Белый берег
Тогда, в тот вечер, я стоял на мостике ледокола «Красин», рядом был пилот ледовой проводки, Мишка Корнев, вертолётчик из Певека, молчаливый мужик, который больше понимал в льдах, чем кто-либо на Севере. Мы шли на юг, завершали сезон, и день гас медленно, неохотно, как гаснут все полярные дни в сентябре — долго, с оттяжкой, словно не хотят уходить, потому что следом придёт ночь на полгода.
Перед нами на зелёной воде шёл пароходик, не помню даже, как назывался, обычный каботажник, ржавый и упрямый, таких на Чукотке сотни. И на палубе стояла девчонка. Она была одета по-простому, куртка синяя, штормовка, может, резиновые сапоги, не разглядеть было. Она стояла у борта и смотрела на нас, подняв руку козырьком ко лбу, заслонившись от вечернего света, который лился с запада сквозь разрывы туч. Смотрела долго, с любопытством, как смотрят на что-то непонятное и важное одновременно. Ледокол — штука внушительная, особенно для тех, кто видит его впервые с маленького судёнышка. Наверное, ей было лет двадцать, может, меньше. Лица не разглядеть, только силуэт, только эта поднятая рука и то, как она стояла, не двигаясь, пока расстояние между нами не стало слишком большим. Мишка Корнев вдруг вздохнул очень странно, будто что-то сломалось внутри, и сказал: «Вот такие дела». Больше ничего. Философски так сказал, но я понял, что он имел в виду. Понял не сразу, а позже, когда прошли годы и стало ясно, что некоторые вещи не возвращаются. Не потому, что их жалко или больно вспоминать, а потому что они были один раз, и этого достаточно, и это уже навсегда.
Ремарк в «Тенях в раю» говорил о via dolorosa, крестном пути всех, кто бежал от войны, и я думаю, у каждого свой крестный путь, только иногда он проходит не через Голландию и Париж, а через полярные моря, через вахты на ледоколах, через расставания, которых не замечаешь, пока не поймёшь, что они были последними.
Потом «Красин» списали за старость, я видел его фотографию на каком-то сайте, стоит он теперь музеем в Петербурге, и туристы ходят по палубам и каютам, где мы когда-то жили месяцами. Мишка Корнев женился, осел где-то на юге, в Краснодаре, кажется, я слышал это от общих знакомых. Пароходик тот, наверное, тоже давно в металлолом ушёл, они недолго ходят, эти рабочие лошадки Севморпути. И девчонка та едва ли стоит на палубе, глядя на проходящие суда. Всё это ушло, растворилось, как растворяется след корабля в воде через минуту после прохода. Но почему же тогда я вижу это так ясно, будто было вчера? Вижу зелёную воду, белый берег, эту поднятую руку, слышу вздох Мишки, чувствую холодный бриз, который тянул с Берингова моря?
После той вахты было много чего. Были другие моря, другие суда, другие встречи и расставания. Были женщины, которых я любил или думал, что люблю, были города, в которых я оставался подолгу, были друзья, с которыми выпивал и делился тем, что казалось важным. Всё это было, всё это наполняло жизнь, делало её плотной и осмысленной. Но почему же мне снится белый берег Чукотки? Не Гамбург, где я живу сейчас, не Владивосток, где я провёл лучшие годы, не лица людей, которые были рядом долго, а вот это — мгновение, случайность, пароходик на зелёной воде. Может, потому что тогда всё ещё было возможным. Казалось, что впереди бесконечность и все двери открыты. Девчонка та смотрела на ледокол, может, мечтала о дальних рейсах, о том, как выберется с Чукотки, увидит мир, влюбится, построит что-то своё. А может, просто смотрела, потому что было красиво — закатный свет, огромное судно, вода цвета малахита. Не знаю. Никогда не узнаю. Но, наверное, в этом и есть что-то.
Ремарк в своих письмах к Марлен Дитрих писал: «Довольно тихой музыки в комнате — и я уже далеко от всего этого». У меня нет музыки Чарли Кунца, но есть это воспоминание, которое приходит без приглашения, чаще всего по вечерам, когда за окном гаснет свет и город затихает. Тогда я снова на мостике «Красина», рядом Мишка Корнев, и перед нами белый берег, и девчонка на пароходике. Плывет. Мимо. И это хорошо. Это как подарок, который не просил, но получил и берёг, сам не зная зачем. Возможно, затем, чтоб понимать, что жизнь состоит не только из того, что мы построили и удержали, но и из того, что промелькнуло и ушло, оставив след в душе. И суть того мгновения не в обладании, а в прикосновении и не в том, чтобы остановить его, мгновение, а в том, чтобы оно было.
Я стою у Эльбы, смотрю на воду, и мне легко. Не оттого, что всё в жизни сложилось как надо, а оттого, что это было. Был белый берег Чукотки, была зелёная вода, была девчонка, которая смотрела на нас, заслонившись рукой от света. И этого достаточно. Ремарк в «Возлюби ближнего своего» говорил, что тяжёлый кошмарный сон мгновенно пропадает, когда слышишь что-то настоящее. Вот и у меня так. Когда становится тяжело, когда кажется, что всё потеряно и нет смысла, я вспоминаю тот вечер. Девчонка та, может, давно забыла про наш ледокол. Может, вообще не запомнила. А может, тоже иногда вспоминает — как стояла на палубе, как шло мимо огромное судно, как горел вечерний свет на воде. Не знаю. Но мне нравится думать, что вспоминает. Что где-то сейчас, в другом городе, в другой жизни, она тоже останавливается на мгновение и видит то же, что вижу я. И мы оба были там, в тот вечер, на белом берегу Чукотки — не встретились, не узнали друг друга, но были.
Вахта закончилась, ледокол пошёл дальше на юг, пароходик — дальше по своим делам, и уже к вечеру я не смог бы сказать, куда он свернул. Жизнь продолжилась, и я продолжился вместе с ней: другие порты, другие вахты, другие люди, с которыми прощался так же небрежно — через воду, с палубы, не зная, что прощаюсь навсегда.
Здесь вода другая: серая, деловая, как банковская купюра, с радужными разводами солярки у причала. Буксиры идут мимо и не оборачиваются. Я смотрю на них против света и, чтобы разглядеть, поднимаю руку козырьком ко лбу — так же, как поднимала она тогда. Рука тяжелее, чем была, и держу я её недолго. Но жест тот же.
Стою. Проходит буксир, за ним второй. След за ними смыкается быстро, почти сразу. А та вода, зелёная, — не смыкается.
Свидетельство о публикации №226111601375