ЧI. Миллион апрелей. III Пять человек

Декабрь 1995 года

Все началось с урока рисования в первых числах декабря, когда учительница, Наталья Петровна, женщина с вечно усталым лицом и седыми волосами, собранными в тугой пучок, встала из-за стола и обвела класс взглядом.
– В этом году школьный новогодний утренник будет посвящен теме «Космос». Каждый из вас должен принести поделку, сделанную своими руками. Звезды, планеты, ракеты, братья по разуму – что хотите. Главное – чтобы было от души. Принести свои поделки нужно до десятого декабря.
– Наталья Петровна, Наталья Петровна! А кто такие братья по разуму, кого надо мастерить? – мальчишка со среднего ряда в нетерпении задал вопрос, (хотя надо отдать ему должное, он, как положено, тянул руку вверх, поддерживая ее за локоть другой рукой, испрашивая разрешения).
– У тебя таких братьев нет, Костик, – сорвалась с чьих-то губ беззлобная шутка. Класс грохнул звонким смехом, даже сам школьник, который спрашивал, заулыбался, хоть и покраснел от смущения.
– Класс, кла-а-ас! Тишина! – женщина стукнула рукой по столу, но не сильно, чтобы дети понимали: она не сердится.
– Братья по разуму – это разумные существа с других планет, Костя, – продолжила Наталья Петровна, как только веселье поутихло. – Их называют инопланетяне. Но если ничего не придумаешь – не беда, сделай что-то другое, макет планеты из папье-маше, например. До перемены еще десять минут так что можешь подумать. И все остальные тоже.
Дети загудели, как пчелы в улье. Мальчики вполголоса заспорили, можно ли сделать ракету из металлического конструктора, девчонки зашептались о блестках и звездах-снежинках. Элиа, не поддавшись общему возбуждению и воодушевлению, сидела за третьей партой у окна и смотрела, как за стеклом медленно падает снег. Крупные, ленивые хлопья кружились в желтоватом свете фонаря, и в этом танце было что-то такое, от чего у нее щемило сердце. Внутри нее, кроме мамы и школы, всегда жило что-то еще. Что-то холодное и звездное, что не помещалось в слова.
– Элиа, ты слышишь? – окликнула ее Наталья Петровна. – Тема «Космос». Есть идеи?
Элиа кивнула – идея пришла сразу, будто ждала своего часа.
Придя домой после школы, поев и сделав уроки, девочка забралась на табуретку на кухне и сняла с полки две небольшие стеклянные баночки, которые мама собиралась выбросить. Понюхала одну, потом вторую – обе пахли приятно, сладковатыми приправами. Затем Элиа взяла из кладовки клей и золотую краску (ее где-то достала мама с целью расписать елочные шары). Блестки девочка сделала сама, мелко порезав ножницами серебристый новогодний дождик.
Конечно же, она не успела воплотить всю свою задумку за один вечер. Пока мама, проводник в электричке, задерживалась на работе, порой находясь в рейсах дольше обычного, Элия кропотливо и терпеливо выполняла свою задумку. А на спинке старого кресла, важно нахохлившись, восседала Маори.
Друзья Соколовых и соседи поначалу говорили, мол, птица долго не проживет, лучше сдайте в зоопарк или просто отпустите. Но чайка не только давно освоилась в московской квартире, но и считала себя полноправным членом семьи и смотрела на Элию с выражением вечного, чуть насмешливого превосходства, как старая нянька, которая помнит свою подопечную ходившей под стол пешком.
Элиа, отодвинув учебники и тетради, в очередной вечер разложила в комнате на столе свои сокровища-материалы. Сегодня она хотела закончить задуманное. Маори была тут как тут, деловитой походкой протопала по столу, и уставилась на банки черным глазом-бусиной.
– Крря? – осведомилась она тоном, не терпящим возражений. За годы вместе с птицей девочке казалось, что она понимает Маори как саму себя, и мысленно «переводила» птичьи реплики. Сейчас в переводе с чаячьего это означало примерно: «И что это за безобразие ты тут затеяла?»
– Часы, – коротко ответила девочка, прикидывая, как лучше соединить банки.
Маори склонила голову набок, критически оглядывая конструкцию.
– Крря-крря, – хмыкнула она. «Стекло в стекло? Слабовато. Развалится при первой же встряске».
Элиа проигнорировала замечание. Она достала из холодильника маленькую мисочку с килькой, которую мама засолила накануне. Запах мгновенно наполнил кухню. Маори встрепенулась, ее вялый интерес к поделке сменился острым, хищным вниманием.
– Ага! – Элиа поставила миску на подоконник, подальше от стола. – Сначала работа, потом еда.
Чайка возмущенно захлопала крыльями, сдувая со стола обрезки бумаги и блестки.
– Крря! Крря! «Это шантаж! Я птица вольная, арктическая! Я требую кильку немедленно!»
– Цыц! – шикнула Элиа, но в уголках ее губ дрогнула улыбка. Она отломила кусочек хлеба, скатала шарик и протянула Маори. – На, пока. И не мешай.
Маори с достоинством приняла хлеб, проглотила его, даже не жуя, и снова уставилась на кильку.
Элиа начала склеивать банки. Получалось криво – картонка выскальзывала, липкие нити тянулись по всему столу.
– Крря, – прокомментировала Маори тоном опытного мастера, наблюдающего за неумелым учеником. «Перекос. Левее бери».
– Сама ты перекос, – буркнула Элиа, но поправила.
Она покрасила банки золотой краской, а Маори, привлеченная блеском, попыталась клюнуть мокрую поверхность. Пришлось отгонять.
– Крря! «Я же помочь хочу! Блестяшку проверить!»
– Помощница, – вздохнула Элиа, оттирая золотое пятно с клюва.
Когда дело дошло до блесток, чайка вообще потеряла покой. Она прыгала вокруг банок, пытаясь поймать клювом падающие серебристые звездочки, и отчаянно возмущалась, когда те просыпались мимо.
– Крря-крря-крря! «Это же рыба! А если нет, то почему блестит как чешуя? А если попробовать? Фу, гадость! Обман!»
Элиа, не выдержав, расхохоталась, и от редкого для нее, чистого смеха, защипало в горле. Маори замерла, уставилась на нее с удивлением, но решив, видимо, что смеются над ней, обиженно отвернулась и принялась чистить перья на грудке.
– Ладно, не дуйся, – Элиа протянула ей наконец соленую рыбу. – Держи, бургомистр. Спасибо за контроль качества.
Маори ловко схватила кильку, проглотила и удовлетворенно прикрыла глаза. Потом ткнулась клювом в банку, где уже были насыпаны блестки, и одобрительно крякнула.
– Крря. «Ну, теперь похоже на что-то стоящее. Можно принимать работу».
К вечеру, когда часы (это были настоящие часы, песочные) были готовы и стояли на подоконнике, Маори сидела рядом, как почетный караул. Иногда она косилась на надпись «Апрель», аккуратно написанную маркером на золоте снизу поделки, но чаще – на оставшуюся в миске кильку, разрываясь между эстетическим и гастрономическим.
Элиа смотрела на поделку, на чайку, и чувствовала в груди странное тепло. Она не знала, как объяснить то, что сделала, но присутствие этой белой, нагловатой и бесконечно преданной птицы сделало процесс почти священным.
– Завтра в школу, – сказала она Маори. – Понесем показывать.
Маори фыркнула.
– Крря. «Смотри, не сломай по дороге, я за качество отвечаю».
Десятого декабря в классе устроили предварительный просмотр. Парты сдвинули к стенам, на них выставили поделки ребят. Чего тут только не было: ракеты из пластиковых бутылок, планеты из папье-маше и пенопласта, инопланетяне из пластилина с глазами на усиках.
Элиа поставила свое «изделие» на самый край парты и отошла к окну, делая вид, что рассматривает снег. Она всегда так делала, когда ей становилось неловко. Пустота за окном была хорошим собеседником – она не задавала вопросов и не навязывала общение.
– Ого, фмотрите, что это?
Голос принадлежал Коле Морозову, главному задире класса. Он стоял у парты с поделками и кривил губы в насмешливой улыбке. Где-то в коридорной драке ему выбили зуб, и теперь Морозов шепелявил и присвистывал при разговоре. Вокруг уже собралась кучка зевак.
– Какая-то ерунда, – фыркнул его приятель Денис. – Песочница, что ли? А внутри блестки. Девчачье все.
– Это часы, – подал голос кто-то из девочек. – Красиво же.
– Крафиво? – Коля хмыкнул. – Да тут и флово какое-то дурафкое. Апрель? Апрель – это мефяц. Прифем тут кофмоф? Она вообще тему поняла?
Элиа смотрела в окно, но каждое слово впивалось в спину острой льдинкой. Она знала, кто такой Коля Морозов. Его родители появились в их районе года два назад – шумные, уверенные в себе, с золотыми цепями на шеях и странным словом «новые русские», которое взрослые произносили с разной интонацией: кто с завистью, кто с презрением, кто с насмешкой. Элиа никак не могла понять, что значит это разделение – новые и старые, будто русских можно поделить на сорта, как яблоки на рынке. Ей, помнившей другие века и другие народы, это казалось диким: люди всегда делили себя сами – на бедных и богатых, на знатных и простых, на своих и чужих. Но чтобы «новые» и «старые»... Словно время само стало ярлыком, который можно наклеить на человека.
Коля схватил поделку, чтобы покрутить в руках и показать всем «ерунду». Часы выскользнули из его пальцев, ударились об пол и разлетелись на три части. Стеклянные банки треснули, блестки рассыпались по линолеуму серебряным веером.
В классе стало тихо.
Элиа обернулась. Она смотрела на рассыпанные звездочки, на осколки своей работы, на «это дурацкое слово «АПРЕЛЬ», теперь расколотое пополам. Внутри Элии стало пусто. Не больно – пусто. Как будто кто-то выключил свет.
– Я не фпефиально, – буркнул Коля, но в его голосе не было и тени извинения. – Подумаефь, фтекляфки...
– А ну отойди!
Это сказал Вова. Тот самый Вова, который вечно хохотал, носился по коридорам и, казалось, вообще не умел сидеть на месте. Сейчас он стоял перед Колей, и в его обычно веселых глазах было что-то жесткое, почти взрослое.
– Ты кто такой? – огрызнулся Коля.
– Я тот, кто сейчас тебя тыкнет в эти блестки носом, если ты не извинишься, – спокойно ответил Вова. Он был ниже задиры на полголовы, но в его голосе звучала такая уверенность, что Коля попятился.
– Да пофли вы, – буркнул он и ретировался к своей парте.
А Вова уже повернулся к Элии, и его лицо снова стало обычным – озорным, чуть виноватым.
– Ты это... не расстраивайся. Мы починим.
Нина подошла первой. Молча, не говоря ни слова, она опустилась на корточки и начала собирать рассыпанные блестки в горсточку. Ее тонкие пальцы двигались бережно, будто она подбирала не мусор, а драгоценные осколки.
– У меня дома есть такой же клей, – сказала Женя, оказавшись вдруг позади Элии – девочка сидела на последнем месте в ряду. Она была практичной, эта Женя, всегда знала, у кого что есть, и где что можно взять, у кого попросить. – И блестки еще остались. Мы склеим, будет как новая.
Элиа смотрела на них и не понимала, что говорить. Спасибо? Зачем? Они же ничего не должны ей. Они даже не друзья – так, просто одноклассники.
Но в груди потихоньку таяла та самая ледяная пустота, и на ее месте появлялось что-то другое, теплое, незнакомое.
– Я помогу, – раздался вдруг еще один голос.
Мальчика, скромного тихоню, звали Сережей. Он всегда носил с собой небольшую детскую гитару, так как занимался после обычной школы еще и в музыкальной, волосы его были всегда взлохмачены, а взгляд, казалось, видел что-то свое, невидимое остальным. Сейчас он смотрел на Элию в упор, и в его карих глазах мелькнуло что-то... фиолетовое? Нет, показалось.
– У меня отец со стеклом работает, – добавил он. – Можно новые банки сделать. Такие же.
– А ты вообще кто? – фыркнула Женя, но без злости, скорее удивленно. – Ты ж никогда ни с кем не водишься.
– А вы водитесь? – тихо парировал Сергей. – Я просто помочь предложил. И помогу.
Через два дня, в субботу, они собрались в пустом классе. Женя принесла клей и новые блестки. Вова – пакет печенья и чувство юмора, без которого все развалилось бы на полуслове. Нина пришла с мамиными старыми бусинами – «вдруг пригодятся». Сергей притащил две аккуратных баночки, было видно, что их «выдули» из стекла, как это делают с мыльными пузырями.
Элиа сидела на подоконнике и смотрела, как они возятся, окружив парту. Чужие. Странные. Почему они здесь?
– Слушай, – Вова откусил печенья и уставился на нее с любопытством, – а почему «Апрель»? Там же космос, а ты месяц написала.
Элиа пожала плечами.
– Не знаю. Просто пришло в голову.
– Ну, во-первых, Гагарин, наш соочест… ссотче… с-о-о-т-е-ч-е-с-т-в-е-н-н-и-к полетел в космос двенадцатого апреля, – тихо сказала Нина, залившись румянцем от того, что не смогла произнести слово, которое в голове звучало так просто. – А во-вторых, апрель – это весна, снег тает, а звезды... не знаю... ближе становятся, что ли?
– Ближе? – усмехнулся Вова. – Звезды всегда далеко.
– Не всегда, – возразила Нина, и в ее голосе вдруг появилась странная, взрослая нотка. – Иногда, во сне, они рядом. Можно дотронуться. Я видела один сон... там был город под водой и звезды над ним. Такие близкие, что казалось – руку протяни и достанешь…
Повисла тишина. Вова перестал жевать. Начитанная Женя замерла с кисточкой в руке.
– Город под водой? – переспросила она осторожно. – Это... Атлантида, что ли?
– Не знаю, – Нина пожала плечами, но было видно, что ей неловко. – Я никому не рассказывала. Подумают, что сумасшедшая.
– А мне иногда кажется, – вдруг подал голос Сергей, – что я слышу музыку. Которую никто не слышит. Как будто где-то очень далеко играют на чем-то огромном. И если прислушаться, можно уловить мелодию. Но стоит начать вслушиваться – пропадает.
Он говорил это и смотрел в пол, будто стесняясь собственных слов. Элиа посмотрела на него и вдруг поняла: он чувствует то же самое, ту самую странность, которую она носила в себе всю жизнь.
– А у меня... – начала она и осеклась. Слишком страшно было говорить. Слишком велик риск, что сейчас они посмотрят на нее как на ненормальную и уйдут.
Но Вова вдруг улыбнулся во весь рот:
– Да ладно, колись. Мы тут все с приветом, как выясняется. Нина под водой плавает, Сергей музыку ловит, а я, например, вообще не могу сидеть на месте. Может, я ваш брат по разуму? У-у-у!
Женя фыркнула:
– Наталья Петровна говорит, что ты просто гиперактивный.
– А ты? – парировал Вова. – Как учительница или мама, всех организуешь. Тоже мне, нормальная.
– Я просто люблю, чтобы порядок был, – обиделась Женя, но в голосе ее не было злости. – А что в этом странного?
– А то, что в нашем классе порядок любить – это далеко от нормального, – хохотнул Вова.
И все засмеялись. Даже Элиа почувствовала, как губы растягиваются в улыбке – неловкой, непривычной, но настоящей.
– У меня, – сказала она тихо, когда смех утих, – иногда такое чувство, будто я... не отсюда. Будто я помню что-то, чего не было. Какие-то другие звезды. Другой свет. Холодный, но красивый. И эта тоска... она всегда со мной. Даже когда все хорошо.
Она замолчала, боясь поднять глаза. Сейчас начнется.
Но вместо насмешек она услышала тишину. А потом голос Нины:
– Я тоже так чувствую. Только у меня тепло. Море теплое, солнце. И город... он такой красивый, что плакать хочется. Я просыпаюсь и не могу понять, где я.
– А я, – сказал Сергей, – когда ту музыку слышу, мне кажется, что я дома. Только не знаю, где этот дом. И как туда попасть.
Они помолчали. Вова вдруг перестал улыбаться и сказал серьезно:
– Знаете, я иногда думаю: а вдруг мы все не просто так встретились? Вдруг мы... ну, не знаю... из одного места? Или нас кто-то ищет?
– Кто ищет? – спросила Женя.
– Откуда я знаю. Звезды. Или музыка эта. Или... – он махнул рукой. – Ладно, философ из меня так себе. Давайте лучше часы клеить, а то до ночи просидим.
Они клеили. Разговаривали. Смеялись. И в какой-то момент Элиа поймала себя на том, что ей... тепло. Не физически – внутри. Рядом с этими странными, такими же «не от мира сего» ребятами ее ледяное одиночество отступало. Совсем медленно, по чуть-чуть. Но отступало.
Когда поделка была готова – почта как прежняя, а может, даже лучше, с бусинами Нины по краям, – Вова торжественно водрузил ее на парту, где она и должна была стоять среди прочих макетов.
– Господа, это шедевр! – объявил он. – Предлагаю назвать нашу группу «Пять дураков, которые клеят поделки по субботам».
– А почему дураков? – возмутилась Женя.
– А кто еще в здравом уме будет сидеть в пустой школе, когда на улице снег и можно на горке кататься или в снежки играть? Мы точно ненормальные. Все пятеро.
И они снова засмеялись. А Элиа, глядя на часы, в которых снова падали звезды, подумала: может быть, ненормальность – это не так уж и плохо.

Через неделю началась подготовка к новогоднему утреннику. Наталья Петровна объявила, что их класс ставит сценку «Снежная королева» по мотивам сказки Андерсена.
– Главную роль, – сказала она, обводя взглядом класс, – я отдаю Элии.
Кто-то хихикнул. Кто-то удивленно поднял брови. Элиа замерла.
– Почему я? – вырвалось у девочки.
– Потому что у тебя взгляд, – просто ответила Наталья Петровна. – Холодный, отстраненный. И я не про цвет глаз. Ты сама как изо льда. Для Снежной королевы это идеально. Остальные роли распределим позже.
Так Элиа оказалась в центре событий, которых отчаянно хотела избежать.
Репетиции начались сразу после уроков. Женя, которая всегда любила все организовывать, взяла на себя костюмы. Вова вызвался помогать с декорациями – его неуемная энергия наконец нашла выход. Нина тихо сидела в углу и рисовала эскизы снежных узоров для задника сцены. А Сергей, как выяснилось, отвечал за музыку и свет – у него был старенький магнитофон и несколько фонариков, с которыми он виртуозно умел управляться.
– Ты должна быть холодной, – объясняла Наталья Петровна на первой репетиции. – Не злой, а именно холодной. Отстраненной. Как будто тебе все равно. Как будто ты смотришь на людей сверху вниз и не понимаешь, зачем они суетятся.
Элиа кивала, но внутри все сжималось. Холодной? Отстраненной? Она и так была такой. Но играть это на сцене, когда на тебя смотрят десятки глаз, вся школа... Это было страшнее, чем молча терпеть насмешки.
На третьей репетиции она не выдержала. Просто остановилась посреди сцены и сказала:
– У меня не получается. Я не умею играть.
В зале было пусто, только друзья сидели в первом ряду – Женя разбирала ткань для костюмов, Вова пытался смастерить что-то из фанеры, Нина рисовала, Сергей возился с аудиокассетами. Они подняли головы.
– Не получается – значит, не надо играть, – вдруг сказала Нина. – Ты просто будь собой. Ты и так холодная, когда молчишь.
– Это комплимент? – горько усмехнулась Элиа.
– Это правда, – ответила Нина. – Снежная королева не должна быть живой. Она должна быть красивой и ледяной. Как статуя. Как... ну, не знаю... как северное сияние. Оно же не играет, оно просто есть. И от него мурашки, хоть оно и прекрасно.
– Нина права, – поддержал Вова. – Ты, когда молчишь и смотришь в окно – у тебя такой вид, будто ты вообще не здесь. Будто ты где-то далеко, среди звезд. Это и есть Снежная королева.
Элиа посмотрела на них. На Вову, который говорил серьезно, без обычных шуточек. На Нину, которая смотрела на нее с такой теплотой, будто они знали друг друга тысячу лет. На Женю, которая кивала, не отрываясь от ткани. На Сергея, который вдруг поднял глаза и встретил ее взгляд.
– У тебя получится, – сказал он тихо. – Я знаю.
И в этом «я знаю» было что-то такое, от чего у Элиа перехватило дыхание. Он не просто верил. Он знал. Так же, как знал про музыку, которую никто не слышит.
В последний день перед зимними каникулами, за несколько часов до школьного праздника, они снова собрались в пустом классе. Женя притащила платье – длинное, белое, расшитое серебряными пайетками, которое ее мама сшила за три ночи. Вова доделал трон из стульев и мишуры – получилось почти по-настоящему. Нина принесла корону из картона, оклеенного фольгой.
– Примерь, – сказала Женя, протягивая платье.
Элиа надела его поверх школьной формы. Оно было великовато, но, когда Женя заколола лишнее булавками, ткань легла красиво, струясь до самого пола.
– Боже, – выдохнула Нина. – Ты как настоящая.
– Как ненастоящая, – поправил Вова. – В том смысле, как из сказки. Снежная, холодная, красивая. Мороз по коже.
Элиа подошла к старому, в полный рост, зеркалу, что стояло в углу класса. Из зеркала на нее смотрела незнакомка. Белое платье, серебряная корона, глаза – огромные, темные, с застывшей в них тоской. И вдруг она поняла: она не играет. Она вспоминает. Вспоминает тот, другой мир, где все было таким же холодным и прекрасным. Где не было боли и тела, но не было и этого странного тепла, которое сейчас разливалось в груди оттого, что рядом стояли они.
– Спасибо, – сказала она, не оборачиваясь. – Вам всем.
– За что? – удивился Вова.
– За то, что вы есть.
Вова смущенно кашлянул и уставился в потолок. Нина улыбнулась своей тихой улыбкой. Женя деловито поправила складку на платье, пряча глаза. А Сергей...
Сергей просто смотрел на нее. И в этом взгляде не было ни жалости, ни любопытства. Было что-то другое. То самое, чему она пока не могла найти названия, но что отзывалось в ней дрожью, похожей на ту, что бывает перед первой грозой.

Утренник прошел как во сне.
Элиа стояла на сцене, а в зале играла музыка, которую выбрал Сергей – что-то торжественное, холодное, с переливами колокольчиков. Свет от его фонариков падал на нее сбоку, создавая длинные, причудливые тени. Она смотрела в зал, полный родителей, учителей, детей, и видела не лица, а сплошное, теплое, дышащее пятно. Она попыталась сосредоточиться на лице мамы, отыскав ее в зале, но увидев ее улыбку и счастливые взгляд, устремленный на дочь, чуть было не позабыла весь текст. А потом…
Она решила не играть.
А быть собой.
И спектакль пронесся незаметно, ярко и… очень жизненно.
В конце она просто стояла. Стояла и смотрела. Холодная, далекая, прекрасная. Та, что пришла из другого мира и замерла на пороге этого, не зная, войти или остаться навсегда там, за стеклом.
В зале стало тихо. Совсем тихо. Даже малыши перестали вертеться.
А потом кто-то захлопал. Сначала робко, потом громче, а потом грянули овации, от которых, казалось, задрожали стены.
Элиа поклонилась и ушла за кулисы. Там ее уже ждали.
– Ты была... – начала Женя и замолчала, подбирая слова.
– Не такая, как все, – закончила Нина. – Это было... прекрасно.
Вова просто поднял большой палец и улыбнулся во весь рот. А Сергей подошел ближе и тихо сказал:
– Я слышал. Там, в музыке. Ты была не одна.
Элиа посмотрела на него. В его глазах снова мелькнул тот странный фиолетовый отсвет, и она вдруг поняла: он видит. Видит то, чего не видят другие. И это не пугает. Это... правильно.
За окнами школьного спортзала, где гремел праздник, падал снег. Крупный, медленный, похожий на звездную пыль. И Элиа, глядя на него, вдруг почувствовала, что апрель – не так уж далеко. Что между декабрем и апрелем есть мост. И что по этому мосту можно идти не одной.
Часы «Апрель» заняли почетное место на выставке и получили специальный приз жюри «За самую необычную идею». А пять человек, которые клеили их в пустом классе, стали неразлучной компанией. Нина, Женя, Вова, Сергей и Элиа.
Некоторые из учителей позволяли им сидеть за одной партой, они вместе делали уроки, вместе встречали Новый год, вместе молчали, когда слов не требовалось. И каждый из них знал: есть вещи, которые можно не объяснять. Потому что те, кто рядом, и так чувствуют.
А Элиа иногда доставала свои часы, переворачивала их и смотрела, как падают звезды. И думала о том, что время – это не только то, что уходит. Это еще и то, что остается. В памяти. В сердце. В друзьях, которые однажды собрались вокруг разбитой поделки и сделали ее целой.
В тот вечер, вернувшись с мамой домой после удавшегося представления, Элиа долго не могла уснуть. В комнате было темно, только уличный фонарь за окном бросал на потолок бледно-желтое пятно, в котором медленно кружились пылинки. Маори, сытая и довольная, дремала на спинке кресла, изредка вздрагивая во сне и тихо пощелкивая клювом.
Элиа лежала на спине, глядя в этот пыльный танец, и вдруг поняла, что внутри нее – тишина. Не та, ледяная, космическая пустота, которая иногда накатывала, но другая. Полная. Теплая.
Она прокручивала в голове события вечера: лица Нины, Жени, Вовы, Сергея, их улыбки, их слова. «Ты была настоящая». «Не такая, как все». И главное – тот взгляд Сергея, в котором мелькнуло что-то почти осязаемое.
И в этой теплой, полной тишине, впервые за долгие годы, память – нет, не память, что-то глубже – зашевелилось. Не воспоминания о прошлых жизнях – те приходили обрывками, картинками, запахами. Это было другое. Словно где-то в самой дальней кладовой ее существа, куда она никогда не заглядывала, зажегся тусклый, но настойчивый свет.
Наборы знаков-фигур, сначала смазанные, как круги перед глазами, если долго смотреть на солнце или лампу и потом зажмуриться. Но из расплывчатых фигуры становились более четкими, понятными ребенку – наборы линий, точек, звездочек, кругов, квадратов, которые тут же менялись на слова в голове, странные, чужие, незнакомые слова, которые она точно знала, но никогда не слышала.
Ир-Лира-Тан.
Название всплыло само, без усилия, как пузырек воздуха со дна бутылки. Что это? Она не знала. Но знание того, что это существует, было абсолютным.
Обрывками в памяти стали приходить целые строчки. Не связанные между собой, как сигналы далекого радио, пробивающиеся сквозь помехи.
«...Шум – это не враг. Шум – это данные...»
«...Тот, кто перестает познавать, перестает быть мостом...»
«...Тишина, не знавшая шума, мертва...»
Элиа села на кровати, сердце колотилось, казалось прямо в горле. Маори встрепенулась, недовольно крякнула, но, убедившись, что опасности нет, снова уткнулась клювом в крыло.
Элиа лихорадочно оглядела комнату. На столе, рядом с ее поделкой лежала старая тетрадь в клетку, куда она записывала начерно домашние задания. Не включая свет (удивительно, но странный свет из ее собственных глаз и так позволял видеть), она схватила ручку и начала писать.
Слова приходили нестройно, нелогично, волнами: то одно предложение, то обрывок фразы, то целый абзац, который она едва успевала записывать, боясь забыть.
«Сломанный не значит испорченный. Сломанный – значит другой...»
«Возвращение – это не место. Возвращение – это память...»
«Мы – дети Раскола...»
Она писала до тех пор, пока рука не свело судорогой, а строчки не начали расплываться перед глазами. Когда она наконец отложила ручку и посмотрела на исписанные листы, то почувствовала странное опустошение. И одновременно – удивительную легкость. Как будто она сняла с плеч груз, о существовании которого даже не подозревала.
Маори спрыгнула с кресла, подошла, запрыгнула на кровать и ткнулась клювом в тетрадь.
– Крря? – осведомилась она сонно. «Что это?»
– Не знаю, – честно ответила Элиа, погладив ее по голове. – Оно само пришло.
Чайка сочла объяснение удовлетворительным, потому что тут же свернулась калачиком у Элиа под боком и засопела.
Элиа еще долго сидела, перечитывая написанное. Слова казались одновременно чужими и бесконечно родными. Как будто она всю жизнь знала их наизусть, но забыла, а теперь – вспомнила.
С этой ночи тетрадь стала ее постоянной спутницей. Она носила ее в рюкзаке, перечитывала на переменах, добавляла новые обрывки, когда те приходили – во сне, за едой, иногда прямо на уроках, заставляя учителей удивленно вскидывать брови.
– Что ты там все пишешь? – спросила как-то Женя, заглядывая через плечо.
– Дневник, – уклончиво ответила Элиа. – Мысли всякие.
– Длинные у тебя мысли, – хмыкнула Женя. – На целую книгу хватит.
Элиа не ответила. Она и сама не знала, на что хватит этих записей. Но одно знала точно: это только начало. Где-то в глубине, в той самой дальней кладовой, пряталось еще много всего. И тетрадь нужна была ей, как сачок для ловли бабочек – чтобы ни одна ускользающая мысль не пропала даром.
«Ир-Лира-Тан», – подумала она, засыпая. – «Что же ты такое?»
Ответа не было. Только тишина. Но теперь эта тишина не пугала. Она была наполнена обещанием.


Рецензии