ЧI. Миллион апрелей. I Имя

Апрель 1985 года

[Из полицейского отчета № 472/А-89, графство Суррей, пригород Лондона]:

...осмотр места происшествия проводился в 18:15, спустя 45 минут после сообщения о ДТП. Автомобиль марки «Триумф Спитфайр», темно-синий, 1969 года выпуска, был обнаружен на обочине трассы A3, в двух милях к юго-западу от развязки с A307. Транспортное средство получило значительные повреждения передней части и левого борта, предположительно в результате столкновения с придорожным ограждением на скорости не менее 70 миль/ч. Следов торможения не зафиксировано. Водитель – единственное лицо в салоне – женщина, возраст приблизительно 30–35 лет, личность установлена по документам, найденным в бардачке: мисс Олдлайт, гражданка Великобритании. Смерть наступила мгновенно от множественных травм, несовместимых с жизнью…

Комната была тихой. Вечерний свет, бледный и усталый, пробивался сквозь тюлевые занавески, ложась на пол косыми прямоугольниками. На столе возле дивана стояла недопитая чашка чая – уже холодного, с потускневшей лимонной долькой на дне. Вся квартира будто затаила дыхание, ожидая чего-то – разговора, решения, простого слова.
Юля сидела, поджав ноги, в глубоком кресле, обхватив подушку руками, словно защищаясь. Ее рыжие волосы, обычно такие яркие, сейчас казались приглушенным тучами закатом. Она смотрела на мужа, и в ее взгляде было не столько возражение, сколько отчаянная попытка оттянуть неизбежное.
– Ну почему мы должны лететь? – голос ее дрогнул. – Неужели иначе нельзя? Пусть тебя заменят...
Максим молчал, стоя у окна, опершись ладонями о холодный подоконник. Новое назначение пришло неожиданно – начальство предложило возглавить смену полетов на самой дальней арктической метеостанции – «Безмолвии». Престижное место, северный полюс холода, работа для настоящих профессионалов. Отказаться было нельзя, да он и не хотел: Арктика была его стихией, его любовью. Но одно дело – летать одному, и совсем другое – тащить за собой семью, а тем более – беременную жену. Но он был уверен, почему-то уверен, что все будет хорошо, что они справятся.
В приоткрытую форточку залетел вечерний ветерок, принеся с Ленинского проспекта запах мокрого асфальта и первых набухающих почек. Внизу неторопливо проплывали машины – «жигули», редкие «волги», – их фары на мгновение выхватывали из темноты стволы старых тополей.
Мир снаружи был спокоен и обычен, ничто ничего не предвещало, но в комнате висело иное ощущение. Оно исходило от неровного света единственной включенной лампы под абажуром с бахромой. Свет этот был теплым, домашним, но почему-то ненадежным – он дрожал, отбрасывая на стены неверные, пляшущие тени. Казалось, сама реальность в этой комнате стала вдруг зыбкой, вязкой: ткни в воздух пальцем – и он потянется паутинками словно высыхающий клей.
– Закрой, Максим. – Юля поежилась, надвинув на плечи плед. – Холодно...
Он повернулся, встретив ее взгляд – в зеленых женских глазах стоял не страх, а что-то более глубокое – предчувствие разлома. Молча он закрыл форточку, повернув скрипнувшую ручку – сначала одну, потом вторую. Окна были старые, двойные, с деревянными рамами, покрашенными в белый цвет, уже пожелтевший от времени.
И вдруг, как волна, на Максима накатило тепло – не от чугунных батарей, пахнущих едкой нагретой краской, но от комнаты, пропитанной запахом книг, яблочного пирога, который пекла Юля утром, чуть горьковатым, мечтательным запахом духов «Юбилей» – кожи и туберозы. Сюда примешивалось также тепло ее эмоций – тревоги, любви, сопротивления и еще чего-то... чего-то, что висело между ними, незримое, но плотное, как туман. Он не знал, что это, но всем существом ощущал – это важно.
Сам Максим Соколов, полярный летчик, несмотря на гордость за новое назначение и радость от новых карьерных перспектив, чувствовал… тяжелую, светлую ответственность. Как будто сейчас он держал в руках не просто свою жизнь, а хрупкий стеклянный шар, внутри которого билось еще одно, крошечное сердце.
– Полетим, Юля, – он подошел к креслу, голос его был тих, но тверд. – Послушай, это не просто командировка – мне доверили возглавить снабжение целой станции. Если откажусь – другой такой возможности может не быть. А оставить тебя здесь одну, на позднем сроке, без поддержки... Кто поможет, если что? Соседи? Скорая? А там, на станции, – полноценный медпункт, врач, связь. И главное – я буду рядом каждый день. Я хочу видеть, как растет наш ребенок, хочу быть там, когда она родится.
Юля смотрела на него, и в ее глазах постепенно таяло сопротивление, словно последние сугробы зимы, которые иногда весной прячутся под кустами от солнца.
– Ты правда думаешь, что там безопасно?
– Там сурово, но не опасно, – улыбнулся Максим. – Для тех, кто знает Север. А я знаю. И мы справимся, вместе.
Он опустился на широкий подлокотник кресла, и пружины жалобно всхлипнули. Взял руку жены, маленькую, холодную, и сжал в своих больших, шершавых ладонях – сжал более бережно, чем штурвал самолета.
– Все будет хорошо, – в голосе Максима зазвучали те интонации, которые она так любила – уверенные, чуть грубоватые. – Я тебе обещаю. Ты ведь знаешь, сдерживать слово – черта моего характера. Пусть Арктика и сурова, но мы ведь русские. И наш будущий ребенок, наша девочка – русская. Ну, Юлечкааа!
Она улыбнулась сквозь слезы, сделала глубокий вдох, будто собираясь с духом.
– Знаешь... – Юля поглядела на потолок, где от света лампы лежали причудливые разводы. – Мы ведь...
– ...так и не придумали имя, да?
– Да. Уже ведь пора…
Имя было последним бастионом, последней дверью в тот новый мир, куда они вот-вот должны были шагнуть, мир родителей и детей. Они перебирали варианты – обычные и модные, красиво звучащие, но ни одно из имен не «зацепило». Каждое казалось чужим, словно обувь, надетая не по размеру.
– Имя не нужно придумывать, – вдруг сказала Юля, взяв ладонь мужа и положив себе на живот, под теплую шерстяную кофту. – Чувствуешь?
Сквозь ткань Максим чувствовал ее кожу, легкое, едва уловимое движение под ладонью. Не пинок еще, не толчок, скорее, присутствие, Тихий отзвук новой жизни.
– Она уже имеет имя, – прошептала Юля, глядя куда-то поверх него, в полумрак комнаты. – Просто мы должны… прислушаться. Прислушаться к тишине и услышать.
Летчик медленно поднялся, подошел к окну, прислонился лбом к холодному стеклу. За окном быстро стемнело, и Москва стала усеяна желтыми точками окон и фонарей. А выше… А что выше? Советский космос! Темно-синяя бездна, в которой мерцали одинокие, далекие звезды. Он смотрел на них, и казалось, что они шепчут ему нужные ответы на вопросы, которые он даже не успел задать.
– Как ты хочешь? – спросила Юля просто так, не глядя на него.
Он обернулся. Его лицо в полутьме было серьезным, почти строгим.
– Мне... мне постоянно хочется произнести, будто уже знаю. Но во рту возникает только один звук. Только «Э»... только эта буква, словно первая нота в мелодии, которую я забыл. Она висит в воздухе, неопределенная, тягучая. Ну, знаешь, как тянут? «Э-э-э...»
– Эля... – тихо сказала Юля, пробуя. – Элли...
Она увидела, как его лицо вдруг озарилось. Не улыбкой, а чем-то более ярким – узнаванием. Будто он наконец-то расслышал забытую мелодию.
– Будешь смеяться, – в голосе его прозвучала застенчивость и стеснение. Но глаза горели. Он понял.
Вопрос, немой, но яркий, как вспышка, возник в ее глазах. Она приподнялась с кресла. Хотела, чтобы он наконец сказал, ведь видела же – он понял, какое имя подойдет ребенку.
И в этот миг показалось, что замерла не только их комната. Замерла вся Москва за окном – улицы, дома, машины на дорогах. Будто сердце огромной страны вдруг перестало стучать, чтобы биением не заглушить то, что должно было быть сказано и услышано.
– Элиа, – произнес Максим мягко и с любовью.
Слово прозвучало негромко, но с такой ясностью, будто его произнесла сама тишина. Оно отозвалось легким эхом в стенах комнаты, всколыхнуло воздух, поселилось в каждой пылинке, в каждом луче света. Одного раза было достаточно.
Элиа.
Юля опустила голову на подушку, закрыла глаза. По ее щеке скатилась одна-единственная теплая слеза – от понимания того, что все встало на свои места.
Звезды за окном будто подмигнули, подтверждая это. Уже засыпая, Юля думала о том, каким странным был этот вечер. Будто время в комнате текло не ровно, а рывками, где каждый следующий миг казался весомее предыдущего. Она не знала тогда, что у этого ощущения, этой меры выбора, этой меры жизни есть свое название.
Вновь воцарилась тишина, но уже другая – наполненная, завершенная. В ней уже жило имя. В ней уже жила она. Их дочь.
Элиа.


Рецензии