Сказка о сосудах от Вергилия до Кэмерона
Тихо шелестит тот же камыш, что вырос на нашей земле прорастающей секретами: У Сета уши те же ослиные уши, что Мидас прятал под царской шапкой...
Здесь нет ни одного истинного героя или святого. Есть только чудаки, обивающие пороги власти, а совпадение имен и отчеств случайны…
В некотором царстве, в некоторую пору, когда боги ещё ходили к людям в гости, а люди к богам — за советом, жили на свете два брата. Одного звали Допотопный Преждедумай, другого — Хотьпотоп Открестись.
Преждедумай умел то, чего никто не умел: он видел назавтра. Смотрел вечером в небо — и знал, что будет утром. Открестись был мужик основательный, широкий, добрый — да только ум у него работал, как колодец: пока ведро опустишь, пока поднимешь, всё уже случилось.
И вот однажды пришёл к ним Гость с неба и принёс сундук.
— Дар, — сказал Гость. — Не заглядывайте внутрь. Дар Афины, изволите видеть. Вывеска золотая.
Открестись ахнул:
— Какая честь! Неси скорее в город!
А Преждедумай сказал тихо:
— Подожди. Сначала спросим: что внутри?
Смех поднялся на весь город. Что может быть внутри дара? Дар — он и есть дар. Старики качали головами, дети смеялись, бабы шептались: нехороший человек, не верит добрым людям.
И сундук внесли в город. И внутри сундука сидело лихо.
А у ворот стояла женщина и кричала: не вносите! Её не послушали. А после и вспоминать не захотели. Ту женщину звали Кассандрой — а может, она звалась иначе, оттого что в каждом городе, в каждом веке стоит у ворот свой крикун. Видит — и не может доказать. Знает — и не может подписать.
А кто постарше — тот помнит и другого крикуна: бросил он копьё в бок коню, и удавили его вместе с сыновьями змеи у моря. Так что сомнение наказывается раньше, чем насилие совершится.
Так это было первый раз.
Во второй раз то же самое случилось у другого народа — только сундук был не сундук, а глиняный горшок, и внесли его не воины, а сама хозяйка, из любопытства. Горшок был подписан: «Дар». И беды вырвались наружу — болезни, голод, распри. А на дне осталась одна вещь, которую никто не выпустил. Надежда.
И вот какое горькое открытие сделали люди после: у дара — подпись, а у правды — нет. Подпись входит в ворота, правда — остаётся снаружи.
Прошли века. Люди забыли богов и завели себе новых: Прогресс, Выгода, Безопасность. Только сундук остался тот же самый — его теперь называли контрактом, и привозили не на волах, а на вертолётах, и не в Трою, а на планету, которая звалась, смешно сказать, тем же именем, что и женщина с горшком, — Пандорой.
И на этой планете жили люди не такие, как мы: они были связаны со своей землёй, как рука с телом, — деревья им были роднёй, травы — вестниками. А пришельцы говорили: мы несём дороги и школы. Внутри контракта сидело то же лихо.
И вот здесь случилось то, чего не бывало ни разу за все три тысячи лет: один из тех, кто принёс сундук, сам заглянул внутрь. И не отвернулся.
Он был от пришельцев, а сердце у него стало от здешних. И когда пришло время вносить сундук в город, он встал у ворот и сказал громко, перед всеми:
— Я это сделал. Я буду отвечать.
Не «мне приказали». Не «так велено». Не «так предначертано». А — я.
И Земля-Мать, которая не командовала никем и никогда, потому что не имела прямой власти, а только помнила всех, кто в ней рос, — эта Земля услышала первый раз за долгое время слово, сказанное от собственного имени. И открыла ему свои дороги.
А потом было ещё одно, о чём сказка до сих пор молчала.
Когда он сказал «я», ему дали новое имя. Не то, что было на контракте, — другое, здешнее. И имя было громкое, и люди стали смотреть на него так, как смотрят на подпись.
И вот здесь сказка должна сказать правду, которую Кэмерон показал, а мы пропустили: мало отказаться от чужого имени — надо ещё не взять своё. Он взял. Потому что так устроено: кто у ворот крикнул громче всех, тот становится вождём; кто сорвал чужую печать, тот ставит свою.
И только одно слово он сказал, которое не было ни подписью, ни печатью. Он сказал здешним:
— Я тебя вижу.
Не «я тебя спасу». Не «я тебя поведу». Не «я за тебя отвечу». А — вижу. Признаю тебя как другого, а не как неизбранного.
Вот и вся правда Кэмерона, и она горькая: выйти из мандата можно, но войти в новое имя — легко; и только «вижу» не подписывается ничем, потому что оно не даёт права, а требует.
А что сундук, что горшок? Про горшок осталась одна загадка. Когда всё лихо вырвалось наружу, на дне осталась одна вещь, которую никто не выгнал. Надежда.
Старики говорят: это утешение. И прошепчет камыш тебе, обладатель ушей: нет. Надежда осталась на дне потому, что без неё не работает ничего — ни доброе, ни лихое. Она не награда и не утешение, она условие. Пока она на дне — горшок можно снова наполнить. Пока она на дне — коня можно снова внести.
И потому хранить её надо не в горшке, а в руках: передавать из рук в руки, тому, кого никогда не увидишь.
Вот и вся сказка. А в ней четыре загадки:
Первое — у всякого дара спрашивай не кто принёс, а что за зубами у коня и кто подписал.
Второе — крик у ворот не имеет подписи, но именно он прав. Не смотри на громкость — смотри, откуда слово: от имени или от сердца.
Третье — отказавшись от чужого имени, не спеши брать своё. Сорванная печать — ещё не право ставить свою.
Четвёртое — всё, что ты делаешь сегодня, войдёт в горшок, который ты не увидишь открытым. Оставь там не лихо — надежду.
Ибо сказка кончается, а сосуд остаётся. И в нём — надежда и намёк: гой еси, добрым молодцам правдивый урок.
Свидетельство о публикации №226111601331