Чудеса в булочной на Покровке
Внутри, за прилавком, обтянутым тусклым оргстеклом, возвышался Петр Анемподистович, человек, чья фигура казалась вытесанной из того же темного, тяжелого дерева, что и старинные балки потолка. Он не спал, он лишь на время закрывал свои маленькие, заплывшие жирком глазки, чтобы к открытию явить миру лицо, на котором навеки застыло выражение вселенской, непроницаемой скуки.
Но в то утро, едва Петр Анемподистович сунул в печь первую партию формового хлеба, с тестом начало твориться неладное. Обычная опара, замешанная на воде из-под крана и дрожжах местного хлебозавода, вдруг задышала. Она не просто поднималась, она ворочалась, вздыхала, и от нее пошел запах, не имеющий ничего общего с выпечкой. Пахнуло антоновскими яблоками, которые давно сгнили в погребе, старыми чернилами и чем-то неуловимо пыльным, словно из-под тяжелой бархатной портьеры.
К восьми часам, когда булочную заполнил привычный утренний люд, на деревянных лотках лежал хлеб, от одного вида которого сводило скулы. Буханки имели форму то ли забытых кем-то галош, то ли скомканных в кармане носовых платков. Корочка была не золотистой, а мертвенно-серой, с глубокими, почти трагическими трещинами, из которых, казалось, вот-вот потечет не мякиш, а сукровица.
Первым в очереди стоял Савелий Лукич, старший экономист треста "Мосгорканализация". Человек он был сухой, как гербарий, и желчный, как недозрелая рябина. Мечта у Савелия Лукича была одна, простая и величественная, как гранитный памятник: несметное богатство. Не то жалкое богатство, что измеряется в рублях и облигациях трехпроцентного займа, а настоящее, тяжелое, звенящее в карманах и гудящее в животе. Он выбрал самую кривую буханку, похожую на беременного пингвина, и, брезгливо бросив на прилавок двадцать копеек, прошипел, глядя в сторону:
— Чтоб деньги сами в дом шли. Чтоб не считать их, а только топтать.
Петр Анемподистович равнодушно кивнул, завернул буханку в серую бумагу и протянул экономисту.
Вторым подошел Вениамин, юноша бледный со взором горящим, работавший курьером в издательстве технической литературы. Вениамин страдал. Страдал он от неразделенной любви к кассирше из Гастронома № 18, женщине монументальной, с усами и взглядом, способным заморозить кипящую воду. Вениамин мечтал о страсти, о роковом влечении, о том, чтобы она сама бросилась ему на шею посреди улицы, забыв про свои авоськи с кефиром. Он взял батон, который на срезе напоминал топографическую карту лунных кратеров, и, краснея до корней волос, выдохнул:
— Чтоб Зинаида Прокофьевна... чтоб полюбила меня так, чтоб свету белого не взвидела.
Петр Анемподистович снова кивнул.
Третьим, тяжело отдуваясь и придерживая рукой сердце, протиснулся начальник жилконторы Варфоломей Иннокентьевич. Его мечта была бюрократической и оттого самой мучительной. Он мечтал о должности заместителя по общим вопросам в Райисполкоме. О кабинете с дубовыми панелями, о вертушке на столе и о праве подписывать бумаги, не читая их. Он выбрал сайку, которая выглядела так, будто ее уже кто-то жевал, и просипел:
— Чтоб утвердили. Чтоб завтра же приказ на столе лежал.
К десяти часам туман рассеялся, и нелепость происходящего начала проступать сквозь московский быт, как жирное пятно на казенной скатерти.
Савелий Лукич донес свою буханку до коммуналки в Подколокольном переулке. Жена, женщина с вечно поджатыми губами, лишь махнула рукой на его добычу. Савелий Лукич, не снимая калош, прошел на кухню, отломил кусок и сунул в рот. Хлеб оказался на вкус как старая газета, вымоченная в рассоле. Но едва он проглотил первый кусок, как началось.
Сначала в форточку влетел чей-то потертый кошелек. В нем было три рубля и записка: "Спасибо за мелочь, выронил вчера". Затем из вентиляционной шахты посыпались медяки. К обеду в квартиру начали ломиться. Пришел водопроводчик и, рыдая, стал совать Савелию Лукичу пачку червонцев, утверждая, что утопил их в унитазе жильца с третьего этажа и теперь боится тюрьмы. Потом явился участковый и положил на стол пухлый конверт — благодарность от теневых цеховиков за то, что Лукич три года закрывал глаза на их подпольный цех по пошиву фальшивых дубленок в подвале. К вечеру квартира напоминала пещеру Аладдина. Деньги лежали на рояле, который Лукич купил по случаю в прошлом году и на котором никто не играл, торчали из наволочек, забили бачок унитаза. Богатство пришло. Оно пришло в виде грязных, мятых, а местами и откровенно фальшивых купюр, которые несли ему воры, растратчики, взяточники и просто рассеянные граждане. Савелий Лукич стоял посреди этого бумажного моря, бледный как полотно, и впервые в жизни считал каждую копейку, потому что каждая эта копейка пахла тюремной баландой и мокрым уголовным делом. Топтать деньги он не мог — они были невыносимо грязными.
В это же время Вениамин, сидя на скамейке в Саду имени Баумана, доедал свой кратерный батон. Вкус у него был как у мокрого картона с примесью валерьянки. И тут юноша увидел Зинаиду Прокофьевну. Она шла, тяжело ступая, и ее авоськи рвались от тяжести. Но лицо ее было не монументальным, а искаженным. Усы ее стояли дыбом, а глаза вращались в орбитах с бешеной скоростью якорной цепи. Увидев Вениамина, она издала звук, похожий на скрип несмазанной телеги, и бросилась к нему.
Любовь ее была ужасна. Зинаида Прокофьевна не желала свету белого взвидеть, потому что от страсти к курьеру она совершенно ослепла. Она вцепилась в Вениамина мертвой хваткой, повалила на осеннюю листву и начала душить его в объятиях, бормоча признания в том, что продала все облигации, чтобы купить ему на барахолке подержанный аккордеон. Она преследовала его. Она ждала его у издательства, сидя в луже и распевая романсы дурным голосом. Она присылала ему телеграммы, в которых сплошным текстом, без знаков препинания, изливала такую сокрушительную, животную страсть, что почтальоны падали в обморок. Вениамин, мечтавший о высоком чувстве, получил взамен липкий, удушающий кошмар. Он прятался от нее в подвалах, но она находила его по запаху валерьянки, которой пах ее роковой батон. Любовь пришла, но она пришла в виде тяжелой формы маниакального преследования, от которой не было спасения.
Варфоломей Иннокентьевич дожевал свою жеваную сайку к трем часам дня. Вкус у нее был как у мела и старых чернильных ручек. В четыре часа за ним приехала черная "Волга". В кабинете председателя Райисполкома, куда его привели под руки, сидел сам председатель, но вид у него был странный. Он был абсолютно гол, если не считать галстука, и сидел в позе лотоса на столе, бормоча мантры.
— Иннокентьевич, — сказал председатель, не открывая глаз. — Ты назначен.
Приказ действительно лежал на столе. Варфоломей Иннокентьевич схватил его дрожащими руками. В графе "Должность" было написано: "Заместитель по вопросам всеобщего и окончательного упразднения".
Его новый кабинет действительно был с дубовыми панелями. Но в нем не было окон. А вместо стола стояла огромная гильотина дореволюционной работы. На вертушке лежал не список очередников на квартиры, а остро отточенный топор. Секретарша, дама с каменным лицом, принесла ему первый документ на подпись. Это был список жильцов его же жилконторы. Напротив каждой фамилии стояла пометка: "К изъятию".
Варфоломей Иннокентьевич понял, что повышение пришло. Он стал заместителем самой Смерти в масштабах одного района. Его задачей было не распределять жилье, а освобождать его самым радикальным способом. Бюрократическая мечта исполнилась с пугающей буквальностью: он получил власть подписывать бумаги, и каждая его подпись теперь означала чье-то исчезновение. Дубовые панели кабинета начали сочиться сыростью, пахнущей землей и формалином.
К вечеру по Покровке пополз слух. Народ валил в булочную № 42 валом. Петр Анемподистович стоял за прилавком, и лицо его стало еще деревяннее, если только такое было возможно. Он швырял на весы свои изделия, которые теперь принимали формы самых потаенных человеческих страхов.
Вошла учительница младших классов, мечтающая об отпуске на море. Она получила буханку в виде огромного, шевелящего клешнями краба и через час была арестована на вокзале при попытке провести в чемодане "заморскую диковину" без ветеринарного свидетельства.
Вошел студент, мечтавший сдать сопромат. Он получил калач, внутри которого оказалась записка с решением задачи. Решение было гениальным, но чтобы его понять, студенту пришлось отрастить вторую голову, которая тут же начала с первой яростно спорить, из-за чего обе провалили экзамен.
Петр Анемподистович смотрел на этот содом и лишь тяжело вздыхал, вынимая из печи новые партии. Он не был злым духом. Он был лишь проводником. Булочная на Покровке, эта старая, вросшая в московскую глину коробка, просто обнажала суть. Город, уставший от лжи, от пустых очередей, от фальшивых лозунгов и натянутых улыбок, требовал правды. А правда, как известно, всегда нелепа, уродлива и пахнет кислым.
Люди хотели богатства, но не хотели знать, откуда оно берется — оно и пришло к ним из клоак и воровских малин. Хотели любви, но не хотели трудиться над ней — и получили слепую, животную одержимость. Хотели власти, но не хотели ответственности — и получили право казнить.
К полуночи в булочную ворвался участковый. Он тяжело дышал, сжимая в руке наган.
— Прекратить торговлю! — закричал он, глядя на буханку в форме виселицы, которую Петр Анемподистович только что завернул для какого-то меланхоличного поэта. — Что за антисоветчину вы тут развели, Анемподистыч?
Петр Анемподистович медленно повернул к нему свое тяжелое лицо. Он посмотрел на участкового, потом на наган, потом на свои руки, по локоть в тесте.
— Желаете чего, гражданин начальник? — спросил он своим лишенным всяких интонаций голосом. — У меня нынче все свежее. Вон, батон "Счастливая старость", только что вынул. Пахнет валидолом и одиночеством. Берете?
Участковый попятился. Он вдруг с ужасающей ясностью понял, чего он хочет на самом деле. Он хотел, чтобы его жена, сварливая женщина с базара, наконец замолчала. Он уже открыл рот, чтобы произнести это, но встретился взглядом с Петром Анемподистовичем. В этих маленьких заплывших глазках он увидел отражение своей кухни, где жена молчит, сидя за столом. А рядом с ней, вцепившись ей в волосы, сидит другой участковый, моложе и злее, и кричит, что это его жена.
Участковый сглотнул, выронил наган, молча вышел на улицу и побрел в сторону Яузы, навсегда потеряв дар речи и желание чего-либо хотеть.
Ночью, когда Москва спала, Петр Анемподистович закрыл булочную на тяжелый амбарный замок. Он прошел в подсобку, где стояла старая чугунная ванна. Он взял ту самую первую буханку, похожую на беременного пингвина, ту, что купил Савелий Лукич. Петр Анемподистович отломил кусок, пожевал его без всякого выражения на лице, проглотил и лег спать прямо на полу, подложив под голову фартук.
И во сне ему привиделось, что он — не булочник, а огромный, старый, поросший мхом сейф, в котором лежат не деньги, а чужие несбывшиеся надежды. И сейф этот стоит на Покровке, прямо посреди мостовой, и каждый прохожий, сам того не зная, бросает в его замочную скважину по монетке, чтобы купить себе на утро немного уродливого, но честного счастья. А туман над городом все стоял, и в его сизой глубине тихо, с тяжелым присвистом, дышала печь булочной № 42, выпекая для завтрашнего дня новые порции московских чудес.
Свидетельство о публикации №226111601467