ЧI. Миллион апрелей. II Арктикантка

Март 1990 года

Белое. Бесконечное, всепоглощающее белое. Оно было не просто цветом, но субстанцией, веществом, наполняющим мир до самых краев. Белая мгла в воздухе, состоящая из миллиардов ледяных игл, повисших в неподвижности. Белый, слежавшийся, как сахарная вата, снег под ногами, скрипящий особым, звонким скрипом – будто ломаются под подошвой хрустальные натянутые нити. Ну и, конечно, белые помехи в голове – не мысли даже, а ощущения, отголоски чего-то старого, давно забытого, как шум на экране телевизора, когда антенна не может «словить» нужный канал.
Девочка стояла, задрав голову, и смотрела вверх, туда, где белизна расступалась, уступая место другому чуду. Небо над арктической станцией «Безмолвие» было живым, пылающим: по темно-синему, как чернила, бархату небосвода растекались, переливались, вздрагивали громадные полотнища света – зеленые, сиреневые, розовые. Северное сияние. Оно не светило – дышало, медленно, величаво, как легкие какого-то исполинского, невидимого существа.
Отсветы этих красок лежали на снегу, на стенах деревянных и металлических построек, в широко раскрытых глазах девочки. Именно сейчас в этих глазах, обладательнице которых было четыре года от роду, можно было увидеть не просто восторг, но… расстояние. То самое, невообразимое, какое бывает только между теми, кто ушел, и теми, кто остался.
Папа ушел.
Эта мысль пришла к Элии несколько месяцев назад. Не как удар, а как холодок под ложечкой, как ледяной ветер, что забирается под шубу, если плохо застегнуться. Мама говорила: «В командировке». Говорила бодро и даже весело, но девочка видела... нет, не видела – чувствовала, как у мамы каждый раз что-то обрывается внутри, когда она произносит это слово.
Командировка. Взрослые так говорят, когда не хотят говорить правду. Когда правда слишком большая, чтобы ее можно было завернуть в обертку слов как конфету и угостить ею ребенка.
Элиа знала это чувство. Знала так же хорошо, как прописные истины вроде: снег холодный, а северное сияние – красивое. Обрывочно, смутно она помнила других отцов. Другие жизни. Другие лица, которые смотрели на нее с любовью, а потом исчезали, растворялись в тумане времени, оставляя после себя только боль и ощущение, что ты снова одна. Это была не память – это были шрамы. Тонкие, невидимые, но, если провести пальцем по душе, то можно было нащупать каждый.
В этой ее жизни папа был особенно теплым. Особенно настоящим. Его темно-карие, с золотинкой глаза, его большие шершавые ладони, его голос, когда он говорил: «Ну, Юльчик!» – и мама таяла, как снежинка. Элиа любила смотреть на родителей вместе. Любила чувствовать, как между ними бегают невидимые искры, как они дышат в одном ритме, как их любовь обволакивает ее, маленькую, теплым коконом заботы.
А потом папа отправился в очередной полет. Он связался с мамой по рации, как делал всегда. Элиа, не дождавшись связи, уснула, и ее отнесли в кровать. А наутро она застала мать у окна – глядящей в белую мглу. В ее зеленых глазах застыло то же расстояние, которое Элиа видела сейчас в небе.
Папа не вернется.
Она не знала, как это поняла. Но знала точно, так же, как знала, что после этой ночи наступит утро. Это было знание не из головы – из самого нутра, из той древней, темной части, где жили воспоминания о других потерях.
Ребенок посмотрел вверх, на пылающее небо, и позволил этому знанию просто быть – без слез и вопросов. Потому что вопросы все равно останутся без ответов: мама не скажет, а сама она... она пока не хотела заглядывать в ту тьму, где могла бы увидеть правду.
Элиа зажмурилась – резко, будто пытаясь стереть картинку. От этого внутри век вспыхнули золотые искры, теплые капли слез потекли по щекам, напрасно цепляясь за спасительные детские ресницы, хотели впитаться в толстый, колючий шарф, обмотанный вокруг шеи в несколько слоев, но не успевали – срывались вниз и тут же замерзали, оставляя на шерсти соляные белые дорожки.

Когда-то они сидели в каноэ, был вечер...

Мысль пришла откуда-то изнутри, готовая, цельная, как обломок другой жизни. И она вспомнила:

Он сидел рядом с ней, на носу лодки, тихий, задумчивый, чуть раскачивая их маленький деревянный кораблик. Ио. Странное имя для мальчика, подумала она тогда. Но для маори не было имен странных – были имена, в которых жила сила.
– Ты почему все время молчишь? – он подал голос, не оборачиваясь. Его темные глаза смотрели вперед, туда, где небо встречалось с океаном в расплавленной линии заката.
– А ты почему все время говоришь? – парировала она, не в первый раз нарушая запрет на общение.
– Потому что кто-то должен передавать историю дальше, – прошептал Ио. – Мои предки верили, что слова имеют вес. Что, когда ты произносишь имя, ты призываешь дух, что, когда ты рассказываешь историю, ты создаешь Те-Ао-Марама.
Она кивнула, понимая, хлотя он не мог видеть ее кивок.. У маори не было слов для обозначения реального мира, реальности, окружающей их народ. Те-По. Тьма, из которой все родилось. Приход света, Те-Ао-Марама. Мир ясности. Мир, в котором живут маори.
– А каноэ? – она чуть пошевелилась, перераспределив вес и сев удобнее. – Вака – это тоже часть мира?
– Вака – это путь, – ответил юноша. – Способ плыть из Ночи в Свет. Мои предки верили: все, что мы познаем, мы познаем через путешествие. Земля – это вака. Звезды – это вака. Даже наша речь – вака, которая несет смысл от одного человека к другому.
– А ты сам в это веришь?
Он перестал грести, поднял весло, с которого ручье стекала вода, и, удерживая его одной рукой, другой провел по борту каноэ. Пальцы его легли на резные узоры, покрывавшие дерево от носа до кормы.
– Я верю в иви, – сказал он наконец. – В племя. В кости земли. В то, что мы – не просто люди, мы – продолжение тех, кто жил до нас. Моя бабушка говорила: «Ты не умрешь, пока жив тот, кто помнит твое имя».
– А если никто не помнит?
– Тогда ты становишься ветром. Или птицей. Или... – он указал на небо, где уже зажигались первые звезды, – одной из них.
Она проследила взглядом за его пальцем. Потом спросила:
– А что они говорят о богах? Твой народ?
– Мы не говорим о богах, – пожал плечами маори. – Мы говорим о предках. О тех, кто пришел из-за горизонта на огромных каноэ. О тех, кто увидел эту землю первым и сказал: «Здесь будет наш дом». Для нас боги – это те, кто проложил путь. Те, кто сделал первый шаг. А остальные просто... идут следом. Есть маори. Нормальные. Боги – не маори.
– А ты веришь, что тебя назвали так же, как и Творца Вселенной?
– Нет, – он рассмеялся, и смех его был легким, как плеск волны. – Ио – это имя, которое дают многим. Ио – это не высшее существо, а скорее первопричина. Тоже путь. Первая вака. Мой прапрапрадед был Ио. Он был вождем. Хорошим вождем. Он привел свой народ через океан, когда звезды сказали ему: «Пора». Разве этого мало?
– Мало, – прошептала она, и в голосе ее прозвучала горечь. – Мало быть просто вождем, когда ты знаешь, что есть другие... другие миры, другие боги, другие...
Она осеклась. Ио посмотрел на нее в упор. В его темных глазах не было удивления. Было только спокойное, древнее понимание.
– Ты не отсюда, – констатировал он.
Она не ответила.
– Моя бабушка говорила, что есть… люди…, которые приходят из-за самого дальнего горизонта, – продолжил он. – Те, кто падает со звезд. Их называют урукеху. Духи, принявшие плоть. Они живут среди нас, но помнят другое небо. Им тяжело. Потому что они не могут забыть.
– Зачем она тебе это говорила?
– Наверное, чтобы я, если встречу такого... урукеху, не стушевался, не испугался. И не пытался его удержать, – он улыбнулся, но улыбка была грустной. – Потому что урукеху всегда тоскуют по дому. Даже если дом – это просто точка в небе, которую никто, кроме них, не видит.
– Я не тоскую, – пришлось соврать.
– Тоскуешь, – не согласился юноша. – Я вижу. Твои глаза смотрят сквозь меня, ты ищешь что-то там, где нас нет. Это нормально. Просто... не забывай дышать. Не забывай смотреть под ноги. А то упадешь, и никакие звезды тебя не спасут.
Она фыркнула, но в груди отпустило.
– Ты странный, Ио.
– Я маори, – поправил он гордо. – Это не странность. Это образ жизни.

– Эли, не уходи далеко!
Голос мамы пронесся над снежной равниной, чистый и звенящий, как удар язычка о стенку хрустального колокольчика. Он улетел на самый край света. А край здесь был близко – его можно было увидеть: серая линия, где белый снег встречался с черным небом.
Элиа открыла глаза. Белая мгла снова окружила ее со всех сторон. Она была здесь. В Арктике. Четырехлетняя девочка в меховой куртке с капюшоном, в унтах, в которых ноги казались двумя маленькими неваляшками.
– Хорошо! – отозвалась она, но не обернулась, продолжая смотреть в небо.
«Урукеху», – вспомнилось ей слово. Духи, принявшие плоть. Те, кто падает со звезд.
Ио был прав. Она не отсюда. И никогда не будет до конца своей среди них. Немаори. Ненормальная. Но он сказал еще кое-что: «Не забывай дышать. Не забывай смотреть под ноги».
Она опустила взгляд на снег у своих ног. Что-то позвало ее сюда. Не голос. Чувство. Острое, как игла.
«Здесь?» – подумала она, хотя не понимала, о чем и у кого спрашивает. Маленькие ручки в толстых варежках-верхонках начали разгребать снег. Движения ребенка были неумелыми, но настойчивыми, и тяжелый, спрессованный ветром снег понемногу поддавался. Она копала, сбрасывая белые комья за спину, и шептала сквозь стиснутые зубы, в такт своим усилиям: «Ну, где же ты? Скажи мне... Дай о себе знать...»
– Что ты там делаешь, Эли? Не играй в снегу, заболеешь! – голос мамы стал ближе и звучал, как всегда, обеспокоенно. Элиа почувствовала, как мамино волнение тянется к ней невидимой нитью. Еще немного, и мама выйдет из-за угла дизельной, возьмет ее за руку и уведет обратно в тепло. Станция «Безмолвие» виднелась сквозь дымку снежной пыли – несколько темных прямоугольников построек, утопающих в белизне. Заберет – и все. И это «что-то» так и останется здесь, замерзнет, исчезнет.
«Раскааапывааайсяяя!..» – зазвучала изнутри мысль, настойчивая, почти как приказ.
Она копнула глубже, уже не разгребая, а выковыривая снег клочьями. И вдруг рука наткнулась на что-то... не твердое, но и не мягкое. Что-то, завернутое в ледяную корку. Она задержала дыхание, сбросила варежку. Холод мгновенно укусил голую кожу, но она не обратила внимания – маленькими, почти окоченевшими пальчиками девочка начала очищать находку от наста.
Сначала показалось белое перо. Потом еще одно. Потом – целый их комок, перепутанный и обледеневший. Она расчистила больше снега.
Это была птица – большая, белая, с серыми полосками на крыльях. Чайка. Она лежала на боку с приоткрытым клювом, а один глаз был прикрыт тонкой пленкой льда. Неужели мертвая?
Элиа еле сдержала вскрик. Не от страха. От щемящей жалости, которая вдруг заполнила ее всю, до кончиков волос под шапкой. Аккуратно, с невероятной для маленького ребенка осторожностью девочка взяла птицу – тяжелую и холодную, как камень. Но под перьями, в самой глубине, чуть теплилось жизнь. Ее едва уловимая вибрация.
Не раздумывая, Элиа расстегнула свою шубку и сунула птицу за пазуху, прямо к теплому свитеру, оставив снаружи только голову. Холодное, мокрое перо мгновенно прилипло к коже девочки, заставив ее вздрогнуть. Но потом произошло чудо: птица словно вздохнула. Ее тело, окоченевшее, начало выгибаться, прижиматься к девочке.
– Мама, мама, мама! – ее детский голосок, тонкий и пронзительный, разрезал морозный воздух. – Смотри, мама!
Она побежала, оскальзываясь на скрипучих неровных наметенных дюнах, но не падала, будто ее несла сама радость. Белый смерзшийся пласт под ногами казался ей теперь не просто снегом – он был пластом вероятностей. Там, где ступила ее нога, одна вероятность рухнула – птица умирает в одиночестве, а другая возникла – птица выживает...

Юля Соколова стояла, прислонившись к теплой, почти горячей от работы дизелей стене одного из складов. Она смотрела на северное сияние, и ее лицо, освещенное мерцающим светом, было печальным и прекрасным. «Так красиво... – думала она. – И так одиноко».
Максим...
Она закрыла глаза, и перед ней встало небо января – еще более темное, с редкими звездами. И звук, этот проклятый звук, который она будет помнить до самой смерти. Треск рации, обрывки фраз, и потом – тишина. Такая густая, такая плотная, что ее можно было резать ножом.
Черный ящик самолета нашли через три недели. Его выдали жене пилота в глухом кабинете, без окон, с одним столом и двумя стульями. Мужчина в штатском, с усталыми глазами, включил ей расшифрованную запись на аудиопленке и пробормотал что-то вроде «мы не обязаны этого делать, но вы имеете право знать».
Она слушала одна, в наушниках, которые пахли чужой кожей и казенным спиртом для протирки аппаратуры. Сначала шли помехи, потом – голос второго пилота, с ноткой тревоги «Командир, правый двигатель...» Потом – скрежет, вой, и сквозь этот вой – голос Максима.
– Юлька... Эля...
Он не кричал. Он говорил так, будто стоял рядом и просто сообщал новости, словно речь шла об остывшем ужине или начавшемся за окном дожде. Спокойно, твердо, так, как он умел.
– Я люблю вас. Не грустите, я всегда рядом с вами, просто теперь... буду рядом по-другому. Юль, наша дочь… Она должна знать, что ее папа... что он выбрал небо. Не потому, что хотел уйти. А потому что так надо. Мы падаем в населенной местности, и долг выше собственного спасения. Мы попытаемся увести самолет подальше…
Запись оборвалась, но она продолжала сидеть и слушать тишину, а в голове ее раскручивалась картина падения самолета.
Дочь не должна была услышать этот голос, не должна была знать, что отец прощался с ней в последние секунды, когда самолет уже падал. Пусть пока что думает, что Максим в командировке. Пусть ждет. Пока маленькая – пусть ждет. А когда вырастет... может, сама поймет. Или простит меня за эту ложь.
– Последний раз здесь, – прошептала она вслух, открывая глаза. – Последний раз... И снова Москва. И навсегда – Москва.
Для них двоих. Без Максима.
Детский вскрик заставил Юлю обернуться. Ее дочь, маленький меховой комочек, бежала к ней по снегу, что-то прижимая к груди.
– Мама!
– Ну, что там, малышка? – Юля присела на корточки, чтобы быть с ней одного роста.
Элиа, запыхавшись, остановилась перед ней и бережно приоткрыла полы шубки.
Юля присмотрелась, и у нее перехватило дыхание – из-под одежды дочери смотрели наружу бусинки темных глаз на белой голове. В них была не просто жизнь, в них была... осознанность. Белая голова (чайка!) чуть повернула голову, и глубокий, неспешный, полный немого вопроса ее взгляд встретился с маминым. У Юли пропали все слова недовольства – «где только нашла!», «могла заразиться!», «выбрось немедленно!» – растаяли (или замерзли), как те самые слезы на щеках Элии. Она поняла – материнским, глубинным чувством, что это важно. Важно для дочери.  Это не просто птица, это…
– Смотри! – прошептала Элиа, и ее голос был полон такого трепета, что Юле стало ясно: смотреть надо не на птицу. Смотреть надо сквозь нее. И сквозь дочь.
Юля попыталась. Она пыталась это делать много раз – видеть мир глазами дочери, этой странной, тихой девочки, которая часто молчала и смотрела в одну точку, будто наблюдала за чем-то невидимым. Но у Максима всегда получалось лучше. У Максима...
Ее сердце сжалось.
– Пора вам, красавицы, согреться! А ну, скоренько! – она сказала это с таким заразительным смехом, с такой искренней, вдруг нахлынувшей радостью, что, казалось, даже белые ледяные частицы в воздухе закружились в веселом танце. Она протянула руку, и Элиа вложила в нее свою маленькую, холодную ладошку.

...Вероятности вокруг них уменьшились, схлопнулись до одной-единственной – они улетают. Вместе. И с ними – крылатый пассажир, спасенный из-под снега.
Десять минут до отлета. В теплой, пропахшей махоркой и бензином комнате отъезжающих Элиа сидела на краешке походной кровати и смотрела на птицу. Чайка, отогревшись, ходила по холодному линолеуму у ее ног, неуверенно, странно припадая на одну лапку, то расправляя, то снова складывая крылья, будто проверяя, целы ли они. Ее любопытный оранжевый клюв с темным пятнышком на кончике обследовал комнату – ткнулся в ножку кровати, в брошенный валенок, в тень на стене.
Элиа смотрела и удивлялась. Но не столько тому, что птица жива, сколько ее выбору. Она выбрала, чтобы ее нашла и спасла именно Элиа. Именно такое ощущение сложилось у девочки – само собой, без подсказок.
– Будешь моей Маори. Хочешь? – тихо спросил ребенок птицу.
Белая голова склонилась набок. Черный глаз уставился на нее. Чайка слушала.
– Маори? – повторила Элиа.
Чайка повернулась к ней всем телом, и вдруг хлопнула крыльями – не чтобы взлететь, а как бы в знак согласия. Глухой звук наполнил маленькую комнату – словно мокрое белье на веревке трепыхается под сильным ветром.
Элиа улыбнулась. Она улыбалась редко, но сейчас улыбка пришла сама собой – легкая, чуть грустная, понимающая. Она улыбнулась чему-то такому, чего не поняли бы ни мама, ни папа, будь он сейчас с ними. Чему-то одновременно далекому и близкому, понятному только ей и этой белой птице.
Тишина глубок внутри девочки, стоило только к ней прислушаться, напоминала о том, на что Элиа когда-то согласилась. О долге. О путешествии. Об одиночестве.
И об отце.
«Я знаю, папа, – подумала она, глядя на чайку. – Я знаю, что ты не вернешься. И мама знает. Просто она не хочет, чтобы я плакала. А я... я не буду плакать. Потому что ты всегда со мной. Как те другие, другие отцы, которых я теряла. Как те, кто смотрел на меня из других жизней и уходил в туман. Ты теперь тоже в тумане, но иногда, когда я буду смотреть на северное сияние, я буду думать, что ты там, среди этого света».
Где-то далеко, в глубине сознания, звезды бились о стекло невидимых часов – это она тоже слышала. «Ненормальным поздно сходить с ума», – прошептала она про себя чужой, взрослой мыслью. И снова улыбнулась.
– Будешь бургомистром в городе моих воспоминаний. Да, Маори?
Оранжевый клюв открылся и издал короткий, скрипучий, но совершенно однозначный звук: «Крря!». Согласие.
Элиа улыбнулась и погладила птицу по грудке. Чайка довольно прикрыла глаза, а девочка перевела взгляд на другой конец комнаты, где у печки сидел незнакомый мужчина в куртке с меховой оторочкой и в шапке-ушанке.
Полярник с обветренным лицом заскорузлыми пальцами ковырялся в своем рюкзаке – ждал, как и они, рейса на материк. На коленях у него лежал старый, видавший виды кассетный магнитофон с облупившейся серой краской и погнутыми углами. «Электроника-211» – гласила потертая надпись на корпусе.
– Чтоб ты работал, родимый, – пробормотал мужчина, доставая из рюкзака кассету. Черная, плохо отпечатанная обложка была смазанной, но Элиа разглядела на ней белую преломленную звезду.
Мужчина вставил кассету, щелкнул кнопкой. Динамик зашипел, заскрежетал, а из деки понесся мерзкий звук пленки – ленту зажевало.
– Твою ж дивизию! – выругался полярник и со всей силы стукнул магнитофон кулаком по боку.
Аппарат жалобно взвизгнул, чем немного напугал птицу, но тут из динамика полилась песня. Глухая, ритмичная, с надрывным голосом, который, казалось, заполнил всю прокуренную комнату.
Полярник негромко загудел в такт, поглядывая на прибор с надеждой и опаской.

– А он придет и приведет за собой весну,
И рассеет серых туч войска...

Элиа замерла. Чайка на ее плече встрепенулась, склонила голову набок, будто прислушиваясь к незнакомым звукам.

– А когда мы все посмотрим в глаза его,
На нас из глаз его посмотрит тоска.

В комнате стало тихо. Даже полярник перестал возиться с рюкзаком и просто смотрел на магнитофон, словно видел его впервые. Магнитофон, скрипя и похрипывая, выдавал строчку за строчкой.

– И откроются двери домов, да ты садись, а то в ногах правды нет.
И когда мы все посмотрим в глаза его,
То увидим в тех глазах Солнца свет.

Элиа почувствовала, как по щеке скатилась слеза. Она не понимала, почему плачет. Просто эти слова – про солнце в глазах, про весну, которая придет, – они были про папу. Про тот свет, в котором он теперь остался. Про то, что он все-таки смотрит на нее откуда-то сверху, сквозь тучи, сквозь полярную ночь.
Полярник, не замечая ее слез, подхватил в голос:

– На теле ран не счесть, нелегки шаги, лишь в груди горит звезда.
И умрет апрель, и родится вновь, и придет уже навсегда...

Магнитофон вдруг снова зажевал ленту. Мелодия оборвалась на полуслове, превратившись в противное чавканье.
– Ну что за техника, эх! – Полярник ударил себя по колену. Магнитофон дернулся, свистнул и окончательно замолк, лишь моторчик еще несколько секунд крутился с унылым воем. – Совсем развалился, старый. И кассету жалко, «Кино» же...
Дверь комнаты отъезжающих скрипнула, впуская маму Элии, уже одетую для полета, в огромной меховой шапке-ушанке, отчего ее лицо казалось совсем маленьким и усталым.
– Эли, нам пора, – сказала она мягко, но, увидев, что дочь сидит с птицей на плече, а рядом с ними мужчина с магнитофоном, улыбнулась. – Еще чуть-чуть – и весна встретит нас в Москве! Моя маленькая арктикантка.
Элиа кивнула, быстро вытерла щеки рукавом куртки и поднялась. Чайка встрепенулась, но осталась сидеть на плече ребенка, вцепившись коготками в ткань.
– Хорошая песня, – тихо сказала девочка, обращаясь к полярнику.
Тот хмыкнул, почесал затылок:
– Да, Цой ведь. Жаль, техника подводит. Ну, счастливого пути вам, девчонки! Пусть весна скорей придет.
– Спасибо, – ответила Юля и взяла дочь за руку.
Элиа посмотрела на мать долгим, немигающим взглядом, в котором не было детской наивности. Было что-то другое. Древнее. Понимающее.
– Мам, – тихо сказала она. – Ты не грусти.
Юля замерла.
– Я знаю про папу, – продолжила Элиа, и голос ее не дрогнул. – Он не в командировке. Он улетел насовсем, как… птицы улетают на юг и не возвращаются.
В комнате повисла тишина.
– Эли... – начала Юля, и голос ее сорвался. – Откуда ты...
– Я чувствую, – просто ответила девочка. – Я всегда чувствую. Ты не виновата, что не сказала. Ты хотела, чтобы я не плакала. И я не буду, обещаю.
Она обняла мать за ноги, уткнувшись лицом в тяжелую меховую парку. Чайка, соскочив с плеча девочки, замерла у ног, склонив голову набок.
Юля медленно села, обхватила дочь руками и прижала к себе. Слезы, которые она сдерживала несколько месяцев, наконец хлынули наружу – горячие, соленые, освобождающие.
– Прости меня, маленькая, – шептала она сквозь рыдания. – Прости, что не сказала, прости, что ты такая... такая взрослая, прости, что тебе приходится понимать такие вещи.
– Все хорошо, мам, – Элиа гладила ее по голове маленькой ручкой в толстой варежке. – Все хорошо. Мы справимся. У меня теперь есть Маори. А у тебя – я. И папа... папа всегда будет с нами. Там.
Она подняла глаза к потолку, за которым было только серое, затянутое тучами небо. Но она знала: за тучами – звезды. И может быть, одна из них – его.
– Так ты... дочь Соколова? – полярник, оказавшийся свидетелем этой личной семейной сцены, поднялся, явно смущенный. Достал из своей «Электроники» кассету, положил в коробку, протянул Элии. – Держи, девочка. На память. А я еще достану, другую...

Спустя полчаса большая металлическая «чайка» – АН-2 – несла их по воздуху, подрагивая от турбулентности. Пылающие небеса Арктики остались справа по борту, за мутным стеклом иллюминатора. Элиа сидела у окна, а рядом с ней, на спинке пустого кресла, качаясь в такт вибрациям невидимого каноэ, сидела Маори.
«Вака, – подумала Элиа, глядя на чайку. – Каноэ, которое несет нас через По – через тьму – в Ао Марама, в мир света. Папа теперь в свете. А мы пока плывем».
Мама разговаривала с другими людьми, летевшими вместе с ними, обсуждая Москву, дефицит, перестройку. В ее голосе уже не было той ледяной тоски – только усталость и первая, робкая надежда.
Тук-тук-тук-тук...
Это стучали по обшивке самолета песчинки льда, подхваченные ветром. Или песчинки времени. Элиа, убаюканная гулом двигателей и мерным покачиванием, уснула, прижавшись лбом к холодному стеклу.
А бургомистр на ее плече, глядя на спящую девочку, уже начал незримо управлять вверенным ему городом. Городом ее воспоминаний. Дел там было много. Очень много. Но главное – там, в самой глубине, на главной площади этого города, теперь стоял памятник. Не из камня – из света. Памятник последнему отцу, который всегда будет смотреть на дочь со звезд.


Рецензии