Заговор дворников на Маросейке
В семьдесят шестом году, когда вся страна, не чуя подвоха, готовилась к очередному съезду, а в магазинах уже начинал предательски выцветать синий казенный ситец, на Маросейке и в прилегающих к ней Колпачном да Старосадском переулках завелась странная хворь. Нет, моровых поветрий не было, и паленой водкой в подворотнях не пахло сильнее обычного. Хворь эта была иного толка, невидимая глазу, но ощутимая нутром.
Началось все с сущего пустяка. В доме под номером двенадцать, где в бельэтаже жила одинокая вдова профессора филологии, по утрам стали находить на ступеньках не привычный окурок "Беломора", а свежий, еще влажный от росы полевой цветок. То ромашку, то синий василек. Вдова, дама нервическая, грешила на тайного воздыхателя, пока не приметила, что цветы эти, уложенные в строгую геометрическую линию, ведут прямиком к метле дворника Игната. Игнат же, мужик косая сажень в плечах, с бородой, в которой, казалось, могла свить гнездо небольшая синица, на вопросы лишь хмыкал в усы да глядел куда-то поверх крыш, отчего вдове делалось и вовсе не по себе.
Дальше — пуще. В соседнем доме, где помещалась булочная, по утрам стали продавать калачи такой румяности и пышности, что старухи крестились. Тесто в них, по слухам, само поднималось, едва попав в печь, а корочка хрустела так, словно по ней били крошечным серебряным молоточком. Булочник клялся, что дрожжи он берет те же, что и десять лет назад, и грешил на новую мукомольную машину, пока не заметил, что дворник соседнего дома, Прохор, по ночам зачем-то пересыпает песок из своего ящика прямо в водосточную трубу.
Но истинный морок, истинная чертовщина, от которой у всякого порядочного москвича холодело под ложечкой, началась в октябре. В один день, в один час, ровно в полдень, все коты Маросейки — от шелудивых подвальных оборванцев до холеных персидских баловней — перестали мяукать. Совсем. Они ходили по карнизам, дрались за голубей, выгибали спины, но из их глоток не вырывалось ни звука. Вместо этого, стоило коту открыть рот, из него вылетал тонкий, едва уловимый свист, похожий на звук закипающего чайника. Районный ветеринар, осмотрев трех бессловесных зверей, вышел на белый свет бледный, выпил стакан чистого спирта и написал заявление об увольнении.
Именно тогда за дело взялся Порфирий Тимофеевич Лиходеев, специальный корреспондент вечерней городской газеты. Был Порфирий Тимофеевич человек нового склада, носил нейлоновое пальто болоньевого цвета, курил сигареты с фильтром и верил в научный атеизм, план и соцсоревнование. Тайн для него не существовало, существовали лишь скрытые резервы и недоработки на местах.
Первую неделю он действовал по науке. Беседовал с управдомом, который, потея и оглядываясь, сообщил, что дворники его участка — лучшие в управлении, план по песку перевыполняют на сто сорок процентов, а на собрания ходят исправно. Порфирий заглядывал в ведомости на зарплату, изучал графики уборки листьев и даже измерял рулеткой длину черенков у метел, подозревая, что в них спрятана какая-то контрабанда. Но ведомости были в порядке, черенки — обыкновенные, а листья сметались в кучи с пугающей, нечеловеческой точностью.
Тогда журналист сменил тактику. Он вспомнил, что Москва — это большая деревня, а в деревне главное — не бумажка, а глаз. Он купил в кулинарии напротив бутылку лимонада "Буратино" и стал вести наблюдение из окна своей съемной комнаты на втором этаже.
Ночь на Маросейке в семьдесят шестом году была тиха и черна, как деготь. Фонари светили через один, выхватывая из темноты лишь мокрую брусчатку да чугунные решетки. Ровно в два часа пополуночи, когда даже самые стойкие выпивохи расползались по своим норам, Порфирий увидел движение.
Сначала из подворотни дома номер восемь бесшумно, как тень, вышел дворник Савва. За ним, кряхтя, из полуподвального окна дома номер десять вылез старый Ерофей. Третьим явился Игнат, волоча за собой пустую двухсотлитровую бочку. Они не говорили ни слова. Савва лишь кивнул на чугунный люк посреди мостовой, тот самый люк, который годами стоял намертво, и ни один ассенизационный обоз не мог стронуть его с места. Игнат присел, крякнул, уперся в чугун мозолистыми ладонями, и люк, скрипнув на прощание ржавыми петлями, поддался.
Порфирий Тимофеевич, забыв о нейлоновом пальто и научном атеизме, почувствовал, как волосы на его голове начинают шевелиться сами по себе. Из черного провала пахнуло не сыростью канализации и не затхлостью подземной реки, а запахом антоновских яблок, старого книжного клея и еще чего-то сладковатого, церковного, похожего на ладан.
Один за другим дворники скрылись в преисподней. Порфирий выждал для приличия пять минут, перекрестился, чего не делал с пионерского возраста, и полез следом.
Лестница была винтовой, железной и уходила в такую глубину, куда, казалось, не заглядывал и сам царь Горох. Стены здесь были выложены белым, звонким кирпичом, которого на поверхности давно уже не клали. Внизу горел свет. Но не тусклая лампочка Ильича, а ровное, зеленоватое пламя, исходящее от множества свечей, расставленных прямо на каменном полу.
Подвальное помещение оказалось огромным, неправильной формы залом. И здесь не было ни метел, ни лопат, ни песка. Стены от пола до потолка были заставлены стеллажами. На полках, в идеальном порядке, лежали не дрова и не старые газеты. Там лежали звуки.
Да, именно звуки. Порфирий, подойдя ближе и щурясь от зеленого света, увидел, как на бархатных подушечках покоятся, переливаясь, утренние крики молочниц с Пречистенки. Чуть дальше, в стеклянных банках с притертыми пробками, были закупорены скрипы старых трамваев. В огромных бутылях, похожих на те, в которых на заводах хранят кислоту, пузырилась и билась о стекло субботняя очередь за дефицитной колбасой — плотный, тяжелый гул человеческого нетерпения.
В центре зала стоял стол, накрытый не клеенкой, а картой старой Москвы, еще тех времен, когда улица звалась улицей Богдана Хмельницкого. Вокруг стола стояли дворники.
Игнат, главный над ними, держал в руках не метлу, а длинную серебряную трубку, похожую на подзорную. Он подносил ее к уху, слушал, а затем кивал.
— Хрипит, — басил Игнат, и от его голоса зеленое пламя свечей колыхалось. — Хрипит Арбат. Песок в голосовых связках. Пора чистить.
Прохор, тот самый, что сыпал песок в водосточную трубу, взял с полки мешочек с надписью "Эхо шагов по Сухаревской площади". Отсыпал оттуда ровно три щепотки в медную ступку.
— На углу у аптеки барышня споткнулась, — монотонно бубнил он. — Каблук сломала в семьдесят четвертом. Эхо до сих пор хромает, прохожим настроение портит. Сегодня править будем.
Савва молча помешивал в огромном котле густую, маслянистую жидкость, в которой отражались перевернутые купола церквей. Это была квинтэссенция московской тоски — та самая густая, сладкая грусть, что наваливается на человека в ноябре, когда первый снег уже сошел, а до настоящей зимы еще далеко.
Порфирий Лиходеев, прячась за бочкой, начал понимать. Эти люди не были дворниками. Вернее, они были ими во вторую очередь. Их истинным ремеслом была чистка города. Но не улиц от грязи, а самого духа Москвы от накипи времени. Они выметали из переулков застарелую злобу, вычерпывали из подвалов глухое отчаяние, процеживали сквозь сита утренний туман, чтобы в нем не осталось кошмаров.
Странные перемены обретали смысл. Цветы на ступеньках — это был побочный эффект очистки старого горя вдовы-профессора от тоски по мужу. Невесомые калачи — результат того, что Прохор изъял из местной муки застарелую зависть соседей друг к другу. А немые коты? Порфирий пригляделся. В углу зала стояла огромная клетка, куда дворники, словно в кутузку, сажали лишние, сорные слова, которыми переполнился город. Коты, как существа древние и пограничные, первыми почуяли, что словарный запас Маросейки временно пуст, и перешли на резервный, свистящий канал связи.
Игнат вдруг повернул голову. Его маленькие, глубоко посаженные глаза, похожие на шляпки от старых гвоздей, уставились прямо в то место, где за бочкой сидел журналист.
— А у нас, братцы, порча, — сказал он буднично, словно комара прихлопнул. — Чужой дух в аппаратной. Пахнет нейлоном и недоверием к общему делу.
Порфирий Тимофеевич понял, что обнаружен. Ноги, минуту назад бывшие ватными, вдруг налились свинцом. Дворники начали медленно, вразвалочку, как и положено их сословию, надвигаться на него. В руках у них не было ничего угрожающего — лишь метлы, лопаты да совки. Но Порфирию эти простые предметы казались страшнее пистолетов. Он представил, как его сейчас подметут, как соскребут с его души накипь скепсиса, как вытряхнут его редакционное удостоверение в общий мешок с городской суетой, и ему стало по-настоящему страшно.
— Товарищи! — пискнул он, пятясь к лестнице. — Я из газеты! Я за прогресс! У меня задание!
— Знаем мы твой прогресс, — гулко ответил Савва, занося над ним широкую фанерную лопату. — Вы там наверху все углы газетами завалили, дышать нечем. Всякую дрянь в эфир пишете, а она потом в подвалах оседает.
Игнат поднял руку, останавливая Савву. Он подошел к журналисту вплотную. От него пахло морозом, мокрой шерстью и озоном.
— Газета — дело хорошее, — прогудел дворник, глядя сквозь Порфирия. — Только ты, мил человек, не то пишешь. Ты ищешь заговор, а у нас тут — баланс. Город, он как самовар. Если накипь не снимать, он закипит и лопнет. Все ваши съезды, лозунги и пятилетки — это ведь тоже накипь, Порфирий Тимофеевич. Самая липкая. Мы ее по ночам соскабливаем, чтобы утром люди могли выйти на улицу и просто вздохнуть. Без задней мысли вздохнуть.
Он протянул огромную ладонь и щелкнул журналиста по лбу. Звук получился сухой, деревянный, как будто стукнули по полену.
В глазах у Порфирия потемнело. Он ухватился за ржавую перекладину лестницы, ожидая, что сейчас его потащат вглубь, к стеллажам с закупоренными криками, но вместо этого почувствовал, как его поднимают наверх.
Очнулся он на мокрой брусчатке Маросейки. Занимался серый ноябрьский рассвет. Над крышами кричали обычные, голосистые вороны. Из булочной доносился запах свежего хлеба, но уже без всякого волшебства — пахло просто дрожжами и подгоревшим низом. Где-то вдали истошно, по-человечески хрипло и требовательно заорал кот, требуя завтрака.
Порфирий Тимофеевич сел, ощупал голову. На лбу горело красное пятно. Нейлоновое пальто было в каких-то белых крошках. Он сунул руку в карман и вместо записной книжки нащупал что-то твердое. Это был старый медный пятак, на котором был выцарапан силуэт метлы.
В редакцию он в тот день не пошел. Просидел до вечера в дешевой пельменной на Солянке, выпил три стакана компота из сухофруктов и смотрел в окно. Он смотрел на людей, на их усталые, озабоченные лица, на то, как они толкаются в очередях и хмуро читают газеты. И впервые за всю свою карьеру Порфирий Лиходеев не видел в этом ни темы для фельетона, ни признаков загнивания строя. Он видел тяжелую, многослойную накипь, которую каждую ночь, пока город спит, кто-то невидимый и великий методично счищает в черные подвалы.
А на Маросейке на следующее утро пошел первый, настоящий, пушистый снег. Он падал медленно, бесшумно, и к восьми часам укрыл брусчатку таким ровным, девственным слоем, что на нем не было ни единого следа. Ни человеческого, ни даже кошачьего. Дворники в то утро вышли на улицы позже обычного. Они стояли на углах, опершись на свои метлы, щурились на белое солнце и курили, выпуская в морозный воздух сизые, идеально ровные кольца. План по песку в тот день был перевыполнен на триста процентов, хотя ни одна песчинка не коснулась земли. Накипи в том году было особенно много.
Свидетельство о публикации №226111601471