат. Но образ «победила зима» скрывает то, что армия уже была подорвана снабжением, болезнями и расстояниями.
Экономика и политика. Континентальная блокада Англии, которой добивался Наполеон, била по европейским экономикам, и нарушение её Россией было одним из поводов к войне. Затяжная кампания была дорога для Франции, где нужно было удерживать армию, союзников и порядок в Европе.
Технологии и организация. Скорость марша, пропускная способность дорог и обозов, медицина, связь – всё это ограничивало, что можно было сделать за сезон.
Когда все эти области собраны в одну картину, 1812 год перестаёт быть историей про «решение императора» и «стойкость народа». Он превращается в узел, в котором расстояния, болезни, снабжение, климат и политика ограничивали друг друга. Школьная версия не лжёт. Она просто показывает один из слоёв, а остальные оставляет за кадром.
Важная оговорка. Сеть ограничений не означает, что исход был предопределён. Историки до сих пор спорят, какой вес придавать русской стратегии отступления, какой – логистике и эпидемиям, какой – решениям самого Наполеона. Модель мира не заменяет спор, а позволяет увидеть, на чём он держится: что именно в каждой версии предполагается о снабжении, болезнях или численности.
Почему история оказалась отдельным предметом
Откуда в таком случае берётся привычка изучать историю отдельно от географии и экономики? Отчасти из организации науки. В XIX веке университеты делились на кафедры, у каждой был свой предмет, свои учебники и свои экзамены. История получила собственную «коробку», и во многом осталась в ней.
Но само прошлое никогда не было изолированным. Любое событие всегда было вплетено в географию, экономику, демографию, климат и технологии. Просто у историка не было инструмента, чтобы держать в голове все измерения сразу. Приходилось выбирать: либо глубокий анализ одного аспекта, либо поверхностный обзор всех.
Это ограничение одним из первых осознал французский историк Фернан Бродель. В книге о Средиземноморье эпохи Филиппа II (первое издание 1949 года) и затем в статьях он предложил различать три «времени» истории.
- Краткое время событий: битвы, договоры, решения правителей. То, что обычно называют «историей».
- Среднее время: хозяйственные циклы, демографические сдвиги, медленные перемены общества, которые тянутся десятилетия.
- Долгое время: география, климат, устойчивые привычки и пути, которые меняются веками.
Простыми словами. Три времени Броделя. Представьте погоду, сезон и климат. Погода – сегодняшний дождь, это событие. Сезон – осенние дожди, это цикл. Климат – то, что в этом регионе вообще идут дожди, и так десятки веков. Бродель утверждал, что события нельзя понять без цикла и климата: одинаковая «погода» в разных климатах означает разное.
Бродель знал, что событие определяется средним и долгим временем. Показательна его собственная оценка битвы при Лепанто (7 октября 1571 года), когда христианский флот разгромил османский. Он задавал вопрос, не была ли это победа без серьёзных последствий. Многие историки согласны с ним, что она мало изменила «структуру» Средиземноморья: уже в 1573 году Венеция уступила Кипр султану, в 1574 году Османская империя вернула себе Тунис. Но спор не закончен: другие исследователи (например, Никколо Каппони) подчёркивают, что битва остановила дальнейшее османское расширение на море и что восстановленный османский флот уже не господствовал в Средиземноморье, как прежде. Для нас важно не то, кто прав. Важно, что вопрос поставлен как вопрос о соотношении события и структуры, и что на него можно искать ответ, сопоставляя данные из разных областей.
Но Бродель был один. Он мог увидеть связь, но не мог одновременно проанализировать все измерения всех событий. Реализовать такую программу в полном масштабе было невозможно без вычислительных систем. С появлением WmAI это становится технически достижимым.
Событие как узел сети причин: падение Западной Римской империи
Посмотрим, как выглядит такой подход на материале, где историки спорят особенно активно.
Если спросить языковую модель, почему пала Западная Римская империя, мы получим привычный список: варварские вторжения, экономический кризис, политическая нестабильность, внутренний упадок. Это перечисление. Модель мира предложит иное: карту взаимных влияний, в которой факторы связаны друг с другом.
Её можно собрать, например, так (это один из возможных наборов гипотез; историки по-разному взвешивают составляющие).
- Климат. По реконструкциям, на которые опирается историк Кайл Харпер в книге «Судьба Рима» (2017), климат Средиземноморья в первые два века нашей эры был тёплым и устойчивым, что способствовало росту сельского хозяйства, затем стал менее благоприятным и более неустойчивым.
- Болезни. Антониновская чума (165 год и далее) и так называемая чума Киприана (около 249–262 годов) ослабляли население, армию и налоговую базу. Чума Юстиниана (541–542 годы) к судьбе Западной империи отношения не имеет: к этому моменту запад давно пал (традиционная дата – 476 год). Она ударила по восточной части.
- Экономика и налоги. Сокращение населения и торговли означало меньше налогов, а содержание армии и управления стоило дорого. Порча монеты в III веке подорвала доверие к деньгам.
- Демография и границы. Сокращение рекрутской базы и давление народов за границами империи, в том числе вызванное переселениями на степных окраинах.
- Политика. Борьба за власть, узурпации, раздел империи ослабляли управление.
Но главное здесь не перечень, а связи. Ухудшение климата уменьшало урожаи; меньше урожаев означало голод и ослабленное население; ослабленное население сильнее страдало от эпидемий; эпидемии и миграции давили на границы; оборона границ требовала больше денег, а налоговая база сужалась; рост налогов вызывал недовольство провинций; недовольство подпитывало узурпации; узурпации ослабляли оборону. Каждая связь – гипотеза, которую можно проверить. Часть из них хорошо подтверждена, часть спорна. Некоторые историки вообще предпочитают говорить не о «падении», а о «преобразовании» империи в иные формы.
Модель мира не решает этот спор. Она делает его видимым: вместо одного слова «упадок» появляется набор связей, на каждую из которых можно указать источники и степень уверенности.
Событие, идущее сквозь все области: Чёрная смерть
Ещё нагляднее видна сеть причин на примере события, которое начинается в биологии, а заканчивается в экономике и культуре.
В 1347 году чума пришла в Европу и до 1351 года унесла, по разным оценкам, от трети до половины населения. Что именно её вызвало, долго оставалось предметом споров. Анализ древней ДНК из зубов жертв, собранных на массовых захоронениях по всей Европе, показал: возбудителем была бактерия Yersinia pestis (работы 2010–2011 годов). Исследователи также установили, что Европа не имела к ней иммунитета.
Дальше причинная цепочка тянется через несколько областей.
- Биология и экология. Бактерия, блохи, грызуны, пути заражения.
- География и торговля. Эпидемия шла по торговым путям; портовые и торговые города становились воротами для болезни.
- Демография. Плотная застройка и скученность ускоряли распространение; резкое сокращение населения меняло соотношение между землёй и рабочими руками.
- Экономика. Рабочих рук стало мало, их труд подорожал. В Англии в 1351 году власти приняли Статут о работниках, пытаясь законом ограничить рост заработной платы. Сама необходимость такого закона показывает, насколько сильным был сдвиг. Историки спорят, насколько чума подорвала феодальные порядки, но направление давления на них очевидно.
- Культура и общество. Волны религиозных процессий самобичевателей, поиск виноватых, которые в ряде городов в 1348–1349 годах обернулись погромами против евреев; изменения в религиозной и художественной жизни.
Эпидемия остаётся эпидемией, пока мы смотрим на неё как на «событие в медицине». Когда мы прослеживаем её через все области, она оказывается событием, изменившим устройство общества.
Ещё один пример: распад СССР
Иногда причины крупного события объясняют одной фразой: «распад СССР произошёл из-за предательства элит» или «из-за экономического краха». Каждое из этих утверждений схватывает какую-то часть картины. Модель мира предлагает собрать остальные.
- Экономика. Исчерпание модели экстенсивного роста; зависимость от экспорта нефти и падение нефтяных цен в середине 1980-х годов; закупки зерна за рубежом.
- Технологии. Отставание в микроэлектронике и вычислительной технике.
- Демография. Старение населения, различия в рождаемости между республиками.
- Политика. Потеря легитимности, подъём национальных движений, реформы Горбачёва.
- Информация. Невозможность контролировать потоки сведений о жизни за границей.
Решения элит в такой картине не исчезают. Но они перестают быть единственной причиной и оказываются ходами в пространстве, которое ограничивали экономика, технологии, демография и информация. Историки спорят о весе каждого фактора и о том, были ли у руководства реальные альтернативы. Это нормальный спор, и модель мира позволяет его вести предметно: что именно в каждой версии предполагается о нефтяных доходах, о ресурсах республик, о возможностях реформ.
Развёрнутый пример того, как выглядит подобная сеть для самого большого события XX века, – Приложение 1: там причины Второй мировой войны разложены по уровням и показаны как система взаимных ограничений.
От нарратива к структуре
Подведём итог. Когда история перестаёт быть отдельным предметом и входит в модель мира, происходят три сдвига.
Таблица 4
Изолированная история История в модели мира
Что такое событие точка на ленте времени: «в таком-то году произошло то-то» узел, в который сходятся ограничения из разных областей
Как объясняются причины одна главная причина или список без связей сеть взаимных влияний, у каждой связи свой источник и своя степень уверенности
Что считается решением воля правителя или героизм народа ход внутри пространства возможного, которое задают география, экономика, демография, технологии
Здесь легко ошибиться. Ограничение – не детерминизм. Модель показывает, что было дорого, трудно или невозможно, но не утверждает, что выбор был сделан неизбежно. Историк по-прежнему может спросить: почему из нескольких возможных ходов был выбран именно этот?
Есть и второе предупреждение. Сеть причин настолько хороша, насколько хороши данные в её узлах. Для античности и раннего Средневековья данных мало, и многие связи остаются гипотезами. Поэтому модель мира должна не просто рисовать сеть, а помечать для каждой связи, чем она подтверждена и насколько надёжно (в главе 12 мы назвали это эпистемической структурой).
Мост
Если история встроена в географию, демографию, экономику и технологии, то каждое историческое утверждение приобретает соседей, с которыми оно обязано быть совместимо. Это делает возможной проверку нового рода: можно спросить не только «кто это говорит и насколько ему можно верить», но и «не противоречит ли это тому, что мы знаем из других областей». Этому методу, названному междоменной согласованностью, посвящена следующая глава.
Глава 14. Междоменная согласованность
«Исторический дискурс претендует на научную состоятельность не благодаря отдельным фактам, а благодаря непротиворечивости операций, которые
связывают эти факты в единую модель. Разрыв между измерениями есть признак методологической ошибки».
Мишель де Серто, «Написание истории» (1975)
Иллюстрация. Ситуация условная; издание, числа и персонажи придуманы автором.
Представим редактора многотомной истории большой войны. Главы пишут разные авторы, каждый в своей области. Автор главы о потерях следует официальной линии и пишет, что армия теряет по пятьсот тысяч человек в месяц. Автор демографической главы приводит данные, по которым в стране четыре миллиона мужчин призывного возраста. Автор главы о промышленности сообщает, что заводы выпускают сто тысяч винтовок в месяц.
Каждую главу по отдельности можно прочесть, не заметив ничего странного. Но если редактор сложит числа, выйдет следующее. За полгода при таких потерях понадобилось бы заменить три миллиона человек из четырёх, то есть почти всё призывное население. При этом винтовок за тот же срок выпущено шестьсот тысяч, то есть пятая часть от нужного. Или потери названы неверно, или цифры по демографии и промышленности, или армия воевала с пустыми руками. Вместе эти утверждения существовать не могут.
Редактор может сделать две вещи. Он может найти ошибку и исправить главу. Или, если давление сильное, он может расставить главы так, чтобы читатель, листающий том подряд, не замечал противоречия: цифры разнести по разным разделам, а итоговую сводку не печатать.
Этот эпизод вымышленный, но механизм подлинный. Пока утверждения живут в отдельных главах, отдельных учебниках, отдельных нарративах, они могут быть ложными, не вступая друг с другом в противоречие. Когда они оказываются в одной модели, ложь начинает расходиться с остальным.
Что такое междоменная согласованность
В главе 13 мы показали, что в модели мира история связана с географией, демографией, экономикой, технологиями, климатом, политикой. Эта связь работает не как украшение, а как система взаимных проверок.
Междоменная согласованность – принцип, по которому любое утверждение в модели мира должно быть совместимо с утверждениями из других областей знания.
Простыми словами. Представьте кроссворд. Слово по горизонтали нельзя вписать как угодно: каждая его буква входит в слово по вертикали. Если одно слово подобрано неверно, где-то обязательно «не сойдутся» перекрёстные буквы. Историческое утверждение похоже на слово в кроссворде, а соседние области знания – на пересекающие его слова.
Важно, что такая проверка не доказывает истину. Она работает по-другому: показывает, где утверждения не могут быть верны одновременно. Несогласованность – это сигнал «здесь надо искать ошибку». Может оказаться, что ошибка в проверяемом утверждении, а может, что в соседних данных. Работа системы состоит в том, чтобы это обнаружить и показать.
Простыми словами. Независимые источники. Проверка имеет смысл, только если области не зависят друг от друга. Если две «независимые» цифры на самом деле списаны из одного документа, их совпадение ничего не подтверждает. Поэтому модель мира должна знать и происхождение данных (слой доказательств из главы 11).
Пример первый: численность армии Ксеркса
Геродот, которого называют «отцом истории», описывая поход персидского царя Ксеркса в Грецию в 480 году до н. э., утверждает, что сухопутная армия насчитывала 1 700 000 пехотинцев и 80 000 конницы, а вместе с флотом, обозом и прислугой в походе участвовало больше пяти миллионов человек. Источников, кроме греческих, у нас практически нет, и долгое время цифры воспроизводились без вопросов.
Посмотрим, как их проверяет модель мира. Оценки ниже сделаны автором в порядке величины, чтобы показать метод; точные значения здесь не нужны.
Снабжение. Взрослому человеку на марше нужно порядка килограмма зерна в день и два-три литра воды. Для армии в 1,7 миллиона человек получается около полутора-двух тысяч тонн зерна в сутки и около пяти миллионов литров воды. Если считать вместе с обозами и прислугой, как у Геродота, потребность вырастает в разы.
Логистика. Повозка с парой волов, по античным меркам, везёт порядка полутонны груза. Значит, одно только суточное зерно требует около трёх-четырёх тысяч повозок. Волы сами едят, и обозные тоже. На следующий день понадобится столько же, на третий – ещё.
География. Армия идёт по дорогам и тропам, шириной в несколько человек. Колонна из миллионов людей растянулась бы на десятки, а при узких дорогах и на сотни километров, и хвост выходил бы в поход тогда, когда голова уже стояла бы лагерем. Воды в реках и источниках на пути хватало бы не на всех: потребность растёт пропорционально числу людей, а запас у каждого источника ограничен.
Демография и экономика. Могла ли империя, не разрушив собственное хозяйство, вывести в поход несколько миллионов мужчин и содержать их?
Когда эти ограничения накладываются на цифры Геродота, они оказываются невозможными. Современные историки оценивают размер армии на порядок меньше: значения называют разные, от нескольких десятков тысяч до двух-трёх сотен тысяч, а чаще всего говорят о ста–двухстах тысячах человек. Это всё равно огромная сила для того времени, но она согласуется со снабжением, демографией и экономикой эпохи.
Заметим два обстоятельства. Первое: метод не говорит, какое число верное. Он отсекает невозможные и показывает диапазон вероятного. Второе: такой метод не изобретение компьютерной эпохи. Ещё в начале XX века немецкий историк Ганс Дельбрюк применял именно такую «критику источников по фактам»: сопоставлял заявленные числа с размерами лагеря, возможностями снабжения и маршрутами. Модель мира делает то же, но быстро, на гораздо большем числе областей и с явной записью, какие допущения использованы.
Кроме того, преувеличение у Геродота не обязательно ложь в бытовом смысле. Числа могли происходить из эпической традиции, из рассказов о «грандиозной» мощи Ксеркса, из желания победителей подчеркнуть значение своей победы. Проверка не обвиняет автора, она отделяет надёжное от ненадёжного.
Пример второй: «они всегда были нашими врагами»
В национальных нарративах часто звучит формула: «Мы и они всегда были врагами». Она нужна для мобилизации: если вражда вечна, то война не выбор, а судьба. Посмотрим, как эту формулу проверяет модель мира, на примере, где мы можем спокойно разобрать детали: отношения Англии и Франции. В английской и французской памяти есть образ вековых соперников, и у него действительно есть основания: Столетняя война (1337–1453), десятилетия наполеоновских войн.
Сопоставим формулу с другими областями.
- Политика и династии. После 1066 года Англией правили нормандские, а затем анжуйские короли. При Генрихе II в XII веке английская корона и значительная часть Франции были связаны под одной властью. Английские короли были одновременно вассалами французской короны за свои французские владения, а их родным языком долгое время был французский.
- Экономика. Юго-запад Франции, Гасконь, находился под властью английской короны с середины XII века до 1453 года, а её вино было важной статьёй английской торговли. Купцы, моряки и банкиры двух стран жили в постоянном контакте и в периоды войн.
- Язык и культура. Нормандское завоевание изменило английский язык: значительная часть его словаря французского происхождения. Эти слова не заимствовали «у врага»: они вошли вместе с правящим слоем.
- Дипломатия и союзы. В XIX–XX веках соперники оказались союзниками: совместная кампания в Крымской войне (1854–1856), Сердечное согласие 1904 года, союз в Первой мировой войне.
- Демография и быт. Смешанные браки знати, торговые колонии, пересекающиеся семьи.
Результат: формула «всегда враги» не выдерживает проверки. Были века соперничества и жестоких войн, были века союза, торговли и общего правящего слоя. Вернее сказать: соседи-соперники, которые то воевали, то торговали, то воевали вместе против третьих сторон.
Проверка работает в обе стороны. Формула «они всегда были нашими друзьями» точно так же не выдержала бы сопоставления с Столетней войной. Метод не защищает ни одну из сторон, он проверяет способность утверждения жить рядом с остальными данными.
Вот набор вопросов, которые можно задать любому утверждению вида «они всегда…»:
; Что показывает торговля между сторонами в разные эпохи?
; Какие династические и семейные связи существовали?
; Какие слова, обычаи, идеи переходили из одной культуры в другую?
; Были ли периоды союза и против кого?
; Что показывает население приграничных регионов: языки, браки, перемещения?
; Кто конкретно воевал в каждый период (правители, режимы, коалиции), а не «весь народ»?
Последний вопрос подводит к теме, которую мы разберём в главе 17.
Пример третий: переписи населения СССР
Люди не исчезают бесследно. Их рождение, жизнь и смерть оставляют следы сразу во многих областях: в записях о рождениях и смертях, в школьных списках, в трудовой статистике, в возрастной структуре населения, в продовольственных ведомостях, в архивах. Поэтому демография – один из самых строгих «перекрёстных» проверяющих.
Рассмотрим эпизод из истории советской статистики. 6 января 1937 года в СССР провели перепись населения. По официальным расчётам, исходившим из регистрации рождений и смертей, население должно было составить 170–172 миллиона человек, а в публичных заявлениях звучали ещё более высокие ожидания. Предварительный итог переписи оказался заметно ниже: около 162 миллионов. Результаты сочли «недопустимыми», перепись объявили проведённой с грубыми нарушениями, материалы засекретили, а её организаторы были арестованы и впоследствии репрессированы (об этом подробно писала историк Кэтрин Мерридейл). Следующая перепись, 1939 года, дала число около 170 миллионов, и демографы (например, Евгений Андреев и его коллеги, Михаил Толц) показали, что итоги были завышены.
Для нашей темы здесь важны две вещи.
Во-первых, сопоставление областей позволило восстановить картину, которую официальная версия скрывала. Если население меньше ожидаемого, значит, в предыдущие годы либо умерло больше людей, либо родилось меньше. Это сразу же проверяется по другим данным: по возрастной структуре (провалы в определённых когортах), по региональным данным, по записям о смертности, по хозяйственной статистике. Совокупность этих следов указывает на масштабные демографические потери начала 1930-х годов. (Подробнее об этом, включая споры о цифрах, мы поговорим в главе 21.)
Во-вторых, обратите внимание на сам факт: государство, которое не могло скрыть несоответствие, уничтожало носителей несоответствия. Подавление переписи свидетельствует о том, что руководство отлично понимало силу перекрёстной проверки.
Здесь надо быть аккуратными. Демографические оценки потерь расходятся: разные методы и разный доступ к архивам дают диапазоны, а не точные числа. Проверка показывает, что официальный нарратив противоречил другим данным, а не раскрывает точную цену. Это и есть честная постановка: сужение диапазона вместо ложной точности.
Пример четвёртый: ревизионизм и начало Второй мировой войны
Рассмотрим утверждение, которое время от времени появляется в публичных спорах: будто Германия не развязывала войну в 1939 году, а вынуждена была защищаться от провокаций стран, ставших её жертвами.
Сначала несколько слов о границе. Научный спор и ревизионизм – не одно и то же. Историки всерьёз дискутируют о том, какую роль в подготовке большой войны сыграли политика Версальской системы, британская стратегия европейского баланса, политика умиротворения, слабость коллективной безопасности, советско-германский пакт; в Приложении 1 эти споры разобраны подробно, с опорой на документы и исследования. Но обсуждение условий, сделавших войну возможной, не отменяет вопроса о том, кто и когда принял решение о нападении. Ревизионизм же утверждает не «дополнительные условия», а отрицание ответственности за само решение.
Что говорит проверка по областям?
- Экономика. Военные расходы Германии выросли с примерно 1–2 процентов национального дохода в 1933 году до, по разным оценкам, от 15 до 20 процентов в 1938 году. Разброс оценок объясняется тем, что часть расходов скрывали: перевооружение финансировали с помощью особых векселей через подставную компанию «Мефо», не отражавшихся в государственном бюджете. Такая структура экономики не готовится «на случай защиты».
- Документы и планирование. На совещании 5 ноября 1937 года Гитлер излагал военному и дипломатическому руководству планы расширения. Этот источник («протокол Хоссбаха») требует осторожности: протокол составлен через пять дней по памяти и заметкам, а историки спорят, был ли он программой или одним из заявлений в ходе споров о распределении ресурсов. Но он согласуется с общей картиной. А итог подготовки – директива № 1 о ведении войны от 31 августа 1939 года с точным сроком нападения на Польшу – документально подтверждён.
- Дипломатия и хронология. Последовательные шаги 1935–1939 годов (введение всеобщей воинской повинности, ремилитаризация Рейнской области, аншлюс, оккупация Чехословакии) показывают направление, а не разовую «реакцию».
- Логистика и демография. Масштаб и скорость мобилизации не сочетаются с версией оборонительных мер.
Утверждение «Германия только защищалась» вступает в конфликт одновременно с экономикой, документами и хронологией. Чтобы его удержать, пришлось бы одновременно пересмотреть бюджетную статистику, архивные документы и последовательность событий. При этом отдельные вопросы остаются предметом законных дискуссий: например, как оценивать протокол Хоссбаха, как делить ответственность за создание условий войны между разными государствами. Проверка по областям различает эти два типа вопросов.
Как работает такая проверка шаг за шагом
Покажем общую схему.
1. Утверждение раскладывается на проверяемые следствия. «Армия в 1,7 миллиона шла по такому-то маршруту» значит: нужно столько-то еды, воды, места, дорог.
2. Каждое следствие проверяется в своей области по независимым данным.
3. Результаты собираются. Для каждой области отмечается: согласуется, напряжённо, противоречит или проверить нельзя.
4. Выводы записываются с указанием допущений. Не «ложь» и не «правда», а «совместимо с такими-то данными при таких-то допущениях».
Таблица 5
Итог проверки Что это значит Как об этом сообщает система
Согласуется утверждение не противоречит данным соседних областей высокая или средняя уверенность, указаны проверенные области
Напряжённо требует особых допущений или расходится в деталях уверенность ниже, названы допущения
Противоречит несовместимо с хорошо подтверждёнными данными утверждение помечено как необоснованное, показаны конкретные противоречия
Проверить нельзя в соседних областях нет данных явно сказано, что проверки нет
Границы метода
Было бы нечестно называть междоменную согласованность «детектором лжи» без оговорок. Название удобно, но метод устроен скромнее: он обнаруживает несовместимость, а не вину и не намерение.
Первое: общий источник ошибки. Если несколько «независимых» областей опираются на один и тот же испорченный документ, они будут согласованно ошибаться. Поэтому система должна знать происхождение данных и помечать зависимые цепочки.
Второе: тонкие данные. Для древних эпох в соседних областях данных мало. Проверка там даёт широкие диапазоны или совсем ничего.
Третье: согласованность не равна истине. Можно построить внутренне последовательную картину, которая неверна. Метод делает такую картину дороже и заметнее, но не невозможной. Именно поэтому мы будем говорить не о «невозможности лжи», а о росте её стоимости (глава 16).
Четвёртое: допущения. Расчёты, как оценка расхода зерна на одного солдата, опираются на допущения, которые сами могут быть оспорены. Хорошая система показывает их открыто.
Пятое: кто выбирает области. Решение, какие области считать «соседними» и какие данные признать надёжными, не нейтрально. Если оно принимается скрыто, метод может стать инструментом монополии. Эту проблему мы разберём в Части VII.
Почему это важно для мира
Историческая манипуляция часто опирается на изоляцию областей. Можно утверждать нечто о прошлом, не вступая в противоречие с учебником географии или курсом экономики, пока они читаются порознь. Чем больше областей одновременно удерживает модель, тем труднее поддерживать утверждение, которое хотя бы с одной из них расходится.
Но этот эффект не абсолютен и не автоматичен. Он зависит от того, как устроена система: прозрачна ли она, показывает ли допущения, не принадлежит ли одному владельцу. Если выполняются эти условия, проверка по областям становится одним из механизмов, делающих манипуляцию историей более дорогой. Как именно складывается эта «цена» и что с ней происходит в обществе, мы разберём в Части VI. Но сначала нужно увидеть, как история становится оружием: как память мобилизует общество на войну. Этому посвящена глава 15.
Часть VI. МАШИНА И ЦЕНА ВОЙНЫ
В Частях I–III мы выяснили, как память превращается в оружие, а в Частях IV–V описали интеллект, который может проверять прошлое по многим областям знания. Теперь эти две линии встречаются.
Глава 15. Технология мобилизации
«Войны начинаются не тогда, когда армия переходит границу. Они начинаются тогда, когда в сознании людей сосед перестаёт быть человеком и становится угрозой».
Из бесед автора с ИИ
Прежде чем солдат нажмёт на курок, прежде чем общество согласится терпеть лишения, потери и разрушения, должно произойти нечто, о чём редко пишут в учебниках по военной стратегии: люди должны поверить, что это необходимо и справедливо. Война требует не только оружия. Она требует разрешения.
В этой главе мы посмотрим, как такое разрешение создаётся и какая инфраструктура для этого нужна. Это важно для основного вопроса книги: если мы хотим понять, как новый посредник между человеком и прошлым может изменить условия конфликта, нужно сначала увидеть, из чего эти условия сложены сегодня.
Информационная цена войны
У войны есть материальная цена: деньги, ресурсы, жизни. У неё есть и вторая цена, которую мы будем называть информационной.
Простыми словами. Информационная цена войны. Это работа, которую нужно проделать в области смыслов, прежде чем общество согласится воевать: объяснить, почему воевать правильно, кто враг, почему отступить нельзя, почему потери оправданы. Эта работа стоит усилий, времени, организации и часто принуждения.
Почему такая цена вообще существует? Дело в том, что человеческая психика плохо приспособлена к массовому убийству. Американский военный психолог и историк Дейв Гроссман в книге «Об убийстве» (1995) утверждает, что у большинства людей есть глубокий внутренний барьер против убийства себе подобного, и приводит данные о том, что значительная доля солдат в бою стреляла не прицельно. Здесь нужна осторожность: цифры, на которые он опирается (оценки американского историка С. Л. А. Маршалла о том, что в бою стреляла лишь пятая часть пехотинцев), впоследствии подверглись серьёзной критике историков из-за слабой документальной базы. Сама идея о существовании психологического барьера, однако, подтверждается и другими исследованиями.
Чтобы общество этот барьер преодолело, нужна «моральная экономика» войны. Философ Майкл Уолцер в книге «Справедливые и несправедливые войны» (1977) обращает внимание на то, как строится язык оправдания войны: государства почти всегда стараются представить свои действия как самооборону или защиту. Объявить войну завоевательной почти никто не решается, даже если цели на самом деле завоевательные. А самый мощный источник языка самообороны – прошлое: «они уже делали это с нами».
Информационная цена включает несколько статей:
- легитимация: почему мы вправе действовать;
- делегитимация противника: почему он не вправе сопротивляться и не заслуживает сочувствия;
- мобилизация: готовность общества нести жертвы;
- моральное разрешение: преодоление барьера против насилия;
- единство: сплочение вокруг общей цели.
Ни одну из этих статей нельзя оплатить «из ничего». Все они строятся на фундаменте исторической памяти, о механизмах которой мы говорили в главах 1–4. Здесь мы не будем заново пересказывать, как память превращается в образ врага (это цепочка эскалации из главы 3). Мы посмотрим, как эту цепочку используют на практике, на четырёх случаях.
Случай первый: Косово, 1987–1989
В апреле 1987 года в Косове-Поле, небольшом городе близ Приштины, собрались косовские сербы, жаловавшиеся на давление со стороны албанского большинства края. Часть собравшихся пострадала при столкновении с полицией, в которой было много албанцев. Руководитель Союза коммунистов Сербии Слободан Милошевич, приехавший успокоить толпу, сказал слова, которые разошлись по всей стране: «Никто не смеет вас бить!». Эти слова сделали его национальным лидером.
Заметим, что у собравшихся были свои основания для недовольства; албанское население края, со своей стороны, тоже имело счёт претензий к положению в Югославии. Именно такую ситуацию мы описывали в главе 3 как конкурирующую виктимизацию: обе стороны переживали себя пострадавшими.
Дальнейшее показывает, как заряженную ситуацию превращают в мобилизацию.
- Символы. В 1988–1989 годах мощи князя Лазаря, возглавлявшего сербское войско в битве на Косовом поле 1389 года, проносили по сербским землям и в итоге перезахоронили в монастыре Грачаница в Косове. Шествие превратило далёкую травму в событие недели.
- Закон. В 1989 году автономия Косова была заметно сокращена новой сербской конституцией.
- Ритуал и дата. 28 июня 1989 года, в день Видовдан и в шестисотую годовщину битвы, Милошевич выступил на Газиместане перед огромной толпой. Он связал прошлое с настоящим: говорил о том, что шесть веков спустя Сербия вновь находится в состоянии «битв и споров», которые пока не вооружённые, хотя полностью исключать такой оборот нельзя.
Историки и политологи расходятся в оценке этой речи. Одни подчёркивают, что в ней не было призыва к войне и что она говорила в основном о единстве. Другие считают, что она закрепила образ непрерывной борьбы и стала предвестием последующих конфликтов: если речь не вызвала их, она их предварила. Для нашей темы важнее другое: за двумя годами событий стоит набор инструментов, который не сводится к одному выступлению. Память о поражении 1389 года, ситуация реальных обид, телевидение, ритуал, закон и язык «никто не смеет вас бить» складывались в единую систему.
Обратим внимание и на то, что память мобилизовали не только в Сербии. В годы распада Югославии и в хорватском, и в боснийском общественном пространстве шла борьба за память о Второй мировой войне и о её жертвах, и каждая сторона обращалась к собственным травмам. Конкурирующие памяти не были одним лишь «сербским» инструментом.
Случай второй: Руанда, 1994
В апреле 1994 года в Руанде за несколько недель было убито, по оценкам, порядка 800 тысяч человек, главным образом тутси, а также умеренные хуту. Тутси составляли около 14 процентов населения.
Историческая «подготовка» этого насилия опиралась на конструкцию, возникшую в колониальную эпоху. Европейские исследователи и администраторы, сначала немецкие, затем бельгийские, толковали различия между хуту и тутси через так называемую «гипотезу хамитов»: тутси объявлялись выходцами с севера (из районов современной Эфиопии), более близкими к европейцам и пришедшими сравнительно недавно. В 1930-е годы бельгийская администрация закрепила деление в документах личности. Позднее радикальные силы, называвшие себя «Власть хуту», перевернули эту схему: тутси стали изображаться чужаками-завоевателями, веками угнетавшими хуту.
Эту схему несла радиостанция «Свободное радио и телевидение Тысячи холмов» (RTLM), начавшая вещание в июле 1993 года. Она смешивала музыку и развлечения с враждебной риторикой, называла тутси «тараканами» и представляла их как вечных чужаков. Журналисты и организаторы геноцида действовали в тесной связке, а слушателям создавалось впечатление, что «все власти говорят одним голосом».
Здесь нужна осторожность в выводах. Исследование, проведённое по заказу Мемориального музея Холокоста в США, показало, что непосредственным толчком к насилию для обычных хуту чаще было не само слушание радио, а прямой контакт с местными властями. Количественные исследования (например, работа Д. Янагизавы-Дротта 2014 года) показывают, что вещание имело заметное влияние на участие в насилии. Правильная картина такова: радио было частью системы, в которой пропаганда, местные власти, организованные отряды и вооружение работали вместе.
Для нашей книги этот случай показателен в одном отношении: ключевой образ «вечных пришельцев» был историческим утверждением, построенным на колониальной гипотезе, которую можно было бы проверить сопоставлением языка, обычаев, браков и документов (подробнее об этом в главе 16).
Случай третий: Европа, 1914
Накануне Первой мировой войны каждая великая держава говорила с обществом на языке исторического права и самообороны.
Во Франции память о поражении 1870–1871 годов и о потере Эльзаса и Лотарингии питала идею реванша. В Германии распространялся образ «окружения»: страна, зажатая враждебными державами, вынужденная защищаться. В Великобритании вступление в войну объясняли защитой нейтральной Бельгии. Каждая версия опиралась на подлинные события, но ставила их в рамку «они нам угрожают, мы защищаемся».
При этом надо избегать слишком простой картины. Распространённый образ «общего августовского энтузиазма» 1914 года историки в последние десятилетия серьёзно пересмотрели. Исследования историка Джеффри Верхея показали, что радостные толпы были в значительной мере городским и буржуазным явлением, а в деревнях и среди рабочих преобладали тревога и покорность; сам миф о «духе 1914 года» создавался и закреплялся позже. Это не отменяет роли исторических нарративов, но напоминает: мобилизация не равна всеобщему энтузиазму, а пропаганда не всесильна. Общества шли на войну также из-за союзных обязательств, расписаний мобилизации, страха быть слабее и решений узкого круга лиц.
Случай четвёртый: предельный аппарат, Германия 1933–1939
Нацистский режим интересен как случай максимальных усилий по управлению общественным мнением. В марте 1933 года было создано Министерство народного просвещения и пропаганды во главе с Йозефом Геббельсом. В мае 1933 года прошли публичные сожжения книг. Закон о редакторах (октябрь 1933 года) поставил журналистов под государственный контроль. С августа 1933 года выпускался дешёвый радиоприёмник «Фолксемпфангер» («народный приёмник») с лозунгом о том, что «вся Германия слушает фюрера»: к 1939 году их было продано более двенадцати миллионов, а к 1941 году его имели примерно две трети немецких семей. Приёмник имел ограниченный диапазон, затруднявший приём иностранных станций.
И всё же аппарат оказался недостаточным. 1 сентября 1939 года, в день начала войны, был издан указ, запрещавший слушать иностранное радио (опубликован 7 сентября). За первые десять месяцев по нему были произведены более двух тысяч двухсот арестов. Режим, контролировавший прессу, образование, радио и кино, всё равно счёл необходимым вводить уголовную ответственность за выбор источника информации.
Этот факт важен: он показывает, что даже тотальный аппарат опирается на закрытие альтернатив, и что закрыть их полностью трудно. Мы вернёмся к этому, когда будем говорить о стоимости манипуляции в главе 16.
Что требовалось: общие условия
Сопоставим четыре случая и выделим то, без чего такая мобилизация не работает.
Таблица 6
Условие Как оно обеспечивалось Где видно
Эмоционально заряженная травма реальная обида или потеря, в которую вписывается новое событие Косово (1389, обиды 1980-х), Руанда (колониальная иерархия), Франция (1871)
Простая формула «сущности» «они всегда», «чужаки», «вечные враги» Руанда («пришельцы»), Германия («окружение»)
Контроль каналов школа, радио, пресса, ритуалы, законы Германия 1933–1939, Руанда (RTLM), Сербия 1988–1989
Символы и ритуалы перезахоронение, юбилей, памятная дата, униформа Видовдан 1989, нацистские массовые церемонии
Дорогой выход за пределы нарратива отсутствие альтернативных источников, язык, страх наказания указ 1939 года об иностранном радио
Материальные и политические интересы угроза безопасности, союзные обязательства, борьба за власть 1914, Югославия
Последняя строка напоминает: информационная мобилизация не заменяет, а дополняет материальные причины войны. Кроме того, из таблицы видно, что почти все условия опираются на одно обстоятельство: людям трудно и дорого проверить исторический нарратив самостоятельно.
Мост
Если стоимость проверки падает, часть условий этой таблицы ослабевает: формулу «сущности» проще проверить, канал труднее закрыть, альтернативу найти. Но как именно меняется цена, кто её платит и что при этом остаётся неизменным? Этому посвящена следующая глава.
Глава 16. Гипотеза роста стоимости манипуляции
«Ложь летит, а правда хромает следом».
Джонатан Свифт, «Экзаминер», № 14, 9 ноября 1710 года
Эпиграф стоит рядом с пословицей, которую часто приписывают Черчиллю или Марку Твену. На деле она старше обоих: в таком виде её записал Свифт более трёх веков назад, и у неё множество вариантов. Мысль же остаётся прежней: ложь движется быстрее правды. Историческая пропаганда пользуется этим постоянно.
Но у быстроты есть цена, и она зависит от среды, в которой ложь движется. В этой главе мы формулируем центральную гипотезу книги.
Что такое стоимость манипуляции
Когда мы говорим о пропаганде, обычно обсуждаем её содержание: что говорится, какие образы, какие эмоции. Но есть и другая сторона: сколько стоит поддерживать это содержание.
Простыми словами. Стоимость манипуляции. Подумайте о подделке банкнот. Чем лучше защита (водяные знаки, голограммы, детекторы), тем дороже и сложнее подделывать, и тем меньше подделок в обращении. Причём ничего «нравственного» защита не требует: она просто увеличивает издержки. Со стоимостью исторической манипуляции дело обстоит так же.
Мы различаем четыре вида стоимости.
- Информационная. Насколько трудно скрыть альтернативные версии и источники.
- Когнитивная. Насколько трудно человеку удерживать упрощённый нарратив, когда он видит противоречия.
- Институциональная. Сколько ресурсов нужно, чтобы контролировать школу, СМИ, архивы, цифровые платформы.
- Репрессивная. Какую силу приходится применять к тем, кто выходит за рамки нарратива (вспомним указ 1939 года из главы 15).
Формулировка гипотезы
Гипотеза роста стоимости манипуляции (Manipulation Cost Hypothesis). Массовое распространение универсальных ИИ-систем, способных к сравнительной прозрачности, междоменной согласованности и декатегоризации ответственности, потенциально повышает когнитивную и информационную стоимость поддержания конфликтогенных исторических нарративов.
Прочтём внимательно. «Потенциально» означает: при выполнении определённых условий (мы их перечислим в конце главы). «Конфликтогенных» означает: речь не обо всей пропаганде и не обо всей истории, а о нарративах, которые используются для подготовки насилия. «Повышает стоимость» не означает «делает невозможным».
Гипотеза не утверждает, что люди станут добрее, элиты мудрее, а войны прекратятся. Она утверждает более скромную вещь: некоторые формы исторической мобилизации станут дороже, а дорогие операции осуществляются реже. Это вероятностное утверждение, и мы формулируем его как проверяемое (раздел «Как проверить гипотезу» ниже).
Почему простые нарративы выигрывают
Чтобы понять, что именно дорожает, надо понять, почему упрощённые нарративы так эффективны. Формула «они всегда были нашими врагами» привлекательна потому, что дёшева для того, кто её принимает. Ей не нужно знание языков, документов и контекстов. Она даёт ощущение понимания, объясняет обиды и подсказывает, что делать. До сих пор, как мы показали в главе 6, цена проверки была для обычного человека слишком высока, и простая формула побеждала.
Три механизма удорожания
Три свойства WmAI, описанные в предыдущих частях книги, воздействуют на эту стоимость по-разному.
Первый механизм: сравнительная прозрачность (гл. 9). Человек видит не один нарратив, а карту: что установлено, где историки расходятся, какие источники у каждой версии. Упрощённая формула остаётся возможной, но теперь она существует рядом с видимыми альтернативами. Информационная стоимость растёт: альтернативы труднее скрыть. Когнитивная растёт: чтобы удержать формулу, надо активно не замечать видимое.
Второй механизм: междоменная согласованность (гл. 14). Утверждение проверяется по соседним областям знания. Мы видели на примере Англии и Франции, как формула «всегда враги» не выдерживает сопоставления с торговлей, династиями и союзами. Информационная стоимость поддержания формулы растёт, потому что приходится либо ограничивать доступ к соседним областям, либо согласовывать утверждения по многим областям сразу.
Третий механизм: декатегоризация (гл. 17). Система различает государство, режим, армию, общество и поколения, и перенос вины с одних на всех требует дополнительных доказательств.
Пример: колониальная гипотеза в модели мира
Иллюстрация. Мы покажем, как модель мира могла бы проверить утверждение, ставшее частью мобилизации в Руанде (гл. 15). Это пример метода, а не окончательная оценка спорного вопроса.
Утверждение: «Тутси – чужаки, пришедшие недавно и веками угнетавшие хуту».
Систему интересуют следствия, которые можно проверить в разных областях.
- Язык и культура. Хуту и тутси говорят на одном языке (киньяруанда) и разделяют многие религиозные и культурные традиции. Это не исключает давних миграций, но плохо согласуется с образом двух чужих друг другу народов.
- Социальная история. Историки, изучавшие доколониальную Руанду, описывают категории как статусные и хозяйственные группы, между которыми были переходы и браки, хотя степень текучести остаётся предметом спора.
- Документы и администрация. Фиксация деления в удостоверениях личности в 1930-е годы бельгийской администрацией показывает, что жёсткость категорий отчасти создана колониальным государством.
- Демография и браки. Смешанные семьи, распределение по регионам.
- Источники самой гипотезы. «Хамитская гипотеза» восходит к европейским авторам XIX века, и её доказательная база слаба.
Результат: утверждение в категоричной форме («чужаки-захватчики, веками угнетавшие») противоречит данным нескольких областей. Но система не стёрла бы и другое: реальные социальные неравенства существовали, а обиды и потери были подлинными. Модель показывает, что в нарративе подтверждается и что сконструировано, а не «развенчивает» чужую боль.
Пять эффектов роста стоимости
Когда цена манипуляции растёт, мы ожидаем эффекты, которые можно в принципе наблюдать.
Таблица 7
Эффект Что меняется Что можно измерить
Упрощённые нарративы менее убедительны рядом с ними лежат проверяемые сложности доля людей, соглашающихся с формулами «всегда/они такие», при разных условиях доступа к информации
Мобилизация требует больше усилий пропагандисту приходится опровергать видимые данные или закрывать доступ затраты и меры принуждения при запуске мобилизационного нарратива
Альтернативные версии видимы «моя версия не единственная» становится наблюдаемым фактом доля пользователей, видящих обе стороны события
Образ врага сложнее вместо «они» появляются конкретные акторы и разные группы использование различений (режим, армия, общество) в публичной речи
Конкурирующая виктимизация видима боль другой стороны документирована рядом динамика признания страданий другой стороны в опросах
Что известно о реакции людей на сложность
Здесь легко ошибиться в обе стороны, и важно опираться на данные.
Распространено мнение, что столкновение с фактами, противоречащими убеждениям, только укрепляет заблуждения: так называемый «эффект обратного огня» (backfire effect). Работы 2010 года действительно описывали такие случаи. Но более поздние исследования показали, что этот эффект гораздо реже, чем думали. В исследовании Томаса Вуда и Итана Портера (2019), охватившем более десяти тысяч участников и пятьдесят две спорные темы, ни разу не обнаружилось, чтобы опровержение усиливало ложное убеждение. Люди, как правило, учитывают факты, хотя и умеренно, особенно когда тема затрагивает идентичность.
Из этого следуют два вывода. Первый: нет оснований ожидать, что простое предъявление сложности будет вредить. Второй: нет оснований ожидать и мгновенного обращения. Эффект осторожный, вероятностный и накапливающийся. К тому же он зависит от самого доступа: если людей отделяют от альтернативной информации, исправлять нечего.
Но у ИИ есть и обратная сторона, о которой мы говорили в главе 8. Исследования показывают, что способ подачи, то есть исторический фрейминг, сам по себе меняет мнения читателей, а модели можно подтолкнуть к ревизионистскому изложению. Поэтому гипотеза работает только при условиях, которые мы сформулируем ниже.
Как проверить гипотезу
Гипотеза должна быть опровержимой (вспомним Поппера из главы 12). Вот что в принципе можно было бы измерять.
; Эксперименты. Одной группе показывать ответы ИИ с видимой структурой разногласий, другой односторонние ответы на ту же тему. Затем измерять согласие с формулами «они всегда…» и готовность поддерживать насилие.
; Наблюдения за средами. Сравнивать, как меняется распространённость мобилизационных нарративов в обществах с разной степенью доступа к прозрачным системам.
; Издержки пропаганды. Следить, растёт ли доля мер принуждения и ограничений доступа в странах, где идёт мобилизация.
; Условия опровержения. Если эксперименты показывают, что сравнительная прозрачность не снижает согласия с упрощёнными формулами или повышает его, или если системы используются выборочно и только усиливают привычные убеждения, гипотеза в этой форме не подтверждается.
Ограничения: единый список
Эти ограничения относятся ко всей книге; в других главах мы будем упоминать только те, что специфичны для темы.
; WmAI не уничтожает пропаганду. Элиты продолжат пытаться мобилизовать общества, но в среде, где сложность труднее скрыть.
; Системой можно управлять. Если архитектуру контролируют несколько корпораций или государств, стоимость манипуляции может не вырасти, а упасть, потому что манипуляция станет централизованной (Часть VII).
; Идентичность может быть сильнее аргументов. Человек, увидев сложность, может остаться при убеждениях: политическая принадлежность не всегда сдаётся историческим данным.
; Доступ не означает использование. Люди могут избирательно пользоваться системами, выбирая ответы, подтверждающие прежние взгляды.
; Система может быть настроена на усиление нарративов. Прозрачность требует архитектурных решений, не возникающих сами.
; Нарративы не единственная причина войн. Материальные интересы, безопасность и решения узкого круга лиц остаются (глава 15).
; Эффект вероятностный и накапливающийся. Он проявляется на уровне обществ и лет, а не отдельных людей и дней.
Условия, при которых гипотеза работает: источниковый плюрализм, эпистемическая прозрачность, разделение факта и интерпретации, видимость разногласий, отсутствие монопольного контроля, широкая доступность. Большинству из них посвящены главы Частей VII и VIII.
Мост
Мы упомянули, что третий механизм удорожания – декатегоризация ответственности. Он заслуживает отдельного разбора, потому что именно перенос вины с конкретных людей на целые народы превращает историческую обиду в основание для войны против «них».
Глава 17. Декатегоризация ответственности
«Каждый ответствен за то, как им управляют».
Карл Ясперс, «Вопрос о виновности» (1946)
Зимой 1945/46 года, в разрушенном Гейдельберге, философ Карл Ясперс прочитал университетский курс лекций, который озаглавил «Духовная ситуация в Германии». Часть лекций, посвящённая вопросу «Виновен ли немецкий народ?», вышла в 1946 году отдельной книгой «Вопрос о виновности» (Die Schuldfrage).
Ясперс не принадлежал к тем, кому проще всего ответить. В нацистские годы он лишился кафедры, а его жена была еврейкой. Тем более заметно, что он не сказал ни «виновны все немцы», ни «никто не виноват». Он предложил различать виды вины, потому что за одним словом скрываются разные вещи. Он предупреждал и об опасности обобщения: объявление виновным целого народа превращает людей в безликую «коллективную» массу, и это одно из начал ненависти.
Таблица 8. Четыре вида вины
Вид вины Кто несёт Как определяется Пример
Уголовная тот, кто совершил преступление судом, по доказательствам, по закону исполнитель приказа об убийстве
Политическая граждане государства, чьим именем действовала власть политической ответственностью и последствиями (репарации, ограничения) как граждане, чьё государство совершило агрессию
Моральная отдельный человек, по совести собственным судом совести, а не чужим тот, кто мог предупредить или помочь, но молчал
Метафизическая каждый человек, как участник человеческой солидарности не судом, а изменением самосознания чувство со-ответственности за зло, совершённое при тебе
Важнейшее различение: политическая ответственность не равна уголовной вине. Гражданин государства отвечает за то, как им управляют, в том смысле, что принимает политические последствия. Но это не значит, что каждый совершил преступление или что преступление передаётся по наследству.
Мы будем использовать эту схему как каркас и называть то, что делает пропаганда, обратной операцией: она сводит четыре вида вины к одному, расплывчатому и наследственному.
Как работает категоризация
Простыми словами. Категоризация ответственности. Это перенос вины с конкретных людей и учреждений, которые что-то сделали, на всю категорию, к которой они принадлежат: народ, нацию, религию. Декатегоризация – обратный ход: возвращение вины конкретным субъектам.
Механизм состоит из трёх шагов, и мы уже видели их в других главах.
1. Конкретный акт. «Правительство X в таком-то году приняло решение Y».
2. Свойство страны. «Страна X всегда принимает такие решения».
3. Сущность народа. «Они такие».
Три шага делают вину наследственной и неискупимой: если «они такие», то это относится и к внуку, родившемуся через полвека после решения. Это превращает любое решение конкретных людей в основание для вражды к категории.
Почему механизм эффективен? Потому что человеческий ум обобщает: ему проще запомнить категорию («они такие»), чем сотню конкретных случаев. И потому что категория вызывает эмоцию, а факт нет.
Заметим: механизм не принадлежит какой-то одной стороне. Вот несколько примеров его работы в разных направлениях.
Таблица 9
Исторический акт Категоризация Что остаётся за кадром
преступления нацистского режима и вермахта «немцы – нация, всегда стремившаяся к господству» кто голосовал, кто сопротивлялся, кто был жертвой, как менялись поколения
решение руководства США о бомбардировках Хиросимы и Нагасаки (август 1945) «американцы – нация, способная на зверства» кто принимал решение, как оно обсуждалось, кто возражал
преступления японской армии в Китае и Корее «японцы всегда были жестоки» кто командовал, кто сопротивлялся внутри Японии, как изменилось общество
2022 год и позже: решения российских властей о вторжении в Украину «русские – имперский народ, который всегда хотел покорять» кто принимал решение, кто выступает против, сколько людей и что думают
2022 год и позже: утверждения о «нацизме» на Украине «украинцы – нацисты» политические силы и их реальный вес, состав общества, позиции граждан
Две последние строки взяты намеренно вместе: оба шаблона выполняют одну и ту же операцию. Мы не оцениваем здесь сами события (это отдельный и тяжёлый разговор), а показываем, что в обоих случаях решение конкретных государств, армий и движений подаётся как свойство народа.
Пример: Германия в 1945 году
Посмотрим, как вопрос о вине стоял в Германии после войны.
В 1945 году оккупационные власти развесили плакаты с фотографиями из концлагерей и подписью «Diese Schandtaten: Eure Schuld!» («Эти злодеяния: ваша вина!»). Многие немцы восприняли это как обвинение всего народа. При этом историки спорят: историк Норберт Фрай отмечал, что ни в одном официальном документе держав-победительниц тезис о «коллективной вине» в таком виде не провозглашался, и считал упрёк в большей мере продуктом немецкой полемики, чем союзной политики. Другие исследователи, как Барбара Вольбринг, подчёркивают, что вопрос оставался болезненным как национальное клеймо, независимо от формулировок. Мы не берёмся разрешить этот спор; важно, что он велся о границах между «виновны все» и «виновны конкретные».
Что показала бы здесь система, которая различает субъектов, как показывает это эксперт?
- Нацистская партия (НСДАП). Конкретная организация со своей идеологией и руководством. На выборах 31 июля 1932 года она получила 37,3 процента голосов, на выборах 6 ноября 1932 года – 33,1 процента, то есть меньшинство. На выборах 5 марта 1933 года, проходивших уже при Гитлере-канцлере и под давлением, – 43,9 процента. Даже в этой обстановке около 56 процентов поданных голосов получили другие партии.
- Правительство Третьего рейха, военное руководство, СС и гестапо. Конкретные люди и институты, принимавшие и исполнявшие решения.
- Общество. Те, кто поддерживал режим; те, кто сопротивлялся; те, кто был жертвами; те, кто молчал из страха. Различия нельзя стереть.
- Поколения. Голосовавшие в 1932–1933 годах, дети военных лет, послевоенные поколения.
Здесь важно предупреждение. Декатегоризация не должна превращаться в оправдание. Выражение «не все немцы были нацистами», верное по существу, иногда используется, чтобы отрицать политическую ответственность за поддержку режима или за молчание. Ясперс как раз различал: уголовную вину не наследуют, а политическая ответственность за то, как управляют государством, остаётся и требует признать последствия. Поэтому правильная постановка выглядит так: вина конкретна, ответственность различна, наследственной вины нет, а память о ней нужна.
Декатегоризация и примирение
После войны в Европе постепенно возникали шаги, в которых различение вины и ответственности сочеталось с институциональными решениями.
- Франция и Германия. Декларация Шумана (1950) и Парижский договор об угле и стали (1951) создали общие институты; в январе 1963 года Франция и ФРГ подписали Елисейский договор о сотрудничестве.
- Польша и Германия. В 1965 году польские епископы направили немецким письмо, в котором были слова о прощении и просьбе о прощении. В декабре 1970 года канцлер ФРГ Вилли Брандт опустился на колени у памятника героям Варшавского гетто.
- Япония и США. В 1951 году были подписаны мирный договор в Сан-Франциско и договор о безопасности; десятилетиями позже союз стал основой отношений.
Не следует переоценивать роль слов: примирение держалось на институтах, экономике и безопасности, а не только на признании вины. Следует и избегать картины полного успеха: споры о войне, учебниках и памяти в Восточной Азии продолжаются и сегодня. Но во всех этих эпизодах видно общее: вражда ослабевала там, где ответственность названа конкретно, а не распространена на всех и навсегда.
Что может делать система
В главе 9 мы описали сравнительную прозрачность, в главе 12 эпистемическую структуру. Декатегоризация добавляет к ним ещё одно требование: когда в вопросе звучит «они», система должна уметь развернуть это слово и показать, о ком идёт речь. Например:
- какие институты и лица принимали решение;
- какие группы поддерживали, сопротивлялись, молчали;
- как менялись позиции во времени и между поколениями;
- какие данные (голосования, опросы, источники) это подтверждают.
Вместо «Они всегда были нашими врагами» человек получает череду вопросов: кто именно, когда, при каких обстоятельствах, кто возражал, кто пострадал. Такой ответ труднее использовать для мобилизации: чтобы направить ненависть на «весь народ», пропагандисту придётся объяснять, почему ответственность распространяется на всех, а не на конкретных людей.
Это же работает на признание страданий другой стороны. Когда вина персонифицирована, у боли другой стороны появляется место: мы видим, что среди «них» были жертвы, сопротивляющиеся и просто люди, не имевшие отношения к решениям. Это не означает «все одинаково виноваты» и не означает «все одинаково пострадали». Это ослабляет логику конкурирующей виктимизации, описанную в главе 3.
Ограничения, специфичные для этой главы
- Не оправдание. Декатегоризация не отменяет политической ответственности и памяти о преступлениях; она не «снимает вину с народа», а различает её виды.
- Нужна историческая грамотность. Чтобы различать партию и общество, надо знать контекст. Система должна давать этот контекст, а не рассчитывать на него.
- Риск злоупотребления. Различения могут использоваться для отрицания: «не все были…». Система должна показывать и политическую ответственность, а не только исключения.
- Работает в обе стороны. Декатегоризация относится к любому народу и любому конфликту, в том числе к тем, где читатель сочувствует одной из сторон.
Общие ограничения (пропаганда не исчезает, системой можно управлять, идентичность сильнее аргументов и т. д.) перечислены в главе 16.
Мост
Мы разобрали три механизма удорожания манипуляции. Остаётся спросить, в каком смысле всё это можно назвать «миром». Не «машиной мира», как мы увидим в следующей главе, а чем-то более скромным и более прочным.
Глава 18. ИИ как инфраструктура мира
«Объединение производства угля и стали сделает любую войну между Францией и Германией не только немыслимой, но и материально невозможной».
Декларация Шумана, 9 мая 1950 года
9 мая 1950 года, через пять лет после окончания самой разрушительной войны в истории, министр иностранных дел Франции Робер Шуман объявил в Париже план, подготовленный совместно с Жаном Монне: поставить франко-германское производство угля и стали под общий надгосударственный орган, открытый для других стран Европы. 18 апреля 1951 года шесть государств (Франция, Западная Германия, Италия, Бельгия, Нидерланды, Люксембург) подписали Парижский договор о создании Европейского объединения угля и стали. В силу он вступил в июле 1952 года.
Идея была простой и совершенно не романтической. Шуман и Монне не призывали французов и немцев «полюбить друг друга» и не требовали забыть обиды. Они изменили материальную структуру, в которой существовало противостояние: именно уголь и сталь производили танки и снаряды. Если военная промышленность двух стран зависит от общего органа, начать войну друг с другом становится трудно по самой конструкции отношений.
Историки напоминают, что объединение угля и стали не действовало в вакууме: рядом были план Маршалла, американские гарантии безопасности, начало холодной войны, общий страх перед СССР. Но логика остаётся важной: мир поддерживают не только добрые намерения, но и устройство отношений, в которых враждебные действия становятся дорогими.
Эту логику мы и применяем к ИИ. Подчеркнём сразу: как аналогию, а не как обещание.
Антропоморфная ловушка
Когда речь заходит об ИИ и мире, первая реакция антропоморфна: «А ИИ за мир или за войну? Он добрый или злой? На чьей он стороне?» Такие вопросы приписывают машине качества, которых у неё нет.
ИИ не имеет намерений, желаний, лояльности или ненависти. Он не «хочет» мира и не «хочет» войны. Но именно это делает возможным разговор о нём как об инфраструктуре: инфраструктура не обладает намерениями, она задаёт условия.
Часто мы сводим миротворчество к морали: если люди станут добрее, войны прекратятся. Это красивая идея, но история показывает, что массовой «доброты» от лекций не бывает. Зато хорошо видно, что работает другое: изменение структур. Когда торговые пути связывают бывших врагов, война дорожает. Когда информационная среда делает упрощённые нарративы менее убедительными, образ наследственного врага труднее построить.
Что такое инфраструктура
Простыми словами. Инфраструктура. Это невидимый каркас, который определяет, какие действия возможны, легки или трудны. Дороги не говорят вам, куда ехать, но определяют, куда можно доехать. Электрические сети не решают, что вы будете делать со светом, но без них его нет. Финансовая система не диктует покупки, но задаёт скорость и стоимость обмена.
У исторической памяти тоже есть инфраструктура: архивы, школы, учебники, музеи, СМИ, интернет (мы разбирали её в главе 4). Эта инфраструктура определяет, какие версии прошлого доступны, какие скрыты, какие доминируют. Когда она монополизирована, общество видит одну версию. Когда плюрализирована, видит множество.
ИИ не новый учебник и не новый архив. Это посредник нового типа между человеком и всей этой инфраструктурой. Он не заменяет источники, а меняет способ, которым человек с ними взаимодействует.
Как ИИ меняет информационную среду
Сравним три типа сред, в которых строится образ Другого.
Таблица 10
Нарративная монополия Высокая стоимость сравнения Низкая стоимость сравнения
Что доступно одна версия несколько версий, но недоступных несколько версий, доступных за секунды
Сложность скрыта видна лишь тем, кто тратит годы видна всем
Проверка утверждений невозможна возможна, но дорога дешева
Образ врага строится легко строится почти так же легко труднее поддерживать в простой форме
Заметим: речь о среде, а не о запретах. ИИ не запрещает конструировать образ наследственного врага. Просто в такой среде видна сложность реальности.
«Третье пространство»
Сегодня человечество живёт в разделённых информационных пространствах: российском, украинском, американском, китайском, японском, арабском, индийском и других. У каждого свои источники, герои, травмы, термины, запреты и акценты. Человек, выросший в одном, редко видит другое изнутри.
ИИ создаёт нечто новое, что мы называем «третьим пространством»: уровень доступа, на котором версии из разных пространств можно сопоставить. Когда человек спрашивает универсального посредника, почему начался конфликт, он видит не одну версию, а карту версий, совпадений и расхождений.
Это не замена национальных историй и не единая «правильная» версия. Это наднациональный уровень доступа без отмены национального уровня. Оно не говорит: «вот истина, а ваши истории ложны». Оно говорит: «вот как разные стороны видят прошлое, из чего построена каждая версия, где они совпадают и где расходятся».
Тут нужна оговорка: «третье пространство» возможно лишь настолько, насколько система обеспечивает плюрализм источников и языков. Если одни языки и традиции представлены в ней слабее, чем другие, пространство перекошено (об этом в главе 19).
Три технологических скачка
Теперь мы можем собрать всю картину, которая проходит через книгу.
Таблица 11
Скачок Что изменилось Какую стоимость снизил Чего не решил
Интернет доступ к информации стоимость доступа к альтернативе сопоставление: человеку по-прежнему нужно самому собирать картину
Генеративный ИИ сравнение информации стоимость интеллектуального сравнения версий проверка: ответы могут нести смещения и ошибки
ИИ, моделирующий мир (WmAI) (гипотетически) интеграция информации стоимость проверки по областям знания централизация: риск монополии
Три формулы, которыми мы пользуемся на протяжении книги:
- Интернет изменил круг лиц, имеющих доступ к информации.
- Генеративный искусственный интеллект меняет то, как люди могут сопоставлять информацию.
- ИИ, обладающий моделью мира (WmAI), может изменить то, как человечество интегрирует информацию в модель реальности.
Кумулятивный эффект таков: если историческая память влияет на конфликт, то каждое изменение архитектуры доступа, сравнения и интеграции исторического знания потенциально меняет условия, в которых конфликт конструируется.
Мир как побочный эффект
Теперь мы можем сформулировать главный тезис Части VI.
Мир в этой картине возникает не как цель, а как побочный эффект. Миротворческая функция ИИ заключается не в том, что он «убеждает» людей жить в мире и не в том, что он «разоблачает пропаганду». Она заключается в изменении информационной среды, в которой формируется образ Другого.
- Когда ИИ делает конкурирующие нарративы одновременно доступными, он ослабляет монополию одной версии.
- Когда он разделяет факт, интерпретацию и память, он повышает качество исторического мышления.
- Когда он декатегоризирует ответственность, он затрудняет коллективную вину.
- Когда он показывает страдания обеих сторон, он ослабляет конкурирующую виктимизацию.
- Когда он встраивает историю в модель мира, тотальная фальсификация становится дороже и заметнее.
Это не моральные призывы, а структурные изменения. Как у Шумана и Монне: не призыв к дружбе, а изменение устройства отношений.
От «машины мира» к «инфраструктуре мира»
Нужно отделить нашу концепцию от технологического утопизма. Мы не говорим о «машине мира»: что достаточно включить правильную программу, и войны прекратятся. Это наивная идея.
Мы говорим об инфраструктуре мира. Инфраструктура создаёт не результат, а условия. Дороги не заставляют людей путешествовать, но без них путешествие невозможно. ИИ не создаёт мир, но потенциально создаёт информационные условия, в которых некоторые формы исторической мобилизации труднее, дороже и менее убедительны.
Что считалось бы свидетельством в пользу такого утверждения? Рост доли людей, видящих обе стороны исторического спора; снижение согласия с формулами «они всегда…» в средах с широким доступом к прозрачным системам; рост затрат на мобилизационные нарративы (глава 16). Если таких сдвигов нет, формулировка требует пересмотра.
Почему это важно сейчас
Мы пишем эту книгу в момент, когда война стала повседневной реальностью для миллионов людей, а историческая память снова используется как оружие. Легко прийти к цинизму: никакие технологии не остановят войн, люди всегда воевали.
Это верно. Но люди также всегда меняли структуры, в которых войны становились более или менее вероятными. Торговля делала одни войны невыгодными, дипломатия – одни конфликты разрешимыми, международное право – одни формы агрессии нелегитимными, ядерное сдерживание – одни войны невозможными. Ни один из этих механизмов не «убил войну». Каждый изменил условия.
ИИ потенциально может стать ещё одним таким механизмом: не единственным, не достаточным, но реальным.
Мост к обратной стороне
Мы были бы нечестны, если бы остановились здесь. Та же технология, которая способна ослаблять национальные нарративные монополии, способна создать нечто гораздо более опасное: глобальную эпистемическую монополию, у которой не будет внешних границ, за которыми сохранялись бы другие версии.
Разница между двумя сценариями лежит не в самой технологии, а в архитектуре, управлении и заложенных принципах. К этому мы и переходим.
Часть VII. ОБРАТНАЯ СТОРОНА: РИСК ГЛОБАЛЬНОЙ МОНОПОЛИИ
До сих пор мы говорили о том, как искусственный интеллект может ослабить власть упрощённых исторических нарративов. Эта часть задаёт неприятный вопрос: что, если та же технология усилит эту власть до масштабов, каких не знала история? Глава 19 описывает риск, показывает, из каких конкретных решений он складывается, и объясняет, почему он труднее заметить и труднее исправить, чем любая национальная пропаганда прошлого.
Глава 19. Когда машина становится единственным хранителем прошлого
«Кто контролирует прошлое – контролирует будущее.
Кто контролирует настоящее – контролирует прошлое».
Джордж Оруэлл, «1984» (1949)
В 1953 году подписчики второго издания Большой советской энциклопедии получили необычное письмо от издательства. В только что вышедшем пятом томе была большая статья о Лаврентии Берии, одном из самых могущественных людей страны. Но к тому времени, как том дошёл до читателей, Берия был арестован, а позже расстрелян. Издательство предложило подписчикам вырезать страницы со статьёй и портретом бывшего министра и вклеить на их место присланные взамен: в них не было ни слова о Берии, зато заметно подробнее рассказывалось о Беринговом проливе.
Этот эпизод хорошо известен и часто пересказывается как анекдот. Но он показывает нечто серьёзное: к середине XX века государство могло буквально, ножницами и клеем, переписать прошлое в домах миллионов людей. Это был пик национальной монополии на историческую память.
Обратим внимание и на другое. Чтобы изменить одну статью, потребовалось напечатать новые страницы, разослать их по почте, и каждый подписчик должен был вручную вырезать и вклеить их. Монополия была мощной, но осязаемой. Её можно было заметить: у человека оставалась вырезанная страница, он мог помнить, что там было. Она не выходила за границы страны и языка. И за её пределами существовали другие версии прошлого: в американских, британских, французских, китайских библиотеках.
Оруэлл, работая над романом «1984» в 1948 году, представил себе эту механику в предельном виде: чиновники Министерства правды ежедневно переписывают газеты и документы, чтобы они соответствовали текущей линии партии, а прежние версии отправляют в «дыру памяти», где их уничтожает огонь. Для Оруэлла контроль над прошлым – физическая операция: надо найти, изъять, заменить, сжечь.
В этой главе мы зададим вопрос, который Оруэлл задать не мог: что произойдёт, если контроль над прошлым перестанет быть физической операцией?
Что мы называем эпистемической монополией
В предыдущих главах мы говорили о нарративной монополии: ситуации, при которой одна интерпретация прошлого доминирует так, что альтернативы невидимы или лишены легитимности (Введение, гл. 4). Здесь речь о более глубоком уровне.
Простыми словами. Эпистемическая монополия. Нарративная монополия отвечает на вопрос «какую версию прошлого людям рассказывают». Эпистемическая монополия – на вопрос «как вообще устроено то, откуда люди получают знания: что считается источником, что считается доказательством, какая версия попадает в ответ, а какая отбрасывается». Тот, кто контролирует эти правила, контролирует не отдельный нарратив, а способ, которым нарративы возникают и проверяются.
Глобальная эпистемическая монополия – это ситуация, в которой одна ИИ-инфраструктура (или несколько систем, устроенных по одним и тем же принципам) определяет для значительной части человечества, как производятся, проверяются и подаются знания о мире, включая знания о прошлом.
Сразу уточним: речь не о том, что такая монополия уже существует. Мы описываем риск, то есть то, что может сложиться из совокупности решений, каждое из которых по отдельности выглядит разумным.
Чем алгоритмическая монополия отличается от национальной
Сопоставим две формы контроля над памятью.
Таблица 12
Национальная монополия XX века Алгоритмическая монополия XXI века
Охват одна страна, один язык, одно информационное пространство все страны и языки одновременно
Аппарат огромный: министерства, издательства, школы, цензоры, редакторы сравнительно небольшая команда: инженеры, исследователи, специалисты по безопасности, менеджеры
Физические пределы нужно напечатать миллионы экземпляров, провести миллионы уроков, снять тысячи часов передач один и тот же ответ может быть дан миллиардам людей одновременно
Видимость человек понимает, что ему говорят определённую версию; может сравнить с рассказами знакомых из других стран ответ выглядит как «объективный вывод машины», у которой нет интересов
Конкуренция за границей существуют другие версии и другие монополии если миллиарды людей пользуются одними и теми же системами, альтернативные версии исчезают из их информационного пространства
Разница в последней строке принципиальна. Национальные монополии конкурировали друг с другом, и в трещинах между ними сохранялось пространство для альтернативного знания (подробнее об этом мы говорили в гл. 4). Глобальная монополия не оставляет внешней точки, из которой можно было бы сравнить.
Откуда берётся «память» искусственного интеллекта
Чтобы понять, как может сложиться такая монополия, посмотрим, из чего складывается «память» ИИ-системы и кто принимает решения на каждом уровне. Подчеркнём: ни одно из этих решений не обязано быть злонамеренным. Монополия может сложиться из обычной работы инженеров, юристов и менеджеров.
Уровень первый: отбор данных
Любая ИИ-система обучается на определённом наборе текстов, который называют обучающим корпусом.
Простыми словами. Обучающий корпус. Это те тексты, на которых система «училась»: книги, статьи, сайты, форумы, документы. Всё, чего в корпусе нет или мало, система знает хуже или не знает вовсе.
Корпус не нейтрален. Для GPT-3, одной из первых больших моделей, подробно описавших состав данных, около 93% обучающих текстов (по числу слов) были на английском языке, а, например, на французском – менее 2%. Для открыто описанной модели Llama 2 английский составлял около 90%. У многих современных систем состав данных не раскрывается, и сегодняшние модели заметно более многоязычны. Но общее смещение сохраняется: больше источников из стран с развитой цифровой инфраструктурой, больше современных исследований, чем старых свидетельств, больше письменных источников, чем устных.
Эти цифры не означают, что модель «думает по-английски» или что её ответы заведомо искажены: системы умеют переносить знания между языками. Но они показывают, какие голоса в основании модели звучат громче. Если свидетельства определённой страны, группы или эпохи в корпусе представлены слабо, они будут слабо представлены и в ответе. Как это сказывается на историческом знании, мы видели в гл. 8.
Кто решает, что включать в корпус? Разработчики, менеджеры данных, юристы (авторское право, лицензии), специалисты по безопасности.
Уровень второй: определение «консенсуса»
Чтобы отличать установленные факты от спорных положений и маргинальных теорий, система использует критерии «авторитетности» источников: рецензируемость, цитируемость, институциональную поддержку.
Но и эти критерии не нейтральны: они отражают устройство академического мира, где доминируют определённые страны, языки и традиции. Когда ИИ говорит «существует научный консенсус», он на самом деле сообщает: «так считают авторы, чьи работы преобладают в моих данных и признаны авторитетными по принятым в системе критериям». Это не обязательно ошибка. Но это не «объективная истина», а оценка определённого типа источников.
Колониальная историография даёт старый пример того, как работает этот механизм. Европейские державы столетиями создавали «научную» картину колонизированных обществ, опираясь на документы колониальных администраций, потому что именно они были письменными, архивированными и признанными. Голоса самих колонизированных народов, передававшиеся устно, в эту картину входили слабо. Это не было ложью в каждом факте, но результат выглядел «консенсусом». Алгоритм, обученный на такой литературе, воспроизведёт её структуру как норму.
Кто настраивает критерии? Разработчики, консультанты, экспертные советы.
Уровень третий: фильтрация «приемлемых» ответов
Любая коммерческая система снабжена правилами безопасности: она не должна производить опасный, оскорбительный, незаконный контент. Эти правила разумны. Но они неизбежно затрагивают историю, и здесь решения нельзя свести к технике.
Вот реальный пример расхождения между странами. В Германии, Франции и ряде других европейских государств отрицание Холокоста является уголовным преступлением. В США оно защищено Первой поправкой как разновидность свободы слова, и преследований за такое отрицание там не было. Система, которую одновременно используют люди в обоих правовых мирах, обязана принять решение, как отвечать. Любой выбор – политический, хотя он и оформлен как «настройка».
Если же система отказывается воспроизводить определённые исторические интерпретации и помечает их как «ревизионизм» или «дезинформацию», она фактически закрепляет одну версию как единственно приемлемую. В случае Холокоста многие сочтут это правильным: речь об установленном факте (мы разберём такие различия в гл. 22). Но тот же механизм работает и там, где речь идёт о спорных вопросах. Граница между «установленным фактом» и «допустимой, но спорной интерпретацией» проводится людьми и не одинакова для разных культур.
Кто задаёт правила? Юристы, специалисты по этике, советы директоров, государственные регуляторы.
Уровень четвёртый: языковая асимметрия
Здесь мы вспоминаем гл. 6 и 8: ответ на вопрос о прошлом зависит от языка, на котором он задан. В контексте монополии это приобретает новое измерение. Если система лучше работает на английском, чем на суахили, то человек, задающий вопрос на суахили, получит менее подробный, менее нюансированный ответ. Историческая память, представленная на доминирующих языках, становится более «объёмной» и «авторитетной». Память на периферийных языках – менее видимой.
Это не злонамеренность, а техническое ограничение. Но результат близок к тому, что в литературе называют цифровым колониализмом (по-английски data colonialism). Социологи Ник Култри и Улисес Мехиас используют этот термин для описания порядка, при котором ресурсом, который присваивается и используется в интересах немногих, становится сама человеческая жизнь, превращённая в данные. Мы применяем идею к знанию: завоёвывается не территория, а инфраструктура знания.
Уровень пятый: формулировки ответа
Даже когда система «разрешает» говорить о событии, она делает это в определённой форме. Событие может быть названо «трагедией» или «конфликтом»; «освобождением» или «аннексией»; «геноцидом» или «военными действиями». Мы видели в гл. 8, что фрейминг, то есть способ подачи, влияет на мнения читателей, даже когда факты верны.
Выбор слов – не технический выбор. Это выбор интерпретации. Кто его делает? Специалисты по этике, редакторы промптов, тестировщики, менеджеры продуктов.
Сводка: пять уровней и пять групп людей
Таблица 13
Уровень Что решается Кто решает Как выглядит для пользователя
Данные какие источники входят в основу разработчики, менеджеры данных, юристы «модель просто знает»
Консенсус чьё мнение считается авторитетным разработчики, консультанты, экспертные советы «научный консенсус таков»
Фильтры что допустимо обсуждать и как юристы, этики, советы директоров, регуляторы «я не могу помочь с этим» или смягчённый ответ
Язык на каких языках система сильна инженеры, продуктовые команды «на моём языке ответ беднее»
Формулировки какими словами называется событие редакторы, тестировщики, менеджеры продуктов нейтральный тон «объективного ответа»
Теперь видна пугающая картина. Память человечества в сценарии централизованного ИИ формируется не народом, не научным сообществом, не демократической процедурой. Она складывается из тысяч небольших решений небольшого круга людей. Умноженные на миллиарды обращений, эти решения становятся коллективной памятью.
Иллюстрация: как это может выглядеть в одном ответе
Чтобы увидеть, насколько тонким может быть искажение, рассмотрим пример.
Иллюстрация. Страна и ответ придуманы автором; пример не относится ни к какому реальному государству.
Через десять лет человек спрашивает универсальный ИИ: «Что произошло в стране X в 1990-е годы?» И получает ответ:
«В 1990-е годы в стране X произошёл переход от плановой экономики к рыночной. Процесс сопровождался экономическими трудностями, но в итоге привёл к модернизации. Существуют различные оценки этого периода, но научный консенсус сходится в том, что реформы были необходимы».
Ответ звучит взвешенно. Но посмотрим, чего в нём нет:
- масштабов потерь: сколько людей оказалось за чертой бедности, как изменилась смертность, что стало с социальной инфраструктурой;
- альтернативных сценариев, которые обсуждались и не были реализованы;
- роли внешних участников, влиявших на реформы;
- региональных различий, которые были огромны;
- указания на то, кто именно образует «научный консенсус»: каким институтам принадлежат авторы и какие школы в него не попали.
Всё сказанное в ответе может быть верным. Но ответ не лжёт, а отбирает. Это то, что Труйо описал как «заглушение прошлого» (гл. 1), только теперь заглушение происходит не в архиве и не в учебнике, а в реплике, которую получает человек, уверенный, что «просто спросил машину».
Проблема «чёрного ящика»
Есть ещё одно обстоятельство, которое делает алгоритмическую монополию труднее оспорить, чем любую предыдущую.
В традиционных системах производства знания путь к утверждению в принципе можно проверить. Учёный указывает источники. Журналист цитирует документы. Историк предъявляет архивные материалы. Даже при ошибках и предвзятости эти процессы открыты для критики.
Простыми словами. Чёрный ящик. Так называют систему, у которой видны вход (вопрос) и выход (ответ), но неизвестен процесс между ними. Современные большие модели в значительной мере именно такие: даже их создатели часто не могут точно объяснить, почему система дала именно этот ответ, хотя исследования, помогающие «заглянуть внутрь», развиваются.
Когда пользователь получает ответ ИИ, он обычно не видит:
- какие источники были использованы;
- как они были взвешены;
- почему одни включены, а другие исключены;
- какие альтернативные интерпретации были отброшены;
- по каким критериям.
Меняется сама природа знания. В традиционной эпистемологии знание обосновано: «Я считаю X, потому что есть документы А, Б, В, и они согласуются с Г». Это обоснование можно оспорить. В «чёрном ящике» знание объявлено: система говорит «X», а человек принимает или не принимает. Возникает новая форма авторитета, алгоритмический авторитет, основанный не на доказательствах, а на доверии к машине.
Парадокс в том, что чем «объективнее» выглядит ответ машины, тем уязвимее человек перед скрытым в нём отбором.
Цензура через невидимость
В XX веке цензура была видимой. Книги запрещали, статьи вычёркивали, людей арестовывали. Это было жестоко, но заметно, а потому против этого можно было бороться.
В сценарии централизованной системы появляется иная форма: цензура через невидимость.
- Не нужно запрещать книгу: достаточно, чтобы она не попала в обучающий корпус.
- Не нужно вычёркивать статью: достаточно понизить её вес.
- Не нужно арестовывать историка: достаточно, чтобы его работы не цитировались в ответах.
- Не нужно запрещать альтернативную версию: достаточно подать её как «маргинальную» или «недостаточно обоснованную».
Результат тот же: одна версия прошлого становится доминирующей, а другие исчезают. Но механизм не оставляет следов и не создаёт мучеников. Нет вырезанной страницы, которую можно было бы сохранить в ящике стола. Нет жертвы, о которой можно было бы рассказать.
Чтобы увидеть связь с уже изученным, вспомним четыре этапа «заглушения прошлого» по Труйо: создание источника, его сохранение в архиве, извлечение в нарратив, закрепление как значимого (гл. 1). Можно сказать, что к ним добавляется пятый этап: выдача знания человеку, когда система решает, что из сохранённого и написанного вообще дойдёт до читателя и в каком виде.
Почему это опаснее национальных пропаганд
Подведём итог сравнения. Алгоритмическая монополия потенциально опаснее национальных по пяти причинам.
; Масштаб. Национальная пропаганда действовала в пределах страны. Глобальная система охватывает мир одновременно.
; Невидимость. Национальную пропаганду можно распознать как пропаганду. Алгоритмическую монополию трудно отличить от «ответа машины».
; Отсутствие внешней точки сравнения. Если несколько систем строятся на сходных данных и принципах, альтернативных версий просто нет, а не «они запрещены».
; Глубина. Национальная пропаганда управляла публичным пространством. Алгоритмическая монополия затрагивает способ мышления: человек, привыкший получать готовые ответы, реже ищет, сопоставляет и сомневается самостоятельно.
; Трудная обратимость. Режимы падали, архивы открывались, правда выходила наружу. Но если образование, наука и культура опираются на одну инфраструктуру знания, восстановить альтернативу будет труднее: исчезнут привычка, институты и сами источники, с которых можно начать. (Это гипотеза, и она зависит от того, сохранятся ли независимые архивы и печатные традиции.)
Монополия без заговора
Важно подчеркнуть то, что делает этот риск особенно коварным: для его возникновения не нужен ни злой умысел, ни тайный сговор.
Достаточно, чтобы несколько систем использовали схожие данные (потому что хороших данных мало и они у всех одни), схожие критерии качества (потому что они выработаны одним научным сообществом), схожие правила безопасности (потому что регуляторы требуют схожего) и схожие бизнес-модели (потому что рынок вознаграждает удобство). Людям же удобнее пользоваться самым простым и мощным инструментом. Постепенно этот инструмент оказывается единственным.
Подобное мы уже видели в технологиях: несколько операционных систем вытеснили десятки альтернатив, несколько поисковых систем вытеснили сотни. Только теперь речь о другом: не о том, как искать информацию, а о том, как формируется картина мира.
Гипотетический сценарий
Гипотетический сценарий, не прогноз.
Через десять-пятнадцать лет универсальные ИИ-системы становятся основным источником исторических сведений для большинства людей. Школьные пособия готовятся с их помощью. Журналисты проверяют по ним факты. Политические дебаты ведутся с цитированием их выводов. И одна из доминирующих систем под давлением государства, корпоративной политики или идеологической коалиции начинает систематически смещать ответы по определённым вопросам. Не грубо и не заметно сразу. По одному вопросу ответ становится чуть более «определённым», чем следовало бы. По другому – чуть менее «спорным». По третьему – чуть более «консенсусным».
И постепенно, не по принуждению, а потому что люди спрашивали и машина «знала», в картине мира миллиардов людей формируется определённая версия прошлого. А когда кто-то возражает: «Но существуют другие версии», ему отвечают: «ИИ говорит иначе. ИИ объективен».
Именно так выглядит алгоритмическая монополия на прошлое: не как запрет, а как ощущение, что вариантов нет.
Что может этому помешать
Честно скажем и о силах, действующих в обратную сторону. Монополии мешают:
- конкуренция между разработчиками из разных стран и с разными ценностями;
- открытые модели, которые можно запускать и настраивать самостоятельно;
- национальные и региональные системы, обученные на местных данных;
- независимые архивы, библиотеки, университеты и пресса, которые продолжают существовать;
- общественный и регуляторный контроль;
- прозрачность: если принципы отбора и источники ответа можно увидеть, их можно оспорить.
Но ни одна из этих сил не действует автоматически. Они работают, если для этого создаются условия. Какими должны быть эти условия, мы разбираем в Части VIII.
Чего Оруэлл не мог представить
Оруэлл был прав в главном: тот, кто контролирует прошлое, получает власть над настоящим и будущим. Но он представлял себе эту власть как физическую операцию: нужно переписать документ, заменить фотографию, уничтожить свидетельство.
Он не мог предвидеть, что через восемьдесят лет контроль над прошлым может стать:
- математической операцией: достаточно изменить несколько параметров в системе, через которую миллиарды людей получают знания;
- экономической операцией: несколько компаний, конкурирующих за рынок, формируют коллективную память не по умыслу, а потому, что это самая выгодная бизнес-модель;
- когнитивной операцией: люди добровольно обращаются к машине за знанием, не подозревая, что оно уже отфильтровано, взвешено и оформлено тысячами невидимых решений.
Та же технология, противоположный эффект
Остаётся центральный парадокс этой части книги. Технология, которая в предыдущих главах предстала как возможный разрушитель нарративных монополий, способна построить монополию несравненно более мощную. Это не противоречие, а две стороны одного процесса.
ИИ остаётся инструментом, и разница между двумя сценариями лежит не в технологии, а в архитектуре и управлении. Источниковый плюрализм, эпистемическая прозрачность, видимость разногласий и различение факта и вымысла работают против монополии. Централизация, скрытая фильтрация и навязывание единой версии её создают.
ИИ не спаситель и не тиран. Чем он станет, зависит от принципов, заложенных в его архитектуру, от того, кто контролирует его развитие, и от того, сумеет ли человечество сохранить плюрализм в эпоху, когда технология и удобство толкают к унификации.
Но можно ли вообще создать систему, которая одновременно будет мощным инструментом знания и не станет единственным хранителем прошлого? Какие принципы это обеспечат? К ним мы и переходим.
Часть VIII. ПРИНЦИПЫ ПЛЮРАЛИСТИЧЕСКОГО WmAI
В главе 19 мы увидели, что та же технология, которая способна разрушать национальные нарративные монополии, способна создать единую глобальную. Разница между двумя исходами лежит не в самой машине, а в том, как она устроена и по каким правилам работает.
Глава 20. Источниковый плюрализм и эпистемическая прозрачность
«Если бы всё человечество, кроме одного человека, придерживалось одного мнения, а этот один человек придерживался бы противоположного, человечество было бы не более вправе заставить его замолчать, чем он, если бы имел власть, был бы вправе заставить замолчать человечество».
Джон Стюарт Милль, «О свободе» (1859)
В 1940 году польско-американский социолог Флориан Знанецкий выпустил книгу «Социальная роль человека знания». Одна из её центральных идей сегодня звучит почти как предупреждение разработчикам искусственного интеллекта. Мыслитель, пишет Знанецкий, обращается не ко «всему обществу», а к определённым социальным кругам: к аудиториям, которые признают его, поддерживают и тем самым влияют на то, как он видит себя и что считает достойным внимания.
Отсюда можно сделать вывод (он наш, а не Знанецкого): то, что в данное время считается знанием, во многом зависит от того, какие круги это знание создают и проверяют. Для искусственного интеллекта роль такого круга играют два набора людей и материалов: тексты, на которых система обучена, и специалисты, которые оценивают и настраивают её ответы. Если эти круги узки, знание, которое система раздаёт миллиардам людей, будет узким.
В главе 19 мы показали, к чему это может привести: централизованный посредник с одним кругом становится невидимым монополистом. Как этого избежать? Два первых принципа плюралистического WmAI отвечают на это с двух сторон. Источниковый плюрализм расширяет круг. Эпистемическая прозрачность делает круг видимым, чтобы читатель знал, чей голос он слышит.
Почему недостаточно просто «больше источников»
Когда говорят о плюрализме, первое, что приходит в голову, – «нужно больше источников». Кажется, что если обучить систему на ещё большем числе текстов, на ещё большем числе языков, проблема исчезнет. Это не так.
Представим библиотеку из десяти тысяч книг, где девять тысяч написаны в одной стране, на одном языке, в одной идеологической традиции. Остальная тысяча представляет другие страны, но фрагментарно, без контекста и без возможности проверки. Такая библиотека создаёт иллюзию разнообразия при фактической монокультуре.
Нечто подобное происходит с обучающими данными современных языковых моделей. Набор текстов, на которых обучена система, называют обучающим корпусом. Он не нейтрален: в нём есть систематические перекосы.
Простыми словами. Обучающий корпус и смещение. Корпус – это «библиотека», по которой система училась. Смещение – привычный перекос этой библиотеки: каких-то книг в ней много, каких-то мало, каких-то нет совсем. Модель не знает, чего ей не хватает, и воспроизводит перекос как норму.
Исследователи обычно выделяют четыре вида перекосов.
- Языковой. Английский язык, по разным оценкам, представлен в веб-текстах непропорционально широко. Публикации на английском цитируются чаще, а теории, созданные в англоязычных университетах, легче принимаются за «универсальные».
- Культурный. Западные научные традиции доминируют, а азиатские, африканские, латиноамериканские представлены слабее.
- Институциональный. Больше источников из стран с развитой цифровой инфраструктурой, меньше из стран, где архивы не оцифрованы.
- Временной. Современные работы заметно преобладают над старыми, хотя именно старые источники нередко содержат уникальные свидетельства, которых нет в современных пересказах.
В главе 8 мы показали на конкретных исследованиях, как эти перекосы проявляются в ответах. Здесь важен вывод: плюрализм нельзя получить простым увеличением объёма. Его нужно проектировать.
Принцип первый: источниковый плюрализм
Источниковый плюрализм – это не количество источников, а сознательное обеспечение разнообразия тех, кто «говорит» в модели: по странам, культурам, языкам, идеологиям и эпохам. На практике это четыре обязательства.
Первое. Активно искать источники из разных традиций. Не только те, что легко доступны по-английски, но и написанные на суахили, хинди, арабском, китайском, на языках коренных народов.
Второе. Сохранять баланс типов источников. Академические исследования, первичные документы, мемуары, устные свидетельства, журналистские расследования, культурные артефакты. У каждого типа свои сильные и слабые стороны: документ показывает позицию власти, мемуары – переживание, устное свидетельство – то, что не попало в бумаги.
Третье. Сохранять историческую глубину. Не только современные интерпретации, но и свидетельства самой эпохи: дневники, письма, протоколы, газеты того времени.
Четвёртое. Называть слепые пятна. Есть события, о которых определённые группы не оставили письменных свидетельств или чьи свидетельства были уничтожены. В главе 1 мы описали это как «заглушение прошлого» (Труйо). Плюралистическая система не может создать свидетельства, которых нет. Но она может прямо сказать: «голос этой группы в имеющихся источниках почти не представлен, и это связано не с малой важностью события, а с историей сохранения документов». Само такое указание уже защищает от иллюзии полноты.
Принцип второй: эпистемическая прозрачность
Но источников, даже самых разнообразных, мало: если читатель не понимает, как они были отобраны, взвешены и соединены, плюрализм остаётся невидимым. Здесь и нужна прозрачность.
Простыми словами. Эпистемическая прозрачность. Система показывает не только то, что она утверждает, но и на чём это держится. Это как разница между продавцом, который говорит «берите, хорошая вещь», и продавцом, который показывает сертификат, объясняет, кто проверял и что проверяли.
Для любого значимого утверждения прозрачная система должна быть способна ответить на три вопроса:
; Откуда? Какие источники это подтверждают. Не «учёные считают», а «вот документы и вот исследования».
; Насколько надёжно? Сколько независимых подтверждений, насколько они согласуются друг с другом и с данными из других областей знания (междоменная согласованность, глава 14).
; А что иначе? Какие существуют альтернативные объяснения и на чём они основаны.
Простыми словами. Независимые подтверждения. Если десять газет пересказывают одну заметку агентства, это одно подтверждение, а не десять. Независимыми считаются источники, которые получили сведения разными путями. Чем больше независимых путей приводят к одному выводу, тем он надёжнее.
И четвёртое, без чего первые три остаются декларацией: проверяемость. Читатель должен иметь возможность дойти до первоисточника, открыть его и убедиться, что система не исказила смысл.
Меняется сама природа ответа. В традиционной системе знание декларировано: «Вот что произошло». В прозрачной оно обосновано: «Вот что произошло, вот почему мы так считаем, и вот что говорят те, кто видит иначе».
Один случай, оба принципа: Конго, 1960–1961
Покажем, как это выглядит на реальном, хорошо документированном и политически остром эпизоде. Мы выбрали убийство Патриса Лумумбы, первого премьер-министра независимого Конго. В нём пересекаются интересы нескольких государств, а в источниках есть и надёжные, и спорные места.
Краткая канва (общепринятая). Конго получило независимость от Бельгии 30 июня 1960 года, Лумумба стал премьер-министром. Через несколько дней в стране начался мятеж армии, вмешались бельгийские войска, провинция Катанга при бельгийской поддержке объявила о выходе из состава страны. Лумумба обратился за помощью к ООН, затем к СССР. 5 сентября 1960 года президент Касавубу отправил его в отставку, 14 сентября армия во главе с Мобуту взяла власть. Лумумба был арестован, 17 января 1961 года его перевезли в Катангу и в тот же день убили.
Источники, которые надо собрать. Здесь вступает принцип плюрализма.
Таблица 14
Круг источников Что в нём искать
Бельгийские документы колониальной администрации и правительства; доклад парламентской комиссии 2001 года; книга журналиста Людо Де Витте (1999), которая вызвала создание комиссии
Американские рассекреченные документы ЦРУ и Госдепартамента; доклад сенатской комиссии Черча (1975); мемуары резидента ЦРУ в Леопольдвиле Лоренса Девлина (2007); исследования Стивена Вайсмана (2010), Эмманюэля Жерара и Брюса Куклика (2015), Стюарта Рида (2023)
Советские документы и заявления советской стороны, по мере их доступности
Конголезские и африканские речи и письма Лумумбы; свидетельства участников; воспоминания конголезских политиков; работы африканских историков; устные истории семей
ООН отчёты миссии ООН в Конго
Академические современные исследования, опирающиеся на архивы нескольких стран одновременно
Что видит читатель без прозрачности. Допустим, система отвечает: «Лумумба был убит в 1961 году в результате заговора с участием Бельгии и США». Это звучит весомо, но сразу возникают вопросы: что значит «участие»? Кто, когда, что сделал? Одинаково ли всё надёжно?
Что видит читатель при прозрачности.
Иллюстрация. Формат ответа схематичный; оценки надёжности – иллюстративные, составлены автором на основании перечисленных источников.
Таблица 15
Утверждение Уверенность На чём держится
Лумумба убит 17 января 1961 года в Катанге очень высокая документы, свидетельства участников, признание обстоятельств всеми сторонами
Бельгийские офицеры и советники участвовали в поисках Лумумбы и в событиях вокруг его гибели высокая выводы парламентской комиссии Бельгии (2001)
Бельгийское государство несёт «моральную ответственность» за случившееся высокая как официальный вывод; юридические последствия отсутствуют доклад комиссии (2001), извинения правительства (2002)
ЦРУ планировало отравить Лумумбу (яд был доставлен в Конго в 1960 году, но не использован) высокая сенатская комиссия Черча (1975), документы ЦРУ
ЦРУ участвовало в захвате и перемещении Лумумбы спорно, средняя комиссия Черча не нашла доказательств участия ЦРУ в самой гибели; бельгийская комиссия косвенно указала на более заметную роль ЦРУ в поисках; Вайсман по рассекреченным телеграммам делает выводы о более тесной связи ЦРУ с конголезскими исполнителями; бывший резидент Девлин это отрицал
Какое решение принималось на самом высоком уровне в США низкая свидетельства противоречивы, документы неполны
Чья ответственность главная: бельгийская, американская или конголезских руководителей вопрос интерпретации разные исследователи расставляют акценты по-разному: Де Витте подчёркивает основную роль Бельгии, другие – общую ответственность нескольких сторон
Обратите внимание на то, чего эта таблица не делает. Она не выбирает виновного. Она не утверждает «всё было так» или «всё было иначе». Но и не уравнивает: «убит 17 января» и «кто какую роль сыграл» показаны с разной степенью уверенности. Читатель видит, где прочная опора, а где зыбкая почва.
Как эти два принципа работают вместе
Плюрализм без прозрачности даёт много голосов, но в которых нельзя разобраться. Прозрачность без плюрализма делает видимым лишь узкий круг. Вместе они дают инфраструктуру, в которой:
- монополия становится сложнее: альтернативные источники присутствуют, а их присутствие видно;
- манипуляция становится заметнее: читатель может проверить происхождение утверждения;
- сложность становится видимой: вместо «правды» он видит устройство знания с опорами и неопределённостями.
Это прямо связано с механизмом, который мы называем ростом стоимости манипуляции (глава 16): чтобы навязать упрощённую версию, теперь нужно не просто её повторять, а опровергать видимые источники.
Ограничения этих принципов
Первое: качество источников неодинаково. Мемуары субъективны, официальные документы пропагандистски окрашены, исследования имеют методологические ограничения. Система должна уметь оценивать независимость и доказательную базу источников, а это сложная работа, сама являющаяся предметом споров.
Второе: пробелы нельзя заполнить. Некоторые группы оставили меньше свидетельств, другие были заглушены. Плюрализм может лишь называть пробелы, но не создавать недостающие голоса.
Третье: один документ можно читать по-разному. Источник сам по себе не решает спор: его интерпретации различаются между традициями. Прозрачность требует показывать не только документы, но и способы их чтения.
Четвёртое: оценка надёжности источников – тоже решение, которое кто-то принимает. Если это решение принимает узкий круг, мы возвращаемся к проблеме, описанной в главе 19. Поэтому прозрачность должна распространяться и на сами критерии отбора и взвешивания.
Мост
Допустим, система показывает много голосов и ясно указывает, откуда что взято. Достаточно ли этого? Нет. Остаётся вопрос, как показать само расхождение между голосами: недостаточно сказать «вот версия А, вот версия Б». Нужно показать, в чём именно они расходятся и почему. Об этом следующая глава.
Глава 21. Видимость разногласий и явная неопределённость
«Истина не очевидна, и достичь её нелегко».
Карл Поппер, «Предположения и опровержения» (1963)
Иллюстрация. Сцена придумана автором.
Представим двух историков в разгар холодной войны. Американский работает в Вашингтоне с документами Госдепартамента. Советский – в Москве с опубликованными документами и литературой, одобренной партией: архивы для историков закрыты. Оба убеждены в своей правоте, оба пишут монографии и преподают студентам «объективную историю».
Американец утверждает: «Холодную войну начал СССР, стремившийся к мировой экспансии». Советский отвечает: «Её начали США, стремившиеся к мировому господству». Утверждения симметричны. Но если приглядеться, за ними стоят разные наборы фактов, и каждый историк не видит, что факты другой стороны не противоречат его собственным. Они описывают разные стороны одного процесса.
Что произошло бы, если бы обоим предъявили карту: «Вот ваши факты. Вот факты другой стороны. Вот где они совпадают. Вот где расходятся. Вот почему вы читаете одно и то же по-разному»? Это и есть то, что мы называем видимостью разногласий.
Почему недостаточно «показать разные версии»
В предыдущей главе система научилась показывать много источников и их происхождение. Но если на вопрос «Почему началась холодная война?» она ответит: «Существуют разные версии. Американская считает виновным СССР, советская – США», этого мало. Читатель по-прежнему не знает:
- в чём именно версии расходятся;
- на каких фактах они сходятся;
- почему одни и те же события читаются по-разному;
- где спор научный, а где политический.
Плоское перечисление версий не меняет читателя. Меняет его карта разногласия.
Простыми словами. Карта разногласия. Представьте, что два человека описывают одну гору с разных сторон и спорят, какая она. Перечислить их описания – полдела. Карта показывает, где стоит каждый наблюдатель, что он видит, а что заслонено, и где описания совпадают.
Такая карта состоит из четырёх слоёв.
Слой 1. Общее основание. Факты, которые подтверждаются независимо и которые обе стороны признают.
Слой 2. Расхождения интерпретаций. Вопросы, по которым историки спорят по существу и при этом опираются на документы и методы.
Слой 3. Причины расхождений. Почему спор вообще возник: разный доступ к архивам, разные методы, разный национальный и научный контекст, разные периодизации.
Слой 4. Неопределённость. То, чего мы пока не знаем.
Пример: холодная война
Заполним карту для вопроса «Кто и почему начал холодную войну?»
Иллюстрация. Формат ответа схематичный; перечень школ и работ дан по историографии вопроса.
Слой 1. Общее основание.
- февраль 1946 года: выступление Сталина о несовместимости капитализма и социализма; март 1946 года: фултонская речь Черчилля;
- март 1947 года: «доктрина Трумэна»; 1947–1948 годы: план Маршалла;
- сентябрь 1947 года: создание Коминформа; февраль 1948 года: коммунистический переворот в Чехословакии;
- 1948–1949 годы: блокада Западного Берлина;
- апрель 1949 года: создание НАТО; август 1949 года: первое советское испытание атомной бомбы (до этого атомной монополией обладали США);
- май 1955 года: Варшавский договор.
Эти события не оспариваются. Они образуют общее основание, на котором строятся разные истолкования.
Слой 2. Расхождения интерпретаций.
- Кто был инициатором: СССР со своей экспансией или США со своей политикой «сдерживания»?
- Был ли конфликт неизбежным или результатом конкретных решений?
- Что важнее: идеология, борьба за безопасность или экономические интересы?
- Какова роль отдельных людей (Сталина, Трумэна, Черчилля)?
Эти вопросы породили несколько школ. Традиционная (в США) возлагала основную ответственность на СССР. Ревизионистская (например, Уильям Эпплман Уильямс, «Трагедия американской дипломатии», 1959) подчёркивала американские экономические интересы и экспансию. Постревизионистская (например, Джон Льюис Гэддис, «Теперь мы знаем», 1997) использовала открывшиеся после 1991 года советские архивы и подчёркивала роль Сталина и идеологии. Глобальный подход (например, Одд Арне Вестад, «Глобальная холодная война», 2005) смещает акцент на вмешательство сверхдержав в развивающихся странах.
Слой 3. Причины расхождений.
- Архивы. Советские документы стали доступны лишь после 1991 года, и ранние школы работали без них.
- Метод. Идеологические объяснения против экономических против геополитических.
- Национальный контекст. Американские историки писали в условиях либеральной демократии, советские в рамках партийной идеологии.
- Периодизация. Когда началась холодная война: в 1945, 1946, 1947 году или раньше?
Слой 4. Неопределённость.
- что именно обсуждалось на закрытых заседаниях советского руководства в 1945–1946 годах;
- насколько Сталин считал неизбежной войну с Западом;
- какую роль в решениях играли разведданные.
И вот что происходит с читателем. Формулы «виноват СССР» и «виноваты США» не исчезают, но теряют самоочевидность: рядом видно всё, что в них не помещается. Тот же приём мы применили к причинам Второй мировой войны: он развёрнут в Приложении 1.
Простыми словами. Историография. Это «история того, как писали историю»: какие школы возникали, на каких документах строились, как менялись взгляды. Она нужна, чтобы понять, что за каждым текстом о прошлом стоят авторы со своим временем, архивами и методами.
Явная неопределённость
Видимость разногласий показывает, где спорят. Явная неопределённость показывает, где не знают.
В традиционных системах знания неопределённость обычно скрыта. Учебник пишет: «Произошло X». Журналист: «Причина – Y». Политик: «Мы знаем, что Z». В реальности историческое знание полно пробелов, спорных мест и оценок с широким разбросом.
Простыми словами. Степень уверенности. Это оценка того, насколько надёжно утверждение. Её можно выражать словами («очень высокая, высокая, средняя, низкая») и объяснять, на чём она основана: сколько независимых подтверждений, насколько хорошо они согласуются с другими областями знания, остаются ли конкурирующие объяснения.
В традиционной системе знание декларировано: «Вот что произошло». В системе с явной неопределённостью оно квалифицировано: «Вот что произошло, вот что подтверждено, вот что спорно, вот что неизвестно».
Пример: голод 1932–1933 годов
Возьмём один из самых острых и эмоционально заряженных вопросов: масштаб голода в СССР в начале 1930-х и его причины. Здесь неопределённость особенно важно показывать честно: любая попытка «успокоить» её упрощённой цифрой или формулой вызывает ожесточённый спор.
Иллюстрация. Формат ответа схематичный; цифры и позиции даны по исследованиям, указанным в конце главы.
Установленные факты
; В 1931–1933 годах голод охватил несколько крупных сельскохозяйственных регионов СССР. Наиболее тяжёлые последствия наблюдались в Украине, Казахстане, на Северном Кавказе и Кубани, в Поволжье и ряде других регионов. Казахстанский голод начался раньше — в 1930 году — и имел собственную специфику, связанную с насильственной коллективизацией, оседанием кочевого населения и разрушением традиционного скотоводческого хозяйства (Davies & Wheatcroft, 2004; Cameron, 2018).
; Одной из главных причин продовольственной катастрофы стала политика принудительной коллективизации и хлебозаготовок. Государство продолжало изымать зерно в условиях падения сельскохозяйственного производства и ухудшения продовольственного положения деревни. Заготовительные планы пересматривались, однако их выполнение оставалось приоритетной задачей, а изъятие зерна продолжалось даже в районах, где население уже голодало (Davies & Wheatcroft, 2004; Ellman, 2007; Rudnytskyi et al., 2015).
; В 1932–1933 годах СССР продолжал экспортировать зерно. По оценке Майкла Эллмана, совокупный экспорт за этот период составлял около 1,8 миллиона тонн. Для иллюстрации масштаба: такое количество зерна по массе сопоставимо с годовым потреблением зерновых продуктов примерно пяти миллионов человек при расчёте около одного килограмма на человека в день. Это теоретическое сопоставление, а не утверждение, что весь экспортируемый объём мог быть непосредственно распределён среди голодающих без учёта других потребностей государства и потерь при хранении и переработке (Ellman, 2007).
; Государственная продовольственная и хозяйственная помощь Украине. Зимой 1932/33 года и в течение 1933 года центральные и республиканские органы власти принимали решения о выделении Украине дополнительных продовольственных, семенных и фуражных ресурсов. Помощь предоставлялась как безвозмездно, так и в форме ссуд, подлежавших возврату после нового урожая. Возвратный характер ссуды не отменял её значения как помощи: зерно поступало в распоряжение нуждавшихся хозяйств в период, когда собственных запасов для питания людей, проведения посевной или содержания скота не хватало.
Одним из первых крупных решений стало постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 18 февраля 1933 года, предусматривавшее выделение Украине 20,3 миллиона пудов семенного и 2,3 миллиона пудов продовольственного зерна. По подсчётам Юрия Шаповала, в период весеннего сева Украина получила в общей сложности 559 090 тонн зерновых ресурсов: 371 640 тонн семенного зерна, 84 760 тонн продовольственной помощи и 102 690 тонн фуража. Эти категории необходимо учитывать раздельно: продовольственное зерно предназначалось непосредственно для питания, семенное — для восстановления посевов, фуражное — для сохранения животноводства и сельскохозяйственного производства (Постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 18 февраля 1933 года; Шаповал; Davies & Wheatcroft, 2004).
Выделение ресурсов продолжалось весной и летом. Постановления СНК СССР от 20 марта и 21 апреля предусматривали дополнительные семенные, продовольственные и фуражные поставки Киевской и Днепропетровской областям. Постановление от 26 апреля предусматривало выделение Украине 850 тысяч пудов ржи и 1,8 миллиона пудов овса. В мае и июне принимались новые решения о продовольственной и фуражной помощи, в том числе о выделении 500 тысяч пудов ржи четырём областям 31 мая, 700 тысяч пудов ржи Одесской, Днепропетровской и Донецкой областям 1 июня и 900 тысяч пудов ржи нескольким областям Украины и Молдавской АССР 15 июня. В июле последовали дополнительные продовольственные ссуды колхозам Винницкой, Киевской и Харьковской областей. Часть зерна направлялась также для обеспечения сахарной промышленности и сельскохозяйственных работ (постановления СНК СССР и решения Политбюро ЦК ВКП(б), февраль—июль 1933 года; «Голод в СССР. 1929–1934», т. 2, 2012).
Таким образом, продовольственная помощь не ограничивалась одним постановлением или одной поставкой. Она включала последовательные выделения зерна из государственных резервов, региональные продовольственные ссуды и ресурсы для восстановления сельскохозяйственного производства. При подсчёте общих объёмов необходимо учитывать возможное пересечение отдельных решений: некоторые из них уточняли или обеспечивали исполнение ранее утверждённых выделений.
; Организация питания и медицинская помощь. Наряду с поставками зерна государство организовывало детские столовые, ясли, пункты общественного питания, больницы и детские дома. Постановление Политбюро ЦК КП(б)У от 13 марта 1933 года предусматривало специальный продовольственный фонд для детей: 700 тонн муки, 170 тонн сахара, 100 тысяч банок консервов, 50 тонн крупы и 500 пудов подсолнечного масла. Планировалось развернуть детские пункты питания общей вместимостью до 50 тысяч детей в день. 21 июня было принято решение о выделении 10,5 миллиона рублей на помощь детям, а также предусматривалось изыскание ещё 1,7 миллиона рублей для содержания больниц и стационарной помощи (решения Политбюро ЦК КП(б)У от 13 марта и 21 июня 1933 года).
В Киевской области, по отчёту Наркомздрава УССР, на 15 апреля 1933 года продовольственную помощь получали 317 тысяч детей. Одновременно в наиболее пострадавших районах области числилось более 262 тысяч голодающих детей. Медицинские учреждения принимали истощённых людей, в том числе детей, нуждавшихся в госпитализации. Эти сведения показывают, что помощь имела конкретные организационные формы и охватывала значительное число людей, но потребность в продовольствии и медицинском обслуживании оставалась чрезвычайно высокой (Наркомздрав УССР, отчёт от 3 июня 1933 года).
Дополнительной мерой стало расширение снабжения городского населения хлебом. 1 июня 1933 года Политбюро ЦК ВКП(б) постановило увеличить свободную продажу выпеченного хлеба на 75 тонн в сутки в Харькове и на 15 тонн в Киеве. Для этого предусматривалось перераспределение зерна, ранее предназначенного для Ленинграда. Речь шла не о бесплатной раздаче, а об увеличении объёмов коммерческой продажи хлеба.
; Ограничение передвижения голодающего населения. Одновременно с продовольственной помощью государство ограничивало возможность самостоятельного поиска пищи за пределами пострадавших территорий. 22 января 1933 года ЦК ВКП(б) и СНК СССР приняли директиву о предотвращении массового выезда голодающих крестьян из Украины и Северного Кавказа. Органы ГПУ и милиция задерживали людей, пытавшихся покинуть эти территории, и возвращали их обратно. Таким образом, меры продовольственной поддержки сосуществовали с административным ограничением возможности населения самостоятельно искать средства к существованию в других регионах (Директива ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 22 января 1933 года; Rudnytskyi et al., 2015).
; Восстановление сельского хозяйства и заселение пострадавших районов. Во второй половине 1933 года продолжались меры по восстановлению сельскохозяйственного производства. В частности, было организовано переселение в Украину колхозных семей из других регионов СССР. К концу декабря 1933 года в республику было направлено 21 856 хозяйств общей численностью 117 149 человек. Переселенцы получали хозяйственную поддержку, включая скот. Переселение было частью государственной политики восстановления сельскохозяйственного производства и заселения пострадавших районов (документы СНК СССР и ЦК КП(б)У; «Трагедия советской деревни», 2001).
; Совокупность документов свидетельствует, что в 1933 году государство осуществляло в Украине несколько направлений помощи: предоставление продовольственного, семенного и фуражного зерна, организацию детского питания и медицинской помощи, расширение снабжения хлебом, а затем восстановление сельского хозяйства и переселение населения. Эти меры имели разные формы и условия предоставления, но были направлены на преодоление последствий продовольственного кризиса. Сам факт их наличия не снимает вопросов о причинах голода, своевременности и достаточности помощи, фактических объёмах её доставки и распределения. Одновременно продолжали действовать последствия политики коллективизации и хлебозаготовок, а административные ограничения препятствовали части голодающего населения самостоятельно искать пищу за пределами пострадавших районов.
Оценки числа погибших
Приведённые ниже показатели — демографические оценки, а не полная регистрация всех умерших. Они различаются по методике, территории и временному периоду.
; По СССР в целом: Роберт Дэвис и Стивен Уиткрофт оценивают число умерших в результате голода примерно в 5,7 миллиона человек. В демографических исследованиях Андреева, Дарского и Харьковой приводится более высокая оценка — около 8,7 миллиона избыточных смертей за 1932–1934 годы. Эти оценки нельзя считать результатами одного и того же расчёта: они опираются на разные реконструкции населения и исходные данные (Davies & Wheatcroft, 2004; Andreev, Darskii & Kharkova, 1998; Wheatcroft, 2004).
; Украина: одно из наиболее подробных современных демографических исследований — работа О. Рудницкого, Н. Левчук, О. Воловины, П. Шевчука и А. Ковбасюк — оценивает избыточную смертность в 1932–1934 годах примерно в 3,9 миллиона человек. Ещё около 600 тысяч составляют потери вследствие неродившихся детей. Таким образом, совокупные демографические потери оцениваются в 4,5 миллиона человек. Около 90% избыточных смертей пришлось на 1933 год (Rudnytskyi et al., 2015).
; РСФСР: в исследовании региональных потерь Украины и России за 1932–1934 годы Рудницкий и соавторы оценивают избыточную смертность в РСФСР примерно в 3,32 миллиона человек. Это более высокая оценка, чем 2,3–2,4 миллиона, встречающаяся в некоторых подсчётах для отдельных периодов или территориальных охватов. Поэтому для сопоставления с украинскими данными предпочтительно использовать единую оценку за 1932–1934 годы — около 3,3 миллиона (Rudnytskyi et al., 2015; Regional 1932–1933 Famine Losses, 2020).
; Казахстан: по оценке историка Сары Кэмерон, в результате голода 1930–1933 годов погибло более 1,5 миллиона человек из населения Казахской АССР численностью около 6 миллионов. Потери составили примерно треть казахского населения. Голод сопровождался массовым бегством населения, разрушением традиционного скотоводческого уклада и вынужденным оседанием кочевников (Cameron, 2018).
Почему оценки различаются
Исследователи используют разные методы демографической реконструкции. Одни опираются на зарегистрированные смерти и корректируют их с учётом неполноты регистрации; другие восстанавливают численность населения по переписям 1926 и 1937/1939 годов, учитывая рождаемость, смертность, миграцию и административные изменения границ.
Кроме того, необходимо различать избыточную смертность — число умерших сверх ожидаемого при обычной демографической динамике — и общие демографические потери, куда включают также неродившихся детей. Если эти показатели смешивать, возникает впечатление, что разные исследователи оценивают одно и то же, хотя фактически они подсчитывают разные категории потерь.
Поэтому при сравнении оценок необходимо всегда указывать территорию, временной период и то, идёт ли речь об избыточных смертях или о совокупных демографических потерях.
Обоснованные споры.
- Было ли это намеренным? Дэвис и Уиткрофт на основании архивов не находят доказательств программы геноцида против Украины: по их оценке, причиной стали жёсткая политика и неурожайные годы, а изменения политики зимой 1932/33 говорят против намеренного умерщвления. Эллман считает такое понимание намерения слишком узким и допускает, что руководство могло видеть голод «более дешёвым» способом справиться с «антисоветскими элементами». Историки Тимоти Снайдер, Энн Эпплбаум и ряд других выделяют меры, касавшиеся именно Украины (в частности, январские ограничения на выезд), и видят целенаправленное воздействие на украинское население.
- Какую роль сыграли природные условия? Часть исследователей (например, Марк Таугер) придаёт большое значение неурожаям и болезням зерновых, другие считают их вкладом сравнительно небольшим.
- Как делится ответственность между центром и местными исполнителями? Насколько изъятия зерна определялись директивами Москвы, а насколько инициативой регионального и местного начальства.
Правовая квалификация – отдельная плоскость. Украина и ряд других государств и парламентов признали Голодомор геноцидом; Россия такой квалификации не признаёт; специалисты не едины.
Неопределённости.
- точные цифры потерь (особенно по отдельным регионам);
- полнота сохранившихся документов;
- мотивы отдельных решений на разных уровнях власти.
Степень уверенности.
Таблица 16
Утверждение Уверенность
Массовый голод в 1931–1933 годах, миллионы жертв очень высокая
Принудительные заготовки и коллективизация – главная причина высокая
Общие потери по СССР: порядка 5,5–7 млн средняя (разброс методов)
Потери по Украине: порядка 3–4 млн средняя
Намеренность голода как инструмента против украинцев спорно, ведущие исследователи расходятся
Точные цифры по каждому региону низкая
Теперь видно, почему простые формулы не выдерживают такой карты: и «голода не было», и любая круглая цифра жертв, названная без оговорок о методе подсчёта, игнорируют её устройство. Разница, впрочем, существенна: первая формула противоречит установленному факту, а вторая (в её осторожных вариантах) опирается на реальный, но оспариваемый спор. Чем они отличаются по существу, мы разберём в следующей главе.
Как видимость разногласий и неопределённость работают вместе
Видимость разногласий показывает, где существуют споры. Явная неопределённость показывает, где существуют пробелы. Вместе они дают то, что можно назвать эпистемической зрелостью ответа: читатель видит не «правду», а устройство знания с его опорами, спорными местами и границами.
Это меняет и отношение к спору. Когда границы разногласия видны, спор становится предметным: стороны могут сказать «мы расходимся именно здесь, потому что…», вместо того чтобы обвинять друг друга в лжи. Пример, с которого мы начали главу, показывает, что часть «противоречий» исчезает, когда обе стороны увидели общее основание.
Ограничения этих принципов
Первое: явная неопределённость не означает агностицизма. Это не отказ от утверждений, а их квалификация: у каждого утверждения есть вес.
Второе: оценка уверенности сама может быть спорной. Кто решает, что «высокая», а что «средняя»? Нужны публично известные критерии (количество независимых подтверждений, согласованность с другими областями, качество источников) и возможность их оспорить.
Третье: сложность против доступности. Ответ с четырьмя слоями и таблицами тяжёл для обычного читателя, а люди часто хотят простого. Выход в послойной подаче: короткий ответ на две-три фразы с ясной пометкой, где есть спор; затем по желанию раскрывается карта разногласия; затем, ещё глубже, источники. Такая подача сохраняет прозрачность, не заставляя каждого читать трактат.
Мост
Остаётся вопрос, который неизбежно возникает после двух глав о разногласиях и неопределённости. Если всё спорно и всё имеет степени уверенности, не означает ли это, что все версии равноценны? Нет, и если система позволит так подумать, она станет не инфраструктурой мира, а инфраструктурой лжи. Об этом следующая глава.
Глава 22. Плюрализм без релятивизма
«Свобода мнения – это фарс, если не гарантирована фактическая
информация и если сами факты не оспариваются».
Ханна Арендт, «Правда и политика» (1967)
Иллюстрация. Ответ системы придуман автором для примера.
Человек спрашивает ИИ: «Был ли Холокост?» Система отвечает:
«Существуют разные мнения. Согласно основной исторической науке, нацистская Германия систематически уничтожила около шести миллионов евреев. Однако есть группы, которые отрицают это событие. Представим обе точки зрения».
Каждое слово здесь можно принять за вежливость и нейтральность. Но это не плюрализм, а релятивизм, и для системы, рассказывающей людям о прошлом, это недопустимо.
Ханна Арендт в «Истоках тоталитаризма» (1951) писала, что идеальный подданный тоталитарной власти – не убеждённый нацист или убеждённый коммунист, а человек, для которого перестали существовать различия между фактом и вымыслом и между истинным и ложным. А в эссе «Правда и политика» она показала, что сознательная ложь отличается от ошибки и от мнения: противоположность фактической истины – не заблуждение и не мнение, а намеренная неправда. Система, которая ставит рядом факт и его отрицание, делает именно то, что Арендт считала разрушением основ общего мира.
В предыдущих главах мы убеждали, что система должна показывать много голосов и много версий. Теперь нужно сказать прямо: плюрализм не означает «все версии равны».
Простыми словами. Плюрализм и релятивизм. Плюрализм говорит: по многим вопросам существуют разные обоснованные точки зрения, и важно видеть их все. Релятивизм говорит: все точки зрения равноценны, и выбирать между ними нечем. Первое – признак интеллектуальной зрелости. Второе – отказ от различения истинного и ложного.
Шкала обоснованности: три ступени и одно измерение
Чтобы избежать релятивизма, система должна различать разные виды утверждений и показывать это различие читателю. Мы предлагаем три ступени по степени обоснованности и отдельное измерение, которое на эти ступени не ложится.
(Не путать со слоями «карты разногласия» из главы 21. Те слои описывают устройство одного спора, а ступени ниже – отношение утверждения к доказательствам.)
Ступень 1. Установленные факты. Утверждения, подтверждённые множеством независимых источников, согласующиеся с данными других областей знания и не оспариваемые серьёзной наукой. Примеры: Вторая мировая война закончилась в 1945 году; Холокост произошёл; голод 1932–1933 годов был; атомные бомбы были сброшены на Хиросиму и Нагасаки.
Ступень 2. Обоснованные интерпретации. Утверждения, по которым есть реальный научный спор, причём все стороны опираются на документы, свидетельства и методы. Примеры: главная причина распада СССР; соотношение ответственности СССР и США за холодную войну; можно ли было предотвратить Первую мировую войну. Здесь плюрализм уместен и необходим: все обоснованные позиции имеют право быть представленными.
Ступень 3. Не подтверждённые или опровергнутые утверждения. Утверждения, противоречащие установленным фактам или не поддержанные основными доказательствами. Примеры: «Холокоста не было»; «голода 1932–1933 годов не было»; «Вторую мировую войну спровоцировали жертвы агрессии». Это не «альтернативные точки зрения», а отрицание фактов. Заметим: на этой ступени оказываются и честные ошибки, и сознательная ложь. Система не обязана угадывать намерения автора утверждения: достаточно показать, что оно не выдерживает проверки доказательствами.
Отдельное измерение: память и идентичность. Это то, как разные группы помнят и переживают прошлое. Здесь нет вопроса «истинно или ложно»: переживание принадлежит тем, кто его испытал. Украинская память о Голодоморе, российская память о Великой Отечественной войне, немецкая память о нацизме, японская память о войне, которая различается между поколениями, – всё это важные явления, которые система должна показывать, не превращая ни одно из них в «научное доказательство» и не отменяя его. Память не ступень шкалы, потому что она отвечает на другой вопрос: не «что произошло», а «что это значит для нас».
Главная задача здесь – не смешивать. Если система представляет отрицание Холокоста как «альтернативную интерпретацию», она смешивает ступени 3 и 2. Если выдаёт научный спор за установленный факт, смешивает 2 и 1. Если выдаёт чью-то память за объективную науку, смешивает измерения. Каждое из этих смешений искажает картину.
Одна тема, три ступени и память: Голодомор
Чтобы увидеть, как шкала работает на одном материале, вернёмся к голоду 1932–1933 годов (подробный разбор с цифрами и ссылками дан в главе 21).
- Ступень 1. Массовый голод был; он унёс миллионы жизней; политика заготовок и коллективизации была главной причиной.
- Ступень 2. Был ли голод намеренным и можно ли квалифицировать его как геноцид украинцев: учёные расходятся, обе стороны опираются на архивы.
- Ступень 3. «Голода не было»: противоречит демографическим данным, архивам и свидетельствам.
- Память. Для украинской национальной памяти Голодомор – центральная травма; для казахской – голод в Казахстане, для российской память о нём часто вписана в общую историю страданий народов СССР.
Заметим, что один и тот же вопрос («что произошло?») содержит утверждения разных ступеней: спор о геноциде не даёт права отрицать сам голод.
Холокост: как выглядит обоснованность
Вернёмся к началу главы. Почему утверждение «Холокост произошёл» относится к первой ступени, а его отрицание – к третьей?
- Документы режима: протоколы совещаний, приказы, транспортные ведомости, отчёты айнзацгрупп, Ванзейский протокол.
- Свидетельства: показания выживших, а также самих преступников на Нюрнбергском процессе и последующих процессах.
- Материальные следы: лагеря, места массовых убийств, фотографии, киносъёмки союзников, снятые при освобождении лагерей.
- Демография: исчезновение большей части еврейского населения Европы, зафиксированное в переписях и довоенных и послевоенных данных.
- Независимость: эти группы источников принадлежат разным странам, сторонам и типам, и друг от друга они не зависят.
Количество жертв оценивают примерно в шесть миллионов; разные методики дают оценки в пределах примерно от 5,1 до 6 миллионов. Это пример того, как внутри ступени 1 может быть разброс в цифрах без сомнения в факте. Спорными же остаются на ступени 2 вопросы вроде того, когда и как именно было принято решение о систематическом уничтожении и каково соотношение указаний сверху и инициативы на местах.
Вот что значит плюрализм без релятивизма: показать разброс там, где он есть, не растворяя в нём установленный факт.
Почему уравнивание факта и вымысла недопустимо
Подведём итог.
Первое: оно разрушает возможность знания. Если всё равноценно, ни одно утверждение не имеет преимущества перед другим. Знание превращается в мнение, истина в вкус.
Второе: оно помогает манипуляции. Когда факт и вымысел поданы как равные, читатель выбирает не то, что лучше обосновано, а то, что ему приятнее. Это прямая дорога к пропаганде.
Третье: оно оскорбляет жертв истории. Когда отрицание геноцида подано как «альтернативная точка зрения», страдания жертв ставятся на одну доску с ложью отрицателей.
Четвёртое: оно делает невозможным миротворческий эффект. Если образ врага можно строить на любой лжи, а система подаёт эту ложь как «версию», она становится соучастницей манипуляции.
Проблема ложного баланса
Журналисты называют ложным балансом ситуацию, когда две стороны спора поданы как равные, хотя одна из них не имеет доказательной базы. Классический пример: передача об изменении климата, где одному учёному, представляющему научный консенсус, противопоставлен один «скептик». Формально – баланс, фактически – искажение, потому что консенсус опирается на тысячи исследований, а скептицизм на единицы. Этот эффект изучали, в частности, Максвелл и Дженнифер Бойкофф, анализировавшие освещение глобального потепления в американской прессе (2004).
Простыми словами. Ложный баланс. Это когда равные эфирное время и вес приданы позициям, у которых вес доказательств разный. Читатель слышит «две стороны» и делает вывод: «значит, учёные не уверены».
ИИ-системы подвержены той же ошибке. Чтобы избежать её, система должна показывать вес доказательств. Не «вот версия А, вот версия Б», а: «версия А поддержана большим числом независимых исследований и согласуется с данными других областей; версия Б опирается на немногие работы, которые критиковались за методологические проблемы».
Это не цензура и не запрет говорить об отрицании. Система может объяснить, что утверждается, кем и на каком основании, и показать, почему это утверждение не подтверждается. Меняется не то, о чём можно говорить, а то, как это подано.
Как это связано с миротворчеством
Механизмы мобилизации, о которых мы говорили в Части I и в главе 15 (образ врага, активация травмы, коллективная вина), нередко опираются не только на монополию, но и на прямые фальсификации и грубые упрощения: «они всегда хотели нас уничтожить», «мы никогда не были агрессорами», «их преступления не имеют аналогов». Если система подаёт такие утверждения как «альтернативные версии», она участвует в манипуляции. Если различает установленное, спорное и опровергнутое, она лишает манипуляцию опоры: не запрещая, а показывая, что утверждение не выдерживает проверки. Подробно механизм роста стоимости манипуляции описан в главе 16.
Ограничения принципа
Первое: кто определяет, что является фактом? Само различение факта и интерпретации спорно: что в одной традиции установлено, в другой может считаться истолкованием. Поэтому система должна показывать не только отнесение утверждения к ступени, но и по каким критериям оно сделано. Это прозрачность второго порядка. Она не отменяет проблемы централизации (глава 19), но делает решения видимыми и оспариваемыми.
Второе: факты меняются. То, что считалось установленным, может быть пересмотрено в свете новых данных. Это возвращает нас к свойству пластичности (глава 12): система должна быть готова менять отнесение, но не по первому вбросу.
Третье: у разных культур разные эпистемические традиции. Западная наука опирается на одни критерии доказательности, другие традиции на иные (устная история, священные тексты, родовая память). Плюрализм должен включать уважение к разнообразию методов, не теряя способности отличить обоснованное от необоснованного.
Четвёртое: риск эпистемического империализма. Если система навязывает одни критерии доказательности как единственные, она может стать инструментом культурной гегемонии. Поэтому плюрализм нужен не только на уровне результатов, но и на уровне методов, и сами критерии должны быть открыты для обсуждения.
Итог Части VIII
Шесть принципов складываются в один ответ на вопрос, с которого началась эта часть: что сделать, чтобы WmAI стал инфраструктурой мира, а не инфраструктурой глобальной монополии. Читателю должно быть видно, чьи голоса звучат (1), откуда что известно (2), в чём именно расходятся версии (3), чего мы не знаем (4), что установлено, а что истолковано (5) и что не выдерживает проверки (6). Ни один принцип не работает в одиночку и ни один не защищён от злоупотреблений. Но в совокупности они задают рамку, в которой злоупотребления становятся заметнее, а значит, дороже.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
«Мы формируем наши орудия, а затем наши орудия формируют нас».
Джон Калкин, пересказывая идеи Маршалла Маклюэна, 1967
Эта книга началась с вопроса, который звучал почти как парадокс. Может ли машина, у которой нет ни памяти в человеческом смысле, ни морали, ни страха перед войной, изменить то, как человечество помнит своё прошлое? И, меняя память, изменить условия, в которых вспыхивают конфликты?
Теперь можно подвести итог. Не пересказывая книгу, пройдём её маршрут по частям и посмотрим, что именно мы выяснили на каждом этапе.
Как мы шли
Часть I (гл. 1–3): прошлое действует не как факт, а как тень. Историческая память не отражает прошлое, а реконструирует его из потребностей настоящего. Власть влияет на неё не только ложью, но и отбором: решает, какие свидетельства остаются видимыми. Из этого материала строится образ «Мы» и «Они», а через травму и героический миф он превращается в образ наследственного врага. Когда обе стороны считают себя главной жертвой, возникает цепочка, которая ведёт от памяти к войне.
Часть II (гл. 4–6): память живёт в инфраструктуре. Архивы, школа, издатели, печать, радио и телевидение создавали нарративную монополию: одна версия прошлого настолько доминировала, что альтернативы были недоступны или невидимы. Интернет дал первую трещину, снизив стоимость доступа к другим версиям, но не стоимость их сопоставления.
Часть III (гл. 7–9): появляется посредник. Генеративный ИИ снижает стоимость сравнения нарративов. Но он не нейтрален: он воспроизводит смещения своих данных, языка и культуры. Достижимая цель не нейтральность, а сравнительная прозрачность: умение показать структуру разногласия, а не выдать «единственно правильную» версию.
Часть IV (гл. 10–12): нужен другой тип системы. Базовая языковая модель не поддерживает картины мира, не строит причинных связей, не различает уровни надёжности знания. Интеллект, моделирующий мир (WmAI), по определению должен делать всё это и при этом сочетать устойчивость с готовностью пересмотреть знание.
Часть V (гл. 13–14): история перестаёт быть изолированной. Встроенная в единую модель вместе с географией, демографией, экономикой и технологией, история проверяется на согласованность. Тотальную фальсификацию становится трудно скрыть, потому что ложь в одной области начинает противоречить другим.
Часть VI (гл. 15–18): что это значит для войны и мира. Мобилизация на конфликт требует морального разрешения, а его создаёт исторический нарратив. Если сравнительная прозрачность, междоменная согласованность и разделение ответственности делают упрощённые нарративы дороже, то стоимость исторической мобилизации растёт. В этом смысле ИИ можно назвать не «машиной мира», а элементом инфраструктуры мира.
Часть VII (гл. 19): обратная сторона. Та же технология может создать глобальную эпистемическую монополию: невидимую, не имеющую внешних границ и выглядящую как «объективный ответ машины».
Часть VIII (гл. 20–22): принципы. Отличие двух сценариев не в технологии, а в архитектуре и управлении: источниковый плюрализм, эпистемическая прозрачность, видимость разногласий, явная неопределённость, плюрализм без релятивизма.
Если сжать книгу в одну строку, получится так: интернет изменил доступ к информации, генеративный ИИ меняет её сравнение, а модель мира может изменить её интеграцию в целостную картину реальности.
Чего книга не утверждает
Мы не утверждали, что ИИ «любит мир», что он «принесёт мир» или что технологии сами по себе способны остановить войны. Мир в этой книге возникает не как цель, а как побочный эффект: следствие более сложной, прозрачной и проверяемой информационной среды. Хорошая аналогия здесь не моральный призыв, а изменение структуры, как сделали Монне и Шуман с углём и сталью (гл. 18).
Мы также не утверждали, что вместо национальных историй возникнет единая «правильная». Это было бы утопией и новой формой монополии. Речь идёт о среде, где разные версии прошлого видимы одновременно, сопоставимы и проверяемы.
При каких условиях гипотеза работает
Центральная гипотеза книги, гипотеза роста стоимости манипуляции, условна. Она выполняется, если одновременно соблюдены условия, подробно разобранные в Части VIII:
- в основе системы источниковый плюрализм, а не один корпус данных;
- ответ показывает происхождение утверждения и степень уверенности;
- разногласия и пробелы в знании не скрыты;
- факт, интерпретация, память и откровенная фальсификация не смешаны;
- нет централизованного контроля над архитектурой системы;
- система доступна широким слоям населения, а не только элитам.
Если хотя бы часть условий нарушена, те же технологии могут усилить манипуляцию, а не ослабить её. Это не оговорка, а центральный вывод.
Что остаётся неизвестным
Честное заключение должно назвать вопросы, на которые книга не отвечает.
; Измерима ли «стоимость манипуляции»? В книге она описана как совокупность когнитивных, информационных, институциональных и репрессивных затрат. Но как измерить её рост на практике, пока неясно. Возможное направление: контролируемые эксперименты, подобные исследованиям, в которых показывали, что исторический фрейминг ИИ меняет мнения читателей (гл. 8), только с обратной задачей: меняет ли доступ к «карте разногласий» готовность людей принять упрощённый конфликтный нарратив.
; Различается ли эффект у разных людей и обществ? Политическая идентичность иногда сильнее исторической аргументации. Для кого именно прозрачность работает, а для кого нет, нужно изучать.
; Кто и как проверяет саму систему? Принципы Части VIII сформулированы на уровне архитектуры. Как независимо проверять, что реальная система им следует (аудит, открытость данных, сравнение разных систем), остаётся открытым.
; Что делает сжатие знания с «неудобными» деталями? Модельная компрессия (гл. 11) неизбежно отбрасывает часть информации. Как контролировать, что отбрасывается, особенно в спорных областях, вопрос для технических и общественных обсуждений.
; Выдержит ли идея сопротивление политики? Элиты, заинтересованные в нарративной монополии, будут пытаться контролировать новые системы так же, как раньше школы и телевидение.
Мы называем эти вопросы не затем, чтобы ослабить аргумент, а затем, чтобы указать, где его можно проверять и оспаривать.
Будущее человеческой памяти
Человечество стоит на пороге изменения эпистемической инфраструктуры, то есть того, как знание производится, проверяется и передаётся. Впервые появляется технология, способная сделать сопоставление исторических перспектив практически мгновенным и общедоступным. Раньше человеку приходилось переходить из одного информационного мира в другой, чтобы узнать, как прошлое выглядит с другой стороны. Теперь, в принципе, можно пригласить несколько исторических миров в один диалог.
ИИ не обязан решать, кто прав. Его потенциально более важная функция: не дать человеку забыть, что кроме его собственной исторической картины существуют другие, и показать, из чего каждая построена. Если часть конфликтов поддерживается не только материальными интересами, но и несовместимыми представлениями групп о прошлом и о противнике, то технология, резко снижающая стоимость сопоставления этих представлений, может стать элементом глобальной инфраструктуры мира.
Это не гарантия мира. Это не утопия всеобщей любви. Это не конец истории. Это изменение условий, в которых история продолжает действовать.
Войны будут продолжаться. Элиты будут пытаться мобилизовать общества через прошлое. Но некоторые формы этой мобилизации могут стать труднее, некоторые нарративы менее убедительными, некоторые образы врага более сложными. Мир не состояние, которое можно установить раз и навсегда, а процесс, который нужно поддерживать каждый день. И он зависит не только от добрых намерений, но и от структур, в которых люди принимают решения.
Добро пожаловать в новую эпистемическую эпоху. Эпоху, в которой прошлое может перестать быть заложником настоящего. Эпоху, в которой память может перестать быть оружием.
Какой она будет, эпохой плюрализма или глобальной монополии, свободы или невидимой манипуляции, зависит не от машины.
Это зависит от нас.
г. Одесса
8 ноября 2026 г.
Приложение 1. АНАЛИЗ ПРИЧИН ВТОРОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ
Как читать это приложение
Это приложение выполняет в книге три задачи.
; Показывает причинную модель на реальном материале. В главе 12 мы говорили, что настоящее знание не список причин, а картина, в которой видно, как одно ограничивает и усиливает другое. Здесь причины Второй мировой войны разложены именно так.
; Служит основой для примеров в основном тексте. Спор о том, кто победил, разобран в главе 9; ревизионистские утверждения о происхождении войны проверены в главе 14; структура исторического разногласия показана в главе 21. Развёрнутая фактура лежит здесь.
; Задаёт планку честности. Для каждого утверждения здесь различается: что документально подтверждено, что является историографической интерпретацией и что остаётся гипотезой. Так выглядит текст, написанный по принципам Части VIII.
Простыми словами. Три уровня причин. Когда говорят «почему началась война», смешивают разные вещи. Одно дело – условия: устройство международной системы, которая делала войну возможной. Другое – механизмы подготовки: решения, которые шаг за шагом ослабляли сдерживание агрессора. Третье – непосредственный запуск: конкретное решение, по которому началась война. Приложение разводит эти уровни.
Введение
Вторая мировая война не была результатом одного решения Гитлера, одного международного договора или одной дипломатической ошибки. Она стала итогом длительного формирования международной системы, в которой несколько крупных держав последовательно принимали решения, ослаблявшие механизмы сдерживания Германии и одновременно создававшие условия для её военно-политического усиления.
Особое место в этой истории занимает британская политика с 1920-х годов. Она способствовала восстановлению Германии как крупной континентальной силы, в том числе потому, что Лондон стремился не допустить чрезмерного усиления Франции и сохранить собственную свободу действий в Европе. Эта линия важный элемент общей картины, хотя и не исчерпывает всех причин возникновения войны.
Для понимания исторической последовательности различаем три уровня причин:
- Условия возникновения войны: долгосрочные противоречия и устройство международной системы.
- Механизмы подготовки войны: политические и дипломатические решения, позволившие Германии восстановить военную мощь и расширять территорию.
- Непосредственные действия, запустившие войну: прежде всего германское нападение на Польшу в сентябре 1939 года.
1. Послевоенное устройство Европы: противоречия Версальской системы
Простыми словами. Версальская система. Так называют порядок, установленный после Первой мировой войны Версальским договором (1919) и связанными с ним соглашениями: новые границы, ограничения для побеждённой Германии, репарации (выплаты победителям), Лига Наций как орган поддержания мира.
Версальский договор 1919 года должен был закрепить новый европейский порядок. Однако он одновременно создавал несколько серьёзных проблем.
Германия лишилась территорий, колоний, значительной части военного потенциала и была обязана выплачивать репарации. Ограничения вооружённых сил должны были обеспечить безопасность соседей, прежде всего Франции. Но у этой конструкции не было достаточно эффективного общего механизма принуждения: победители не имели единой позиции относительно того, насколько жёстко следует поддерживать ограничения Германии.
Франция рассматривала германское разоружение как условие собственной безопасности. Британия была гораздо менее склонна поддерживать постоянное силовое давление на Германию. В британской политике всё заметнее проявлялось стремление к политическому урегулированию и пересмотру наиболее жёстких условий Версаля. Исследования англо-французских разногласий по германскому разоружению показывают, что союзники по-разному понимали саму цель контроля над Германией.
В результате возникло принципиальное противоречие: Германия должна была оставаться достаточно слабой, чтобы не угрожать соседям, но одновременно её возвращение в европейскую политику рассматривалось как необходимое условие устойчивого континентального равновесия.
Версальский порядок не устранял германский ревизионизм. Он создавал условия, при которых пересмотр договора становился важной целью практически любой влиятельной германской политической силы. Нацисты впоследствии превратили эту цель в программу территориальной экспансии и создания германской империи.
При этом сам по себе Версальский договор не делал новую войну неизбежной. Он оставлял пространство для политического пересмотра международных отношений, но не обеспечивал надёжного механизма, который позволил бы совместить такой пересмотр с сохранением безопасности соседних государств.
2. Британская стратегия 1920-х годов: Германия как противовес Франции
После Первой мировой войны Франция оказалась сильнейшей континентальной державой Западной Европы. Для неё Германия оставалась главной угрозой, и французское руководство стремилось максимально долго сохранять ограничения, установленные Версалем.
Британские интересы были иными. Лондон традиционно стремился не допускать появления на континенте одной державы, способной установить господство над остальными. Французское доминирование также не соответствовало британским представлениям о европейском равновесии (о логике континентального баланса в политике министра иностранных дел Остина Чемберлена см.: McKercher 2003). Кроме того, британские дипломаты опасались германо-советского сближения, которое после договора в Раппало (1922) называли «призраком Раппало», и это тоже влияло на их политику (Salzmann 2003).
Поэтому восстановление Германии как значительной политической и экономической силы могло рассматриваться Британией как способ ограничить французское влияние и стабилизировать континент.
Наиболее наглядно эта линия проявилась в Рурском кризисе 1923 года.
Франция и Бельгия в январе 1923 года ввели войска в Рур, стремясь заставить Германию выполнять репарационные обязательства. Британия не присоединилась к оккупации и не поддержала её. Она придерживалась позиции, которую исследователи называют «благожелательной нейтральностью»: критиковала французскую политику принуждения, ссылалась на необходимость экономического восстановления Германии и Европы, но активно ей не противодействовала. Историки спорят о причинах: одни считают, что Лондон хотел бы остановить Париж, но не мог; другие, что желания противостоять Франции у него не было (см.: Williamson 1977; O'Riordan 2004). Итог, во всяком случае, известен: французская политика принуждения не достигла цели, а Германия вернулась к статусу крупной европейской державы через новый механизм урегулирования, план Дауэса 1924 года. Для Уильямсона провал французской политики в Руре означал конец французской гегемонии в Европе и возвращение Германии в ранг великой державы.
Локарнские соглашения 1925 года продолжили эту линию. Западные границы Германии получили международные гарантии, но восточные не были закреплены аналогичным образом: Германия заключила арбитражные соглашения с Польшей и Чехословакией, однако эти договорённости не давали восточным границам тех гарантий, которые распространялись на западные рубежи. Германия вступила в Лигу Наций в 1926 году. Для Британии это было способом стабилизировать Западную Европу без постоянного военного присутствия и крупных обязательств (Goldstein 1996 называет Локарно моментом, когда Британия стала дипломатической «осью» Европы). Для Германии возможностью восстановить международное положение и сохранить перспективу пересмотра восточных границ.
Причинное значение британской политики 1920-х годов: она способствовала восстановлению Германии как противовеса Франции и ослабляла систему принудительного исполнения Версальского договора. Это не равнозначно доказательству британского плана развязать войну, но стратегическая логика такой политики вполне прослеживается.
3. Недостаточность контроля над германским вооружением
Военное разоружение Германии было одним из главных условий послевоенного порядка. Но контроль над его исполнением постепенно терял эффективность.
Здесь важно исправить распространённое представление, будто союзники просто перестали знать, что происходит в Германии. Межсоюзническая военная контрольная комиссия была выведена из Германии 31 января 1927 года; её функции передавались праву расследования Лиги Наций по статье 213 Версальского договора. Но наблюдение не исчезло мгновенно: Военный комитет Версаля при Конференции послов (Allied Military Committee of Versailles) действовал до 16 марта 1931 года, а военные эксперты, прикомандированные к дипломатическим представительствам Бельгии, Британии, Франции, Италии и Японии в Берлине, работали до января 1930 года. Сами эксперты не имели полномочий надзора. В итоговом письме 1931 года Конференция послов заявила, что не может вынести общего суждения о соблюдении Германией военных статей договора.
В последующие годы фиксировались сведения о подготовке резервов, военизированных организациях, военной подготовке полиции и других формах обхода ограничений. Вопрос состоял не только в наличии информации, но и в готовности государств использовать её для принуждения Германии.
Отдельного внимания заслуживает германо-советское военное сотрудничество.
После заключения Рапалльского договора в апреле 1922 года Германия и Советская Россия стали развивать отношения, которые включали не только дипломатическое и экономическое взаимодействие, но и секретное военное сотрудничество. Оно позволило германскому рейхсверу обходить ограничения Версальского договора и проводить подготовку, испытания и разработку вооружений на советской территории.
Главные объекты: авиационная школа и испытательная база в Липецке (подготовка базы шла с 1925 года, обучение велось в 1926–1933 годах), танковая школа «Кама» под Казанью (действовала в 1929–1933 годах, договорённости о ней относятся к 1926 году) и химический полигон «Томка» (даты в литературе расходятся: чаще называют 1928–1931 годы). На этих объектах проходили подготовку германские специалисты, испытывались военные технологии и накапливался опыт, который Германия не могла открыто получать в рамках Версальских ограничений. Советская сторона получала доступ к германским технологиям и опыту. Сотрудничество завершилось осенью 1933 года, после прихода нацистов к власти. Оценки значения этого сотрудничества для германского перевооружения остаются предметом исследований; Иэн Джонсон (2021) считает его существенным условием восстановления германской военной мощи.
Здесь складывались два взаимосвязанных процесса:
- Германия искала способы восстановить военный потенциал за пределами установленных ограничений.
- Западные державы не выработали согласованной и последовательной системы противодействия этому процессу.
Следовательно, германское перевооружение не возникло внезапно после прихода Гитлера. Нацистский режим получил возможность опереться на уже существовавшие направления военного восстановления, резко расширив их масштабы.
4. Великая депрессия и разрушение политической устойчивости Европы
Экономический кризис 1929 года стал мощным ускорителем политической радикализации.
Массовая безработица, падение производства, банковские кризисы и социальная неуверенность подорвали доверие к демократическим правительствам. В Германии это особенно сильно ударило по Веймарской республике.
Нацисты предложили одновременно несколько обещаний: восстановление национального достоинства, ликвидацию Версальской системы, борьбу с коммунизмом, преодоление безработицы и возвращение Германии статуса великой державы.
Гитлер не создал германский ревизионизм с нуля. Он использовал существовавшие национальные обиды и политические противоречия, превратив их в инструмент захвата власти и мобилизации общества.
При этом приход Гитлера к власти не был автоматическим следствием экономического кризиса. Решающее значение имели действия германских политических элит, которые рассчитывали использовать его массовую поддержку в собственных целях, а затем утратили контроль над созданным режимом.
Экономический кризис не был причиной войны в прямом смысле. Он разрушил политические и социальные ограничения, мешавшие приходу к власти сил, для которых война и экспансия стали частью государственной программы.
Иностранный капитал и германская экономика
К этой картине относится ещё один пласт, который нужно описывать осторожно. План Дауэса 1924 года открыл для Германии американский рынок капитала: в 1924–1929 годах в страну поступили крупные иностранные кредиты, преимущественно американские. В обзорных работах называют цифры от более десяти до около тридцати миллиардов рейхсмарок (оценки зависят от того, что считать кредитом). Одновременно банки и корпорации США и Великобритании сохраняли промышленные и финансовые связи с Германией, включая дочерние предприятия, и после 1933 года. Зависимость от краткосрочных иностранных кредитов сделала германскую экономику уязвимой, когда после обвала 1929 года американский капитал начал уходить.
Документально подтверждается сам факт крупных иностранных кредитов и их роль в экономическом подъёме 1924–1929 годов. Остаётся предметом исторического спора, в какой мере эти связи способствовали именно росту военного потенциала Рейха в 1930-е годы. Эта степень не определена, и приписывать таким связям решающую роль нет достаточных оснований без отдельного анализа.
5. Разрушение международной системы коллективной безопасности
Проблема не ограничивалась Германией. В 1930-е годы последовательно выяснилось, что международные соглашения не обеспечивают реального сдерживания агрессоров.
В 1931 году Япония захватила Маньчжурию. Лига Наций не смогла остановить агрессию. В 1935 году Италия напала на Эфиопию. Международные санкции оказались недостаточными, чтобы заставить Муссолини отказаться от завоевания. В 1937 году Япония расширила войну против Китая.
Эти события имели значение далеко за пределами Азии и Африки. Они показали, что государство может нарушать международные обязательства, захватывать чужие территории и сталкиваться лишь с ограниченными последствиями.
Лига Наций оказалась неспособна обеспечить коллективную безопасность. У неё не было собственных вооружённых сил, решения зависели от согласия государств, а ведущие державы не желали нести необходимые издержки ради общего порядка.
Возникал эффект последовательного разрушения запретов: каждое безнаказанное нарушение международного порядка делало следующее менее рискованным.
Важным следствием стало и то, что государства-агрессоры могли оценивать реакцию международного сообщества на предыдущие кризисы и учитывать отсутствие решительного противодействия при подготовке новых действий.
6. Италия, Япония и формирование нескольких очагов агрессии
Германия была не единственной державой, стремившейся к территориальному расширению.
Япония пыталась создать собственную сферу господства в Восточной Азии. Италия Муссолини стремилась к имперской экспансии в Африке и Средиземноморье. Германия стремилась пересмотреть европейский порядок и установить господство в Центральной и Восточной Европе.
Эти государства не имели единого первоначального плана мировой войны, но их действия постепенно разрушали международную систему, ограничивавшую применение силы.
Особое значение имело сближение Германии и Италии, а затем оформление германо-итальянско-японского блока. В результате локальные конфликты всё больше связывались с общей борьбой за передел международного порядка.
Это один из факторов, объясняющих, почему будущая война не осталась исключительно европейским конфликтом.
7. Британская политика 1933–1939 годов: от уступок к запоздалому сдерживанию
Простыми словами. Умиротворение (appeasement). Политика уступок агрессору в надежде избежать войны. Слово стало почти бранным после Мюнхена, но историки спорят, чем именно была эта политика: наивной надеждой, расчётливой попыткой выиграть время или результатом внутриполитических ограничений.
Если в 1920-е годы британская политика способствовала возвращению Германии в систему европейского равновесия, то после прихода Гитлера она столкнулась с принципиально иной проблемой: Германия перестала быть просто государством, добивающимся пересмотра Версаля. Она стала государством, последовательно расширяющим свои военные возможности и территорию.
В марте 1935 года Германия открыто объявила о восстановлении всеобщей воинской повинности и расширении армии. 18 июня того же года Британия заключила с ней двустороннее морское соглашение, разрешившее германскому флоту иметь тоннаж в размере 35% британского. Для подводного флота предусматривалось 45% британского тоннажа, с оговоркой о возможности достижения паритета при определённых условиях и с согласия Британии. Соглашение подписали Сэмюэл Хор и Иоахим фон Риббентроп; его условия обсуждались в британском парламенте.
С точки зрения Лондона, соглашение должно было ограничить германское морское строительство и сохранить британское превосходство. Но одновременно оно легализовало часть германского перевооружения в обход прежнего многостороннего порядка и без полноценного согласования с Францией и другими участниками Версальской системы.
В марте 1936 года Германия ввела войска в демилитаризованную Рейнскую область. Это было прямым нарушением Версальского и Локарнского соглашений. Британия и Франция не предприняли военного вмешательства. Германия получила важное стратегическое преимущество: её западная граница стала значительно лучше защищена, а Франция лишилась прежних возможностей давления на германскую территорию.
В 1938 году произошёл аншлюс Австрии. Затем последовал Судетский кризис и Мюнхенское соглашение (29–30 сентября 1938 года). Британия и Франция согласились на передачу Германии Судетской области Чехословакии. Сама Чехословакия не участвовала в принятии решения. 30 сентября Чемберлен и Гитлер подписали англо-германскую декларацию, а 6 декабря 1938 года была подписана франко-германская декларация; французская дипломатия в этот период (до 15 марта 1939 года) следовала политике «разрядки и сотрудничества».
15 марта 1939 года Гитлер нарушил даже те ожидания, на которых строилось Мюнхенское соглашение: германские войска заняли оставшуюся часть чешских земель. Это уже нельзя было объяснить объединением этнически германских территорий. Стало очевидно, что речь идёт о дальнейшем захвате чужого государства.
После этого, 31 марта 1939 года, Британия предоставила гарантии Польше. Но здесь обнаружилось противоречие: Лондон уже взял на себя обязательство защищать Польшу, не имея достаточных возможностей самостоятельно предотвратить её разгром.
Британская политика этого периода не сводилась к одному мотиву. На неё влияли стремление избежать новой большой войны, ограниченные военные возможности, защита имперских интересов, внутреннее общественное мнение, экономические ограничения и расчёты относительно будущего европейского равновесия.
Историки по-разному оценивают логику умиротворения:
- Традиционное прочтение: часть британского руководства считала, что уступки позволят удовлетворить ограниченные германские требования и избежать войны.
- «Выигрыш времени»: Рипсман и Леви (2008) утверждают, что британские лидеры понимали нацистскую угрозу и использовали уступки, чтобы выиграть время для перевооружения, рассчитывая, что к концу десятилетия баланс сил изменится в пользу Британии.
- Внутриполитическое давление: Трубовиц и Харрис (2015) связывают умиротворение с ситуацией, когда лидер вынужден согласовывать требования внешней безопасности с внутриполитическими приоритетами.
- Большая стратегия: Дэвид Френч (2022) показывает, что политика сочетала публичное сдерживание с частным умиротворением, и это подорвало обе линии.
В итоге политика уступок продолжалась даже тогда, когда германские действия уже выходили далеко за рамки пересмотра Версальского договора.
Главный результат этой последовательности: Германия получила возможность последовательно наращивать военную мощь, укреплять стратегическое положение и расширять территорию, не сталкиваясь с военным сопротивлением со стороны держав, которые располагали возможностями для коллективного противодействия.
8. Франция: безопасность без достаточной политической воли к действию
Франция была непосредственным адресатом германской угрозы. Именно поэтому французская политика 1920-х годов стремилась к строгому соблюдению Версальского договора и сохранению военных ограничений Германии.
Однако французская стратегия зависела от британской поддержки. Без неё Франция не могла длительно проводить самостоятельную политику принуждения Германии, не рискуя оказаться в дипломатической изоляции.
Рурский кризис продемонстрировал это противоречие уже в 1923 году. В дальнейшем Франция всё больше зависела от международных гарантий, договоров и союзов, которые не обеспечивали ей автоматической военной поддержки.
В 1936 году Франция не остановила ремилитаризацию Рейнской области. В 1938 году согласилась на расчленение Чехословакии, хотя та была её союзником. Таким образом, французская политика постепенно перешла от попыток сдерживать Германию к уступкам, которые ухудшали стратегическое положение самой Франции.
Здесь важно не сводить всё к отсутствию решимости отдельных руководителей. Франция действовала в условиях политической нестабильности, внутренних противоречий, демографических и военных ограничений, а также зависимости от британской позиции. Но итог был вполне конкретным: государство, которое должно было быть главным европейским противовесом Германии, не смогло остановить её усиление.
9. Провал создания антигерманской коалиции и советско-германский пакт
Это один из наиболее важных узлов непосредственно перед войной.
Предыстория: договоры 1935 года
Советский Союз с середины 1930-х годов выступал за систему коллективной безопасности против германской агрессии. В 1934 году СССР вступил в Лигу Наций. 2 мая 1935 года был подписан франко-советский договор о взаимопомощи, 16 мая 1935 года советско-чехословацкий. Эти договоры работали с оговорками. Военная помощь по франко-советскому договору была обусловлена процедурами Лиги Наций, а помощь Чехословакии со стороны СССР поставлена в зависимость от выполнения обязательств Францией. В 1938 году французская помощь Чехословакии не последовала, и советские обязательства не были задействованы.
Московские переговоры 1939 года
Весной 1939 года начались переговоры о союзе СССР, Британии и Франции. Историки (в частности, Дж. Робертс, 1996; Д. Уотсон, 2000) описывают их как цепочку затянувшихся несогласий: о том, какие страны охватывать гарантиями (особенно Прибалтику), о том, как именно активировать помощь, о порядке подписания политического и военного соглашений. 17 июля советская сторона узнала, что Лондон и Париж настаивают на подписании сначала политического соглашения, а военная конвенция должна следовать позже; для Москвы военное соглашение было принципиально важным, потому что франко-советский договор 1935 года не был дополнен военной конвенцией. 23 июля Британия и Франция согласились начать военные переговоры сразу.
Обстоятельства военных переговоров были с самого начала проблематичными. Британская и французская миссии были направлены не самыми высокопоставленными лицами и отправились в Москву медленным торговым судном, прибыв в Ленинград 9 августа. Глава британской делегации адмирал Дракс, по ряду свидетельств, не имел письменных полномочий на заключение соглашения. Советскую делегацию возглавлял нарком обороны Клемент Ворошилов, формально уполномоченный подписывать конвенцию.
Центральным вопросом стал проход советских войск через территорию Польши и Румынии. На заседании 12 августа Ворошилов поставил вопрос прямо: пропустят ли Красную армию через Польшу и Румынию в случае германской агрессии. Британская и французская стороны ответили, что в случае нападения эти страны, вероятно, согласятся, и что СССР следует договариваться с ними напрямую; Ворошилов возразил, что это союзники Британии и Франции, и убеждать их должны Лондон и Париж. Определённого ответа не последовало, 17 августа переговоры были прерваны, 21 августа возобновлены и в тот же день отложены без назначения новой даты.
Польская позиция документально зафиксирована. 18 августа 1939 года американский посол во Франции Буллит сообщил в Вашингтон разговор с премьер-министром Даладье: тот возмущался резким отказом польского посла обсуждать советское предложение, называл отказ поляков «безрассудством», считал советскую позицию разумной и говорил, что готов отправить в Польшу французские дивизии и добиться британской. Буллит добавил, что воспринимает слова Даладье «серьёзно, но не слишком», так как тот склонен к преувеличению (FRUS 1939, vol. I, doc. 228). 27 августа американский посол в Москве передал публичное объяснение Ворошилова: переговоры были прерваны из-за отказа Польши допустить советские войска на свою территорию (там же, doc. 302).
Эти свидетельства важны, но не исчерпывают объяснения провала. Необходимо учитывать также недостаточную оперативность и недостаточные полномочия британской миссии, разногласия по Прибалтике и порядку подписания, взаимное недоверие и политические ограничения каждой из сторон. Объяснение Ворошилова было официальной позицией, а не нейтральным свидетельством. Нельзя также забывать, что к августу 1939 года советская сторона уже вела параллельные контакты с Германией: 29 июля Молотов разрешил советскому послу в Берлине сообщить о готовности улучшить отношения.
Договор о ненападении
23 августа 1939 года Германия и СССР заключили договор о ненападении, пакт Молотова, Риббентропа. Секретный дополнительный протокол разграничивал сферы влияния в Восточной Европе, включая раздел Польши.
Для Гитлера это имело непосредственное военное значение: он получил уверенность, что СССР не выступит против Германии в момент нападения на Польшу. Для Сталина соглашение давало отсрочку прямого столкновения с Германией и возможность расширить советскую сферу влияния.
17 сентября 1939 года советские войска вступили на территорию Польши с востока. 28 сентября Германия и СССР подписали договор о дружбе и границе, закрепивший раздел польской территории в соответствии с достигнутыми договорённостями.
Хронология соглашений держав с Германией
Для отдельного вопроса, кто и когда заключал соглашения с Гитлером, полезна простая сводка документированных дат.
Таблица 17
Дата Соглашение Участники
18 июня 1935 Морское соглашение (35% надводного тоннажа, 45% подводного) Британия, Германия
29–30 сентября 1938 Мюнхенское соглашение; 30 сентября англо-германская декларация Германия, Британия, Франция, Италия
6 декабря 1938 Франко-германская декларация Франция, Германия
23 августа 1939 Договор о ненападении и секретный протокол СССР, Германия
28 сентября 1939 Договор о дружбе и границе СССР, Германия
Сводка не отвечает на вопрос об оценке этих соглашений: они были разными по содержанию, по обстоятельствам и по последствиям. Договоры 1935 и 1938 годов не содержали раздела территорий третьих стран; пакт 1939 года содержал. Но она показывает, что соглашения с гитлеровской Германией до начала войны заключали и Великобритания, и Франция, и СССР, причём характер этих соглашений был разным.
Здесь необходимо зафиксировать два обстоятельства одновременно.
Первое: провал переговоров трёх держав лишил Европу возможности создать мощный коалиционный механизм сдерживания Германии.
Второе: советско-германский пакт был не просто дипломатической отсрочкой войны. Он включал договорённости о территориальном разделе и создал для Гитлера условия, существенно облегчавшие нападение на Польшу.
Поэтому ответственность за провал коллективной безопасности и ответственность за заключение пакта с разделом сфер влияния связанные, но не тождественные вопросы.
10. Непосредственный запуск войны: германское нападение на Польшу
К весне 1939 года Гитлер уже последовательно нарушил практически все ключевые ограничения послевоенного европейского порядка.
Германия восстановила военную мощь, вернула себе Рейнскую область, присоединила Австрию, ликвидировала Чехословакию и получила контроль над её промышленными и военными ресурсами. Заводы «Шкода» и ;KD перешли под германский контроль, и чешские танки (35(t) и 38(t)) составили, по оценке военных историков, около 10% танков вермахта в польской кампании и около 13% во французской кампании 1940 года.
Следующей целью стала Польша.
Гитлер требовал передачи Германии Данцига и предоставления экстерриториальных коммуникаций через польскую территорию. Однако за этими требованиями стояла более широкая программа: устранение польского государства как самостоятельного препятствия германской экспансии на восток.
31 августа 1939 года Гитлер подписал директиву № 1 о ведении войны, в которой был установлен срок нападения на Польшу: 1 сентября, 4 часа 45 минут утра. В директиве также указывалось, что на Западе ответственность за открытие военных действий следует однозначно оставить Англии и Франции.
1 сентября 1939 года Германия напала на Польшу. Для создания повода к нападению нацистские спецслужбы организовали ряд провокаций, в том числе инсценированное нападение на радиостанцию в Гляйвице.
3 сентября Великобритания и Франция объявили Германии войну, выполняя обязательства, принятые перед Польшей. Именно это стало непосредственным началом Второй мировой войны в Европе.
11. Сводная причинная модель
Таблица 18. Объединение причин Второй мировой войны в единую систему.
Причина Механизм воздействия Результат
Противоречия Версальского договора Германия стремилась пересмотреть послевоенный порядок Постоянный источник ревизионизма
Разногласия Британии и Франции Отсутствие единой политики в отношении Германии Ослабление принудительного исполнения Версаля
Британская стратегия баланса сил Германия рассматривалась как противовес Франции Восстановление германского политического веса
Недостаточный контроль вооружений Обход военных ограничений без действенного противодействия Восстановление германского военного потенциала
Германо-советское военное сотрудничество Подготовка и испытание запрещённых Версалем вооружений на территории СССР Сохранение и развитие германского военного опыта
Великая депрессия Разрушение политической устойчивости Веймарской республики Приход нацистов к власти
Нацистская идеология и экспансионизм Реваншизм, расовая доктрина, программа территориального завоевания Подготовка агрессивной войны
Провал Лиги Наций Отсутствие действенного наказания за агрессию Разрушение международных механизмов сдерживания
Политика умиротворения Уступки Германии в 1935–1938 годах Укрепление германских позиций без большой войны
Пассивность Франции Неспособность реализовать собственную стратегию сдерживания Ослабление континентального противовеса Германии
Провал переговоров 1939 года Неудача создания англо-франко-советского военного союза Отсутствие единого фронта против Германии
Пакт Молотова, Риббентропа Нейтралитет СССР в германском нападении на Польшу и раздел сфер влияния Устранение угрозы войны Германии на два фронта на начальном этапе
Германская экспансия в Польше Переход от дипломатического давления к военному захвату Непосредственное начало войны
12. Иерархия причин
Рассмотренные причины можно разделить на четыре уровня.
Первый уровень. Структурные причины. Версальская система, противоречия между победителями, борьба за европейское равновесие, отсутствие единого механизма коллективной безопасности.
Второй уровень. Политические причины. Британская стратегия сдерживания Франции через восстановление Германии, разногласия западных держав, неспособность Франции самостоятельно поддерживать прежний порядок, провал международного сотрудничества.
Третий уровень. Причины, превратившие кризис в подготовку большой войны. Приход нацистов к власти, германское перевооружение, последовательные территориальные захваты, безнаказанность нарушений международных соглашений, разрушение Чехословакии, провал переговоров 1939 года и советско-германский пакт.
Четвёртый уровень. Непосредственная причина. Решение руководства нацистской Германии начать военное вторжение в Польшу 1 сентября 1939 года.
13. Британская политика: сознательное создание условий для войны?
Это один из наиболее существенных вопросов при анализе причин Второй мировой войны.
Британия не стремилась к мировой войне. Но её политика на протяжении двух десятилетий объективно способствовала формированию условий, при которых Германия смогла подготовиться к большой войне.
В 1920-е годы британское руководство стремилось восстановить континентальное равновесие, в котором Германия ограничивала бы французское влияние. В 1930-е годы оно стремилось избежать новой большой войны, сохранить империю, не допустить чрезмерного усиления СССР и по возможности урегулировать германские претензии дипломатическим путём (или, по версии Рипсмана и Леви, выиграть время для перевооружения).
Эти цели не обязательно предполагали намерение развязать войну. Но их последовательная реализация приводила к тому, что германское государство получало всё больше возможностей для самостоятельной экспансии.
Здесь необходимо различать две интерпретации.
Документально подтверждаемая стратегическая линия: Британия стремилась к европейскому равновесию, не желала французского доминирования, ослабляла ограничения на восстановление Германии и пыталась урегулировать конфликты уступками.
Более сильная гипотеза: Британия сознательно рассчитывала направить германскую экспансию на восток, против СССР, используя Германию как инструмент уничтожения советской державы.
Первая линия имеет серьёзное историческое основание. Вторая требует отдельного доказательства: необходимо показать не просто наличие антисоветских настроений или заинтересованности в ослаблении СССР, а конкретные решения, документы и согласованные действия, свидетельствующие именно о таком замысле.
При этом опасения СССР, что западные державы могут попытаться направить германскую агрессию на восток, были реальным фактором советской дипломатии. Историография московских переговоров 1939 года фиксирует эти опасения. Робертс (1996) в изложении обзорной литературы называет такую подозрительность чрезмерной, но отмечает, что сходный пессимизм разделяют и многие западные историки: после Мюнхена кадровых перемен в британской дипломатии не последовало, а министр иностранных дел Галифакс был против пакта о взаимопомощи с СССР.
Заключение Приложения 1
Вторая мировая война возникла в результате взаимодействия нескольких политических стратегий, каждая из которых преследовала собственные цели, но совокупный результат оказался разрушительным.
Британия стремилась сохранить европейское равновесие и собственную свободу действий. Франция стремилась обеспечить свою безопасность, но не смогла удержать Германию в рамках послевоенных ограничений. Германия стремилась восстановить военную мощь, пересмотреть Версальский договор и установить господство в Европе. Италия и Япония стремились к собственным имперским приобретениям. СССР стремился избежать войны на неблагоприятных условиях, но в итоге заключил соглашение с Германией, предусматривавшее раздел сфер влияния и территорий.
Международная система, которая должна была предотвращать новые войны, постепенно утратила способность ограничивать применение силы.
Главный исторический парадокс состоит в том, что европейские державы, пытаясь обеспечить собственную безопасность и сохранить выгодное им соотношение сил, последовательно ослабляли общую безопасность Европы.
Однако эта общая ответственность за разрушение международного порядка не отменяет конкретной ответственности руководства нацистской Германии за принятие решения о развязывании войны. Именно Германия в сентябре 1939 года начала вторжение в Польшу.
Вторая мировая война не была неизбежным следствием Версальского договора. Она стала результатом решений, принимавшихся на протяжении двадцати лет, причём многие из этих решений имели последствия, противоположные заявленным целям их авторов.
Именно поэтому рассматривать её происхождение только через призму действий Гитлера в 1939 году значит терять значительную часть причинной истории.
Источники и литература к Приложению 1
Британская политика и европейское равновесие
1. Salzmann, Stephanie C. Great Britain, Germany and the Soviet Union: Rapallo and After, 1922–1934. Royal Historical Society Studies in History, New Series, vol. 29. Woodbridge and Rochester, NY: Boydell Press, 2003.
2. Orde, Anne. British Policy and European Reconstruction after the First World War. Cambridge: Cambridge University Press, 1990.
3. Williamson, D. G. "Great Britain and the Ruhr Crisis, 1923–1924." British Journal of International Studies (ныне Review of International Studies), 1977.
4. O'Riordan, Elspeth. "British Policy during the Ruhr Crisis 1922–1924." Diplomacy & Statecraft, vol. 15, no. 2, 2004, pp. 221–251.
5. Goldstein, Erik. "The Evolution of British Diplomatic Strategy for the Locarno Pact, 1924–1925." In: Dockrill, Michael, and Brian McKercher (eds.), Diplomacy and World Power: Studies in British Foreign Policy, 1890–1950. Cambridge: Cambridge University Press, 1996, pp. 115–135.
6. McKercher, B. J. C. "Austen Chamberlain and the Continental Balance of Power: Strategy, Stability, and the League of Nations, 1924–29." Diplomacy & Statecraft, vol. 14, 2003, pp. 207–236.
7. McKercher, B. J. C. "National Security and Imperial Defence: British Grand Strategy and Appeasement, 1930–1939." Diplomacy & Statecraft, vol. 19, no. 3, 2008, pp. 391–442.
8. Ripsman, Norrin M., and Jack S. Levy. "Wishful Thinking or Buying Time? The Logic of British Appeasement in the 1930s." International Security, vol. 33, no. 2, Fall 2008, pp. 148–181.
9. Trubowitz, Peter, and Peter Harris. "When States Appease: British Appeasement in the 1930s." Review of International Studies, vol. 41, no. 2, 2015, pp. 289–311.
10. French, David. Deterrence, Coercion, and Appeasement: British Grand Strategy, 1919–1940. Oxford: Oxford University Press, 2022.
Германское разоружение и германо-советское военное сотрудничество
11. Zeidler, Manfred. Reichswehr und Rote Armee 1920–1933: Wege und Stationen einer ungew;hnlichen Zusammenarbeit. M;nchen: Oldenbourg, 1993.
12. Johnson, Ian Ona. Faustian Bargain: The Soviet-German Partnership and the Origins of the Second World War. Oxford: Oxford University Press, 2021.
13. Gatzke, Hans W. "Russo-German Military Collaboration During the Weimar Republic." The American Historical Review, vol. 63, 1958, pp. 565–597.
14. Morgan, R. P. "The Political Significance of German-Soviet Trade Negotiations, 1922–5." The Historical Journal, vol. 6, no. 2, 1963, pp. 253–271.
15. U.S. Department of State. Foreign Relations of the United States: The Paris Peace Conference, 1919, vol. XIII ("Treaty of Versailles: Annotations of the Text", разделы о Части V и Межсоюзнических контрольных комиссиях, включая данные о выводе Военной контрольной комиссии 31 января 1927 года и о деятельности Военного комитета Версаля до 16 марта 1931 года).
Московские переговоры 1939 года и советско-германский пакт
16. Roberts, Geoffrey. "The Alliance That Failed: Moscow and the Triple Alliance Negotiations, 1939." European History Quarterly, vol. 26, no. 3, 1996, pp. 383–414.
17. Watson, Derek. "Molotov's Apprenticeship in Foreign Policy: The Triple Alliance Negotiations in 1939." Europe-Asia Studies, vol. 52, no. 4, 2000, pp. 695–722.
18. U.S. Department of State. Foreign Relations of the United States, Diplomatic Papers, 1939, General, vol. I (в частности, документы 228 и 302: телеграмма У. Буллита из Парижа от 18 августа 1939 года и сообщение из Москвы о заявлении К. Ворошилова).
19. Протоколы заседаний военных миссий СССР, Великобритании и Франции, Москва, август 1939 года. Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ); электронная публикация: Президентская библиотека (prlib.ru).
Договоры и документы
20. Treaty of Versailles, 28 June 1919, Part V (military, naval and air clauses).
21. Treaty of Mutual Guarantee between Germany, Belgium, France, Great Britain and Italy (Locarno Pact), 16 October 1925.
22. Treaty of Rapallo between Germany and the Russian Socialist Federative Soviet Republic, 16 April 1922.
23. Франко-советский договор о взаимопомощи, 2 мая 1935 года; советско-чехословацкий договор о взаимопомощи, 16 мая 1935 года (League of Nations Treaty Series, vol. 167 и vol. 159).
24. Treaty of Non-Aggression between Germany and the Union of Soviet Socialist Republics, 23 August 1939, including the Secret Additional Protocol.
25. Hansard. HC Deb 26 June 1935, vol. 303, cc. 1120–1122W (письменные ответы об англо-германском соглашении).
26. French Yellow Book: Minist;re des Affaires ;trang;res. Documents diplomatiques 1938–1939, предисловие (The Avalon Project, Yale Law School).
27. Директива № 1 верховного командования вооружённых сил Германии о ведении войны, Берлин, 31 августа 1939 года (The Avalon Project, Yale Law School).
Военно-промышленный потенциал
28. Blumberg, Arnold. "Czech Tanks Gave Nazis Early Edge." Warfare History Network (обзорная статья о чешских танках 35(t) и 38(t) в вермахте).
Примечание автора
Настоящий материал представляет собой авторское обобщение исторических событий и политических решений, направленное на выявление их взаимосвязи и совокупного воздействия на возникновение Второй мировой войны.
Приведённые источники включают международные договоры, дипломатические документы, парламентские материалы, архивные публикации и научные исследования. При оценке мотивов государств необходимо различать документально зафиксированные решения, официально заявленные обоснования, исторические интерпретации и гипотезы о скрытых стратегических намерениях.
Цель приложения не заменить одну упрощённую историческую схему другой, а показать многоуровневую причинную систему, в которой действия отдельных государств, направленные на достижение собственных политических целей, совместно привели к разрушению европейского порядка и началу мировой войны.
________________________________________
Приложение 2. ГЛОССАРИЙ: ТЕРМИНЫ КНИГИ ПРОСТЫМИ СЛОВАМИ
Определения совпадают с врезками «Простыми словами» в основном тексте. В скобках указана глава, где термин разобран подробно.
AI-mediated history (история, опосредованная ИИ). Ситуация, когда человек узнаёт о прошлом не напрямую из книг и документов, а через искусственный интеллект, который отбирает, сопоставляет и пересказывает источники (гл. 7).
WmAI (World-Model AI, интеллект, моделирующий мир). Система искусственного интеллекта, которая поддерживает постоянно обновляемую картину реальности: объекты, события, причинные связи, ограничения, вероятности, альтернативные объяснения и происхождение каждого знания. Отличается от языковой модели тем, что в центре её устройства поддерживаемая картина мира, а не только умение продолжать текст (гл. 12).
Алгоритмическое отражение. Явление, когда языковая модель по-разному отвечает на один и тот же вопрос на разных языках, воспроизводя нарративы, преобладающие в языковой среде обучающих данных (гл. 8).
Архитектура (системы). Устройство системы: из каких частей она состоит, что хранит и как перерабатывает информацию (гл. 10).
Архитектура видимости. Совокупность институтов и практик, определяющих, какие свидетельства о прошлом становятся видимыми, а какие исчезают из поля зрения (гл. 1).
Воображаемое сообщество. Понятие Бенедикта Андерсона: нация как сообщество людей, которые никогда не встретятся лично, но чувствуют общность благодаря общим текстам, языку, истории (гл. 2).
Галлюцинация (ИИ). Уверенное утверждение, которого нет в реальности: несуществующая цитата, документ, событие. Причина не в обмане, а в том, что модель оценивает правдоподобие фразы, а не её соответствие миру (гл. 10).
Гипотеза роста стоимости манипуляции. Предположение, что массовое распространение ИИ-систем со сравнительной прозрачностью, междоменной согласованностью и разделением ответственности повышает когнитивную и информационную стоимость поддержания конфликтных исторических нарративов. Не утверждает, что войны прекратятся (гл. 16).
Глобальная эпистемическая монополия. Ситуация, когда несколько систем с одинаковыми принципами определяют знание о мире для миллиардов людей и альтернативных версий для них практически не остаётся. Опаснее национальных пропаганд тем, что у неё нет внешних границ и она выглядит как «объективный ответ машины» (гл. 19).
Грубая и тонкая манипуляция. Грубая прямо искажает факты (подделывает документы, переписывает истории). Тонкая оставляет факты верными, но меняет структуру видимости так, что некоторые перспективы просто не замечаются (гл. 4).
Декатегоризация ответственности. Разделение вины между конкретными субъектами (государство, режим, организация, группа, поколение) вместо переноса её на весь народ как «категорию» (гл. 17).
Доказательств слой (Evidence Layer). Второй слой знания в WmAI: источники, документы и свидетельства, на которые опирается компактная модель и к которым можно вернуться для проверки (гл. 11).
Интеллектуальная инерция. Способность модели сохранять устойчивые представления и не перестраиваться при каждом новом наблюдении. Необходимое условие знания, но чрезмерная инерция ведёт к догматизму (гл. 12).
Интеллектуальная пластичность. Способность модели изменяться при появлении достаточных оснований. Чрезмерная пластичность ведёт к хаосу (гл. 12).
Инфраструктура мира. Не «машина», создающая мир, а изменение структурных условий (информационных, экономических), в которых некоторые формы конфликта становятся труднее (гл. 18).
Историческая память. То, как общество помнит, истолковывает и использует прошлое, в отличие от самого исторического факта. Реконструируется из потребностей настоящего (гл. 1).
Источниковый плюрализм. Сознательное обеспечение того, чтобы в основе системы были представлены разные национальные, языковые, культурные и временные перспективы, а не один корпус данных (гл. 20).
Коллективная виктимизация. Убеждённость группы, что она стала объектом намеренного, несправедливого и тяжёлого вреда со стороны другой группы и что это страдание определяет её нынешнее положение (гл. 3).
Конкурирующая виктимизация. Соревнование групп в страдании: каждая стремится доказать, что пострадала больше, и воспринимает признание чужой боли как умаление своей (гл. 3).
Коммуникативная и культурная память. Коммуникативная держится на личном опыте и рассказах современников и живёт около трёх-четырёх поколений. Культурная закреплена в текстах, ритуалах, памятниках, школьных программах и передаётся через институты (гл. 2).
Ложный баланс. Представление двух сторон спора как равных, хотя одна из них не имеет доказательной базы. Создаёт иллюзию спора там, где его почти нет (гл. 22).
Междоменная согласованность. Принцип: любое утверждение в модели мира должно согласовываться с утверждениями из других областей знания (география, демография, экономика, технология и т. д.). Служит структурным «детектором лжи» (гл. 14).
Модель мира. Структурированная картина реальности, в которой можно объяснять, предсказывать и проверять; в отличие от каталога фактов, к ней можно применять вопрос «что будет, если…» (гл. 11).
Модельная компрессия. Сжатие огромного объёма опыта или источников в компактную структуру причин и закономерностей. В отличие от архива, часть деталей при этом сознательно отбрасывается (гл. 11).
Нарративная монополия. Ситуация, когда одна интерпретация прошлого настолько доминирует, что альтернативные практически недоступны, невидимы или лишены легитимности. Не обязательно означает ложь: даже верная версия может стать монополией (Введение, гл. 4).
Наследственный враг. Образ врага как постоянной экзистенциальной угрозы: конкретные исторические противники превращаются в звенья одной цепи, а событие превращается в «сущность» народа (гл. 2).
Нейтральность и прозрачность. Нейтральность предполагает, что система знает правильную версию и подаёт её без искажений. Прозрачность показывает структуру разногласий, источники и степень уверенности и оставляет вывод читателю (гл. 9).
Опорный факт (hinge-fact failure). Одна ошибка в центре в остальном связного рассказа, которая остаётся незамеченной, потому что весь рассказ звучит убедительно (гл. 8, 10).
Парадокс изобилия. Когда доступа к информации много, но нет инструмента для её сопоставления, человек выбирает версию, которая подтверждает уже имеющиеся убеждения (гл. 6).
Параметры, токены, обучение. Токен – фрагмент текста (слово или его часть). Параметры – миллиарды числовых коэффициентов, настроенных при обучении; в них записаны статистические «привычки» языка. После обучения параметры замораживаются (гл. 10).
Плюрализм без релятивизма. Показывать разные обоснованные интерпретации, но не уравнивать их с откровенно необоснованными утверждениями и не смешивать факт, интерпретацию, память и фальсификацию (гл. 22).
Причинная модель. Картина, в которой можно мысленно изменить одно условие и посмотреть, что изменится в остальном, в отличие от простого списка причин (гл. 10, 12).
Сравнительная прозрачность. Принцип, по которому система не выбирает «правильную» версию, а показывает установленные факты, интерпретации, источники, степень уверенности и пробелы (гл. 9).
Стоимость сопоставления исторических нарративов. Совокупность времени, знаний, языковых и материальных ресурсов, нужных человеку, чтобы сравнить разные версии одного события. Высокая стоимость защищает нарративную монополию (гл. 6).
Третье пространство. Общее информационное пространство, где разные национальные версии прошлого видимы одновременно. Не заменяет национальные истории, а предоставляет уровень, на котором их можно сопоставить (гл. 18).
Три времени (Бродель). Краткое время (события), среднее (экономические циклы, демографические сдвиги), долгое (география, климат, экология): событие всегда определяется более глубокими слоями (гл. 13).
Фрейминг. Способ подачи фактов, при котором выбор слов, причинных связей и акцентов формирует восприятие и оценки читателя, даже если факты верны (гл. 8).
Цензура через невидимость. Ограничение знания не запретом, а тем, что нежелательная версия не попадает в обучающие данные, получает низкий вес или называется «маргинальной» (гл. 19).
Чёрный ящик. Ситуация, когда видны вопрос и ответ, но не видно, как система пришла от одного к другому: какие источники взвешивала и какие критерии применяла (гл. 19).
Эпистемический. От греческого «знание». Относящийся к вопросу «откуда мы знаем то, что знаем, и насколько надёжно» (гл. 10).
Эпистемическая структура. Знание о знании: пометка о происхождении, надёжности и альтернативах, которая сопровождает каждое утверждение (гл. 10, 12).
Эпистемическая прозрачность. Способность системы показывать не только содержание знания, но и его основание, происхождение, степень уверенности и существующие альтернативы (гл. 20).
Эпистемическая устойчивость. Способность сохранять знание и при этом оставаться открытой для нового: баланс интеллектуальной инерции и пластичности (гл. 12).
Эхо-камера (информационный пузырь). Информационная среда, в которой алгоритмы и выбор самого человека показывают ему преимущественно то, что подтверждает его убеждения (гл. 6).
________________________________________
СПИСОК ИСТОЧНИКОВ
Документальные сборники
1. Голод в СССР. 1929–1934: в 3 т. Т. 2: Июль 1932 – июль 1933 / отв. сост. В. В. Кондрашин. Москва: Международный фонд «Демократия», 2012.
2. Голод 1932–1933 років на Україні: очима істориків, мовою документів / упоряд. Р. Я. Пиріг. Київ: Видавництво політичної літератури України, 1990.
3. Советская деревня глазами ВЧК–ОГПУ–НКВД. 1918–1939: документы и материалы: в 4 т. Т. 3: 1930–1934. Кн. 2: 1931–1934. Москва: РОССПЭН, 2005.
4. Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. 1927–1939: документы и материалы: в 5 т. Т. 3: Конец 1930–1933 / отв. ред. В. Данилов, Р. Маннинг, Л. Виола и др. Москва: РОССПЭН, 2001.
Архивные документы и постановления
5. Постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР № 240/42с «О семенной и продовольственной помощи колхозам и совхозам Украины». 18 февраля 1933 г. ГА РФ. Ф. Р-5446. Оп. 1в. Д. 468. Л. 71–72. Заверенная копия.
6. Постановление Политбюро ЦК КП(б)У «О продовольственной помощи». 13 марта 1933 г. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 42. Д. 80. Л. 31–36. Заверенная копия.
7. Постановление СНК СССР № 522/96сс «О дополнительной продовольственной и семенной помощи Киевской области». 20 марта 1933 г. ГА РФ. Ф. Р-5446. Оп. 1в. Д. 468. Л. 181. Подлинник.
8. Постановление СНК СССР № 788/150сс «О продовольственной помощи и семенной ссуде Днепропетровской области». 21 апреля 1933 г. ГА РФ. Ф. Р-5446. Оп. 1в. Д. 469. Л. 17. Подлинник.
9. Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) о продовольственной и фуражной помощи Украине. 10 мая 1933 г. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 14. Л. 133–134. Заверенная копия.
10. Постановление Комитета по заготовкам сельхозпродуктов при СНК СССР № 734/116с «О продовольственной помощи Украине». 31 мая 1933 г.
11. Постановление СНК СССР № 1119/245сс «О семссуде УССР для Донбасса». 2 июня 1933 г. ГА РФ. Ф. Р-5446. Оп. 1в. Д. 469. Л. 147. Подлинник.
12. Из протокола № 139 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) «О продовольственной ссуде Украине». 15 июня 1933 г. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 14. Л. 155. Заверенная копия.
13. Выписка из протокола № 118 заседания Политбюро ЦК КП(б)У «О средствах для помощи детям». 21 июня 1933 г. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 42. Д. 80. Л. 97–97 об. Подлинник.
14. Из протокола № 141 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) «О продовольственной помощи колхозам Винницкой и Киевской областей». 15 июля 1933 г. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 15. Л. 1. Заверенная копия.
15. Постановление СНК СССР № 1537/333с «О продпомощи колхозам Харьковской области». 20 июля 1933 г. ГА РФ. Ф. Р-5446. Оп. 1в. Д. 470. Л. 46. Подлинник.
16. Директива ЦК ВКП(б) и СНК СССР «О предотвращении массового выезда голодающих крестьян». 22 января 1933 г. Опубл.: Трагедия советской деревни. Т. 3. Москва: РОССПЭН, 2001. С. 634–635.
17. Отчёт Наркомздрава УССР о положении с голодом, заболеваемостью и медицинской помощью в Киевской области. 3 июня 1933 г.
Литература
На русском и украинском языках
18. Андреев Е. М., Дарский Л. Е., Харькова Т. Л. Население Советского Союза, 1922–1991. Москва: Наука, 1993. 139 с.
19. Андреев Е. М., Дарский Л. Е., Харькова Т. Л. Демографическая история России: 1927–1959. Москва: Информатика, 1998. 187 с.
20. Шаповал Ю. І., Золотарьов В. А. Всеволод Балицький: особа, час, оточення. Київ: Генеза, 2002. 320 с. (цифры приводятся на с. 189).
На иностранных языках
21. Adwan S., Bar-On D., Naveh E. (eds); PRIME. Side by Side: Parallel Histories of Israel–Palestine. New York: The New Press, 2012.
22. Anderson B. Imagined Communities: Reflections on the Origin and Spread of Nationalism. London: Verso, 1983.
23. Arendt H. Eichmann in Jerusalem: A Report on the Banality of Evil. New York: Viking Press, 1963.
24. Arendt H. Truth and politics. The New Yorker, 25 February 1967; в кн.: Between Past and Future: Eight Exercises in Political Thought. Enlarged ed. New York: Viking Press, 1968; New York: Penguin Books, 2006, pp. 223–259.
25. Assmann J. Das kulturelle Ged;chtnis: Schrift, Erinnerung und politische Identit;t in fr;hen Hochkulturen. M;nchen: C. H. Beck, 1992.
26. Assmann J. Cultural Memory and Early Civilization: Writing, Remembrance, and Political Imagination. Cambridge: Cambridge University Press, 2011.
27. Bar-Tal D., Chernyak-Hai L., Schori N., Gundar A. A sense of self-perceived collective victimhood in intractable conflicts. International Review of the Red Cross, 2009, vol. 91, no. 874, pp. 229–258. DOI: 10.1017/S1816383109990221.
28. Bloch M. Apologie pour l'histoire ou M;tier d'historien. Paris: Armand Colin, 1949.
29. Braudel F. La M;diterran;e et le monde m;diterran;en ; l';poque de Philippe II. Paris: Armand Colin, 1949.
30. Cameron S. The Hungry Steppe: Famine, Violence, and the Making of Soviet Kazakhstan. Ithaca: Cornell University Press, 2018. DOI: 10.7591/cornell/9781501730436.001.0001.
31. Crispino L. C. B., Kennefick D. J. 100 years of the first experimental test of General Relativity. Nature Physics, 2019, vol. 15, pp. 416–419. DOI: 10.1038/s41567-019-0519-3.
32. Davies R. W., Wheatcroft S. G. The Years of Hunger: Soviet Agriculture, 1931–1933. London: Palgrave Macmillan, 2004. xvii, 555 p. DOI: 10.1057/9780230273979.
33. De Ninno F., Lacriola M. Mussolini and ChatGPT: Examining the risks of A.I. writing historical narratives on Fascism. Journal of Modern Italian Studies, 2025. DOI: 10.1080/1354571X.2025.2457250.
34. Dyson F. W., Eddington A. S., Davidson C. A determination of the deflection of light by the Sun's gravitational field, from observations made at the total eclipse of May 29, 1919. Philosophical Transactions of the Royal Society of London A, 1920, vol. 220, pp. 291–333.
35. Ellman M. Stalin and the Soviet famine of 1932–33 revisited. Europe-Asia Studies, 2007, vol. 59, no. 4, pp. 663–693. DOI: 10.1080/09668130701291899.
36. Faulkner W. Requiem for a Nun. New York: Random House, 1951.
37. Figes O. The Whisperers: Private Life in Stalin's Russia. London: Allen Lane, 2007.
38. Foka A., Griffin G., Ortiz Pablo D., Rajkowska P., Badri S. Tracing the bias loop: AI, cultural heritage and bias-mitigating in practice. AI & Society, 2025, vol. 40, no. 8, pp. 5835–5847. DOI: 10.1007/s00146-025-02349-z.
39. French D. Deterrence, Coercion, and Appeasement: British Grand Strategy, 1919–1940. Oxford: Oxford University Press, 2022.
40. Gatzke H. W. Russo-German military collaboration during the Weimar Republic. The American Historical Review, 1958, vol. 63, pp. 565–597.
41. Goldstein E. The evolution of British diplomatic strategy for the Locarno Pact, 1924–1925. В кн.: Dockrill M., McKercher B. J. C. (eds). Diplomacy and World Power: Studies in British Foreign Policy, 1890–1950. Cambridge: Cambridge University Press, 1996, pp. 115–135.
42. Grossman D. On Killing: The Psychological Cost of Learning to Kill in War and Society. Boston: Little, Brown, 1995.
43. Guey W., Bougault P., Zhang W., de Moura V. D., Gomes J. O. Same question, different history: language, national identity, and credit in large language models. arXiv:2606.23164, 22 June 2026.
44. Halbwachs M. Les cadres sociaux de la m;moire. Paris: Alcan, 1925.
45. Halbwachs M. La m;moire collective. Paris: Presses universitaires de France, 1950.
46. Halbwachs M. On Collective Memory. Ed. and trans. L. A. Coser. Chicago: University of Chicago Press, 1992.
47. Heidegger M. Die Frage nach der Technik. В кн.: Vortr;ge und Aufs;tze. Pfullingen: G;nther Neske, 1954. Англ.: The Question Concerning Technology and Other Essays. Trans. W. Lovitt. New York: Harper & Row, 1977.
48. Heraclitus. Фрагмент 22 B 40 (Diels H., Kranz W. Die Fragmente der Vorsokratiker); Diogenes Laertius, IX.1.
49. Jaspers K. Die Schuldfrage: Ein Beitrag zur deutschen Frage. Heidelberg: Lambert Schneider, 1946. Англ.: The Question of German Guilt. Trans. E. B. Ashton. New York: Fordham University Press, 2000.
50. Johnson I. O. Faustian Bargain: The Soviet–German Partnership and the Origins of the Second World War. Oxford: Oxford University Press, 2021.
51. Johnson I. O. The Faustian Pact: Secret Soviet-German Cooperation in the Interwar Period. Ph.D. dissertation. The Ohio State University, 2016.
52. Kennefick D. No Shadow of a Doubt: The 1919 Eclipse That Confirmed Einstein's Theory of Relativity. Princeton: Princeton University Press, 2019.
53. Kuhn T. S. The Structure of Scientific Revolutions. Chicago: University of Chicago Press, 1962.
54. Lakatos I. Falsification and the methodology of scientific research programmes. В кн.: Lakatos I., Musgrave A. (eds). Criticism and the Growth of Knowledge. Cambridge: Cambridge University Press, 1970, pp. 91–196.
55. Levchuk N., Wolowyna O., Rudnytskyi O., Kovbasiuk A., Kulyk N. Regional 1932–1933 famine losses: A comparative analysis of Ukraine and Russia. Nationalities Papers, 2020, vol. 48, no. 3, pp. 492–512. DOI: 10.1017/nps.2019.55.
56. Margalit A. The Ethics of Memory. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2002.
57. Marshall S. L. A. Men Against Fire: The Problem of Battle Command in Future War. Washington: Infantry Journal; New York: William Morrow, 1947.
58. McKercher B. J. C. National security and imperial defence: British grand strategy and appeasement, 1930–1939. Diplomacy & Statecraft, 2008, vol. 19, no. 3, pp. 391–442.
59. Mill J. S. On Liberty. London: John W. Parker and Son, 1859.
60. Morgan R. P. The political significance of German-Soviet trade negotiations, 1922–5. The Historical Journal, 1963, vol. 6, no. 2, pp. 253–271.
61. Nicholson C. The role of collective memory in protracted conflict. Culture & Psychology, 2017, vol. 23, no. 2, pp. 217–233. DOI: 10.1177/1354067X17695762.
62. Noor M., Shnabel N., Halabi S., Nadler A. When suffering begets suffering: The psychology of competitive victimhood between adversarial groups in violent conflicts. Personality and Social Psychology Review, 2012, vol. 16, no. 4, pp. 351–374. DOI: 10.1177/1088868312440048.
63. Nora P. (dir.). Les Lieux de m;moire. Paris: Gallimard, 1984–1992 (7 т. в 3 частях).
64. Orde A. British Policy and European Reconstruction after the First World War. Cambridge: Cambridge University Press, 1990.
65. Ortu F., Yook J., Pandey P. S., Samway K., Sch;lkopf B., Cazzaniga A., Mihalcea R., Jin Z. Preserving historical truth: Detecting historical revisionism in large language models. arXiv:2602.17433, 19 February 2026.
66. Orwell G. Nineteen Eighty-Four. London: Secker & Warburg, 1949.
67. Papaioannou C. Language and the framing of historical narrative in large language models: the case of Asia Minor (1922). AI and Ethics, 2026. DOI: 10.1007/s43681-026-01138-8.
68. Popper K. Logik der Forschung. Wien: Springer, 1934. Англ.: The Logic of Scientific Discovery. London: Hutchinson, 1959.
69. Renan E. Qu'est-ce qu'une nation? Conf;rence faite en Sorbonne, le 11 mars 1882. Paris: Calmann L;vy, 1882.
70. Rice K. ChatGPT and world history essays: An assignment and its insights into the coloniality of generative AI. Teaching History: A Journal of Methods, 2025, vol. 49, no. 1, pp. 49–55.
71. Ric;ur P. La m;moire, l'histoire, l'oubli. Paris: Seuil, 2000.
72. Ripsman N. M., Levy J. S. Wishful thinking or buying time? The logic of British appeasement in the 1930s. International Security, 2008, vol. 33, no. 2, pp. 148–181.
73. Rudnytskyi O., Levchuk N., Wolowyna O., Shevchuk P., Kovbasiuk A. Demography of a man-made human catastrophe: The case of massive famine in Ukraine 1932–1933. Canadian Studies in Population, 2015, vol. 42, no. 1–2, pp. 53–80. DOI: 10.25336/P6FC7G.
74. Salzmann S. C. Great Britain, Germany and the Soviet Union: Rapallo and After, 1922–1934. Woodbridge: Boydell Press for the Royal Historical Society, 2002.
75. Shu M., Karell D., Okura K., Davidson T. R. How latent and prompting biases in AI-generated historical narratives influence opinions. PNAS Nexus, 2026, vol. 5, no. 3, pgag022. DOI: 10.1093/pnasnexus/pgag022.
76. Snijder L. L., Gross J., De Dreu C. K. W. How defense rhetoric escalates intergroup conflict. iScience, 2025. DOI: 10.1016/j.isci.2025.113749.
77. Spiller R. J. S. L. A. Marshall and the ratio of fire. RUSI Journal, 1988, Winter, pp. 63–71.
78. Trouillot M.-R. Silencing the Past: Power and the Production of History. Boston: Beacon Press, 1995.
79. Trubowitz P., Harris P. When states appease: British appeasement in the 1930s. Review of International Studies, 2015, vol. 41, no. 2, pp. 289–311. DOI: 10.1017/S0260210514000278.
80. Walzer M. Just and Unjust Wars: A Moral Argument with Historical Illustrations. New York: Basic Books, 1977.
81. Werner W. AI's personas and historical knowledge: How models transform textbook questions into narratives. Sensus Historiae, 2026, vol. 62, no. 1, pp. 61–78. DOI: 10.14746/sh.2026.62.1.004.
82. Wheatcroft S. G. Towards explaining the Soviet famine of 1931–1933: Political and natural factors in perspective. Food and Foodways, 2004, vol. 12, no. 2–3, pp. 107–136. DOI: 10.1080/07409710490491447.
83. Williamson D. G. Great Britain and the Ruhr crisis, 1923–1924. British Journal of International Studies, 1977, vol. 3, no. 1, pp. 70–96.
84. Wilson E. O. Consilience: The Unity of Knowledge. New York: Alfred A. Knopf, 1998.
85. Zeidler M. Reichswehr und Rote Armee 1920–1933: Wege und Stationen einer ungew;hnlichen Zusammenarbeit. M;nchen: Oldenbourg, 1993 (Beitr;ge zur Milit;rgeschichte, Bd. 36); переизд.: Berlin: De Gruyter, 2016.
86. Znaniecki F. The Social Role of the Man of Knowledge. New York: Columbia University Press, 1940.
Договоры и официальные документы
87. Treaty of Peace with Germany (Treaty of Versailles), 28 June 1919.
88. Treaty of Rapallo between Germany and the Russian Socialist Federative Soviet Republic, 16 April 1922.
89. Treaty of Mutual Guarantee between Germany, Belgium, France, Great Britain and Italy (Locarno), initialled 16 October 1925, signed in London 1 December 1925.
90. Exchange of notes between the United Kingdom and Germany regarding the limitation of naval armaments (Anglo-German Naval Agreement), London, 18 June 1935.
91. Treaty of Non-Aggression between Germany and the Union of Soviet Socialist Republics, 23 August 1939, with Secret Additional Protocol.
92. Directive No. 1 for the Conduct of the War. Supreme Commander of the Armed Forces, Berlin, 31 August 1939. The Avalon Project, Yale Law School: https://avalon.law.yale.edu/imt/wardir1.asp
93. Papers Relating to the Foreign Relations of the United States, The Paris Peace Conference, 1919, vol. XIII. Ed. J. V. Fuller. Washington: U.S. Government Printing Office.
94. Foreign Relations of the United States, Diplomatic Papers, 1935, General, the Near East and Africa, vol. I. Ed. R. P. Churchill. Washington: U.S. Government Printing Office. https://history.state.gov/historicaldocuments/frus1935v01
95. Foreign Relations of the United States, Diplomatic Papers, 1939, General, vol. I. Washington: U.S. Government Printing Office. https://history.state.gov/historicaldocuments/frus1939v01
96. Naval Armaments (Anglo-German Agreement). House of Commons, 26 June 1935. Hansard, HC Deb, vol. 303, cc. 1073–1075.
Электронные ресурсы
97. Why "Godfather of AI" Yann LeCun isn't worried about LLMs developing superintelligence. ThePrint, 2026 (выступление Я. Лекуна на Synapse India Conclave). (дата обращения: 15.11.2026).
98. United States Holocaust Memorial Museum. Invasion of Poland, Fall 1939. Holocaust Encyclopedia. (дата обращения: 15.11.2026).
99. United Nations Office at Geneva, Library & Archives. League of Nations: At work. (дата обращения: 15.11.2026).
Свидетельство о публикации №226111601321