Секретный отдел на Лубянке

В Москве тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года, в том самом году, когда в небесах над столицей уже вовсю плавился гул спутников, а на асфальте Лубянской площади еще не просохла масляная краска от новых указателей, случилось престранное дело. Молодого архивариуса Тихона Пустовалова, чьи плечи вечно были припорошены бумажной перхотью, а пальцы навечно впитали в себя запах казеинового клея, вызвали не в привычный ему подвал Исторической библиотеки, а в глухой, лишенный окон флигель, притаившийся в кривом переулке за ведомственным забором.
Сопровождал его не человек, а скорее его добротная, сшитая на заказ шинель, внутри которой угадывались очертания майора госбезопасности. Майор молчал всю дорогу, и от этого молчания у Тихона пересыхало во рту, а язык, казалось, покрывался тем самым архивным налетом.
Дверь за ними закрылась с таким звуком, словно захлопнули крышку гроба. Внутри пахло не просто пылью, а пылью заупокойной, тленом давно забытых империй. Стены комнаты, куда их привели, были заставлены стеллажами до самого сводчатого потолка, но стояли они не в строгом порядке, а навалены были кучей, словно пьяный ломовик вывалил на пол содержимое целой типографии.
— Разобрать, — каркнул майор, и эхо отскочило от кирпичных сводов. — Систематизировать. Сроку — неделя. Никому ни слова. Это архив упраздненного в тридцать восьмом году Отдела предначертаний. Бумаги сюда свезли в сороковом, да так и забыли.
Майор ушел, лязгнув засовом. Тихон остался один. Он подошел к ближайшей груде, брезгливо, двумя пальцами, взял верхний лист. Бумага была желтой, ломкой, с водяными знаками, которые уже невозможно было разобрать. Донесение. На некоего гражданина, проживающего в городе Кинешма, который в тысяча девятьсот сорок третьем году предсказал погоду на год вперед с точностью до градуса. На полях — резолюция химическим карандашом: "В разработку. Потенциальная угроза урожаю".
Тихон хмыкнул. Он привык к канцелярскому безумию, к делам на дворников, которые слишком метут, и на прачек, которые слишком чисто стирают казенное белье. Но чем глубже он зарывался в бумажные завалы, тем более жуткая картина открывалась его близоруким глазам.
Это были не доносы. Это были анкеты. Дела на людей, которые еще не родились.
Вот пухлая папка на человека, чье зачатие планировалось лишь в шестьдесят втором году. К ней прилагался график благоприятных фаз луны, вырезка из газеты с фотографией еще не построенного кинотеатра "Россия" и подробное описание характера будущей супруги, которая на тот момент ходила в третий класс начальной школы где-то в Барнауле.
Тихон почувствовал, как по спине, под казенной рубахой, поползла холодная, липкая струйка. Он взял другую папку. Дело номер 448-Б. Объект: девочка. Предполагаемый год рождения: тысяча девятьсот семьдесят четвертый. Особые приметы: родимое пятно в форме двуглавого орла на левой лопатке. Способности: умение вызывать локальные осадки по вторникам. Резолюция: "Взять под наблюдение сразу после первого крика. Операцию курирует капитан З.".
Тихон Пустовалев не был трусом, но душа его, привыкшая к порядку алфавитных каталогов, заметалась в грудной клетке, как испуганная мышь. Он начал рыться в папках лихорадочно, ломая ногти. Он искал систему. Искал логику в этом бреде. Может, это заготовки для будущих агентов влияния? Может, фантастический роман, по ошибке сшитый в следственные дела?
Он перешел к секции на букву "П". Пыль здесь была гуще, она висела в воздухе плотным желтым облаком. Пальцы сами, подчиняясь какому-то древнему, животному инстинкту, нащупали картон, который был чуть теплее остальных.
Папка была тонкой. Удивительно тонкой для такого ведомства. На обложке, каллиграфическим почерком, который Тихон узнал бы из тысячи — так писали в их ведомственном училище — было выведено: "Пустовалев Тихон Игнатьевич".
Руки архивариуса дрогнули. Он открыл обложку.
Внутри лежала одна-единственная анкета. Фотокарточка, приклеенная в уголке, была его собственной, только на ней он был старше лет на десять: те же вихры, тот же испуганный взгляд из-под очков, но под глазами залегли тяжелые тени. Дата рождения совпадала. Место рождения — село Выдропужск Тверской губернии — тоже.
Но дальше начиналась чертовщина.
В графе "Судьба" было вписано фиолетовыми чернилами: "Двадцать четвертого октября сего года, в семнадцать часов по московскому времени, объект осознает факт собственного небытия. В семнадцать часов пять минут объект подлежит полной аннуляции из реестров".
Внизу стояла размашистая подпись: "Согласовано. Начальник отдела, коллежский советник И. Т.".
Тихон моргнул. Сегодня было двадцать четвертое октября. Стрелки карманных часов, которые он прятал под фуфайкой, показывали шестнадцать пятьдесят.
Он захлопнул папку. Воздух в комнате вдруг стал густым и тяжелым, как остывший кисель. Он попытался встать, но ноги не слушались, словно их прихватило к полу сырой московской глиной. Он дернул за ручку двери. Заперто.
Тогда он бросился к окну. Маленькая форточка под самым потолком, зарешеченная толстыми прутьями. Тихон подтащил шаткую стремянку, на которой, должно быть, еще при царе-батюшке лазали чинить лампы, и подтянулся на руках.
Улица за окном была пуста. Но это была не та улица, по которой он шел сюда полчаса назад. Там, где должен был стоять памятник, теперь зияла черная, дымящаяся воронка, а дома напротив выглядели так, словно их строили из сырого, подтаявшего сахара. Прохожие, если их можно было так назвать, скользили вдоль стен, не касаясь асфальта, и у них не было лиц — только гладкие овалы, на которых масляной краской были грубо намалеваны черты: точка-точка-запятая.
Тихон кубарем скатился со стремянки. Паника, доселе сковывавшая его льдом, ударила в голову кипятком. Он должен был доказать, что он есть. Он — материя. Он — гражданин.
Он схватил первое попавшееся дело — то самое, на девочку с орлом — и бросился к столу. Где-то здесь должен быть телефон. Аппарат стоял в углу, черный, тяжелый, с тяжелой эбонитовой трубкой. Тихон сорвал ее. Гудка не было. Только густое, мерное тиканье, исходящее, казалось, прямо из микрофона.
Тогда он схватил самописку. Обычную синюю самописку с пером "рондо". Он должен был писать. Писать себя в этот мир.
"Я, Пустовалев Тихон Игнатьевич, нахожусь в здравом уме и твердой памяти, — выводил он, ломая перо от нажима. — Я дышу. Я чувствую запах пыли. Я ненавижу майора в шинели. Я хочу щей с мясом".
Он писал, покрывая листы желтой бумаги своим торопливым, прыгающим почерком. Он описывал свои стоптанные ботинки, заусенец на большом пальце, вкус вчерашней ячневой каши. Он писал о том, как в детстве украл у деда махорку и как долго его потом рвало за сараем. Он вливал в бумагу всю свою жизнь, чтобы она стала густой и вязкой, чтобы ее нельзя было просто так взять и вычеркнуть.
Внезапно самописка сухо царапнула по картону. Чернила исчезли. Тихон посмотрел на свои руки.
Кожа на пальцах стала прозрачной. Сквозь нее проступили желтоватые кости фаланг, похожие на старые куриные вилочки. Он поднес руки к лицу. Он видел обои за своей спиной сквозь собственную голову.
Тихон издал звук, но изо рта не вырвалось ни единого шепота. Звук просто растворился в его исчезающем горле.
Он метнулся к двери и начал колотить в нее кулаками. Вернее, он думал, что колотит. Его руки проходили сквозь толстое, крашенное суриком дерево, не встречая сопротивления, лишь вызывая легкое головокружение.
Тогда он вспомнил про официальные документы. Если он исчезнет из памяти майора, это полбеды. Но если он исчезнет из бумаг — он исчезнет совсем.
Он бросился к стеллажам. Он начал рвать папки, швырять их на пол, топтать ногами. Он искал главную картотеку. Метрические книги. Списки личного состава.
В дальнем углу, за кипой неразобранных циркуляров, он нашел то, что искал. Огромный, окованный медью сундук. А в нем — деревянные ящички с алфавитными разделителями, точь-в-точь как в библиотеке, только вместо карточек там лежали маленькие восковые таблички.
Он лихорадочно перебирал ящички. "А", "Б", "В"... Руки его уже стали почти невидимыми, туманными, как утренний пар над Яузой. Он чувствовал, что его самого затягивает в эту бумажную прорву, что он вот-вот станет просто строчкой в несуществующем отчете.
Разделитель "П".
Он перевернул ящичек. Пусто.
Тихон застонал беззвучно. Он вывалил содержимое соседних ящиков на пол. Тысячи табличек рассыпались с сухим, мертвым стуком. Он рылся в них, как крот, разбрасывая воск.
Вот. Буква "П".
Он перебирал скользкие таблички. Пупырин. Пустельга. Пустовалев...
Его пальцы нащупали знакомую табличку. Он выхватил ее. На воске было выдавлено его имя. И дата. Та самая, сегодняшняя.
Тихон сжал табличку в кулаке. Он должен ее уничтожить. Сжечь. Съесть. Стереть.
Он бросился к столу, где стояла чугунная пепельница в виде звезды. Он занес табличку над металлом, но в этот миг дверь флигеля лязгнула.
В комнату вошел майор. Он был так же невозмутим, только начищенные пуговицы его шинели отражали тусклую лампочку под потолком.
— Пустовалев, — строго сказал майор, глядя сквозь прозрачную фигуру архивариуса. — Ты почему бардак развел? Архив — лицо ведомства.
Тихон бросился к нему, размахивая руками. Он пытался кричать, пытался показать на табличку, на папку со своим делом.
Майор брезгливо поморщился, достал из кармана чистый носовой платок, двумя пальцами поднял с пола папку "Пустовалев Тихон Игнатьевич", аккуратно сдул с нее пылинку и положил на стол.
— Развели тут спиритизм, — пробурчал он. — Шли бы вы, гражданин призрак, подобру-поздорову. У нас тут режимный объект, а не ярмарка.
Он повернулся к Тихону спиной, поправил фуражку на вешалке и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.
Тихон остался один. Он посмотрел на свои ноги — от колен вниз их уже не было, они просто растворились в стылом воздухе подвала. Он посмотрел на свою руку, сжимающую восковую табличку. Пальцы стали тоньше паутины.
И тогда он сделал последнее, что мог сделать человек, у которого отнимают право на существование. Он не стал бороться за свое имя в государственных реестрах. Он плюнул на всю эту канцелярскую вечность.
Он поднес табличку к самым глазам. И вместо того, чтобы стереть имя, он начал дописывать. Ногтем, продавливая мягкий воск. Он писал не то, что было в деле. Он писал правду.
"А кашу ячневую, между прочим, не люблю. Люблю с изюмом. И деда жалко, он меня за махорку простил на следующий день, пряником угощал. А майор этот — сущая свинья в кителе, и пахнет от него не одеколоном, а кислыми щами и страхом. И небо сегодня было не серое, а с прозеленью, как лежалая бумага. И вообще, пошел он к чертовой матери со своим отделом, я лучше в библиотеку вернусь, там хоть пыль пахнет знаниями, а не могилой".
Он писал все быстрее, воск разогревался от его последних человеческих усилий, становился податливым. Буквы налезали друг на друга, превращаясь в сплошную, яростную вязь.
Когда в комнату вошли двое молчаливых лейтенантов с пустыми папками под мышкой, чтобы забрать дело номер 448-Б и составить акт о бесследном исчезновении сотрудника Пустовалева, они увидели на столе лишь горстку серого воска.
Майор, заглянувший через плечо подчиненных, взял в пальцы восковой комок, покатал его.
— Что это? — спросил он.
— Воск, товарищ майор, — отрапортовал лейтенант. — Похоже, мышь погрызла картотеку.
Майор поднес воск к носу, брезгливо сморщился и швырнул его в угол.
— Вычистить, — приказал он. — И чтобы духу этого разгильдяя в ведомостях не было. Вычеркнуть. Аннулировать.
Лейтенанты козырнули.
Но когда они вышли, майор остался стоять над горой бумаг. Он долго смотрел в угол, где лежал восковой комок. Потом медленно, нехотя, он подошел к нему, поднял и зачем-то сунул в карман галифе, поближе к телу, туда, где билось его собственное, внезапно похолодевшее сердце.
А в это самое время, в маленькой комнате Исторической библиотеки, за своим столом, заваленным описями фондов восемнадцатого века, вздрогнул и очнулся Тихон Пустовалев. Голова его лежала на раскрытом инвентарном журнале. Во рту стоял вкус мела и типографской краски.
Он посмотрел на часы. Пять минут шестого. Он проспал конец рабочего дня.
Тихон испуганно огляделся. Все было на месте: пыльные фолианты, запах бумажной прели, вид на глухую кирпичную стену. Он ощупал себя. Руки были на месте, плотные, теплые, с заусенцем на большом пальце.
— Приснится же такое, — пробормотал он, зевая, и потянулся за графином с водой.
Вода в графине показалась ему на вкус удивительно пресной. Ему вдруг мучительно, до спазма в желудке, захотелось щей. Не этих, столовских, с капустой, похожей на тряпки, а настоящих, томленых в печи, с разваренным мясом, таких, какие варила покойная бабка в Выдропужске.
Тихон накинул на плечи казенное пальто, запер кабинет и вышел в осенние сумерки Лубянской площади. Он шел быстро, почти бежал, не разбирая дороги, расталкивая плечами озабоченных прохожих. Ему нужно было найти столовую. Любую. Ему нужно было срочно, немедленно съесть тарелку щей, чтобы почувствовать вкус, чтобы доказать самому себе, что он состоит из плоти, крови и горячего бульона, а не из казеинового клея и желтой, ломкой бумаги.
А в кармане его брюк, которых на нем не было, лежал маленький, теплый комок воска, пахнущий ячневой кашей и несбывшейся жизнью.


Рецензии