Потерянная душа с Ленинградского проспекта

Утро двадцать третьего мая тысяча девятьсот пятьдесят второго года началось для Платона Аполлинарьевича Трепетова с пронзительной, почти хирургической ясности. Он открыл глаза в своей комнате на Ленинградском проспекте, где за тяжелыми шторами уже вовсю гудел, скрежетал и плевался сизым дымом утренний город, и с ужасом осознал, что совершенно не помнит, какой он человек.
Внутри Платона Аполлинарьевича было пусто, гулко и чисто, как в только что оштукатуренном кабинете перед вселением нового начальника. Он знал, что он — Платон Аполлинарьевич Трепетов. Знал, что служит в Управлении по согласованию и распределению, что вчера съел на ужин заливную осетрину, а на спинке стула висит его серый шевиотовый костюм. Но где-то в самой сердцевине, там, где у порядочных людей гнездится душа, а у людей деловых — хотя бы характер, зияла дыра.
Платон Аполлинарьевич подошел к трюмо, доставшемуся еще от дореволюционных времен, и уставился на свое отражение. Оттуда глядело его собственное, слегка одутловатое лицо с правильными чертами. Но лицо это было абсолютно, пугающе нейтральным. Оно не выражало ни привычной чиновничьей строгости, ни утренней хмури, ни даже банального желания почесать переносицу. Оно просто висело в воздухе, как портрет в пустой раме.
Первым неладное почуяла супруга, Агриппина Саввишна. Она вплыла в столовую с подносом, на котором дымилась овсянка, и замерла.
— Платоша, — протянула она подозрительно, — ты чего это на меня смотришь так… безоценочно?
Платон Аполлинарьевич пожал плечами. Раньше, когда он смотрел на супругу, в его взгляде всегда читалось легкое, привычное, как печать на документе, раздражение. Теперь же он просто констатировал факт: перед ним стоит женщина в бигуди.
— Доброе утро, Агриппина Саввишна, — произнес он ровным голосом диктора, читающего сводку погоды. — Как спалось?
Агриппина Саввишна побледнела, уронила ложку в кашу и заголосила так, словно мужа подменили цыгане.
— Батюшки! — причитала она, бегая по комнате. — Родной мой, соколик! Где ж твой норов? Где твое "я сказал — значит, отрезал"? Где твоя желчь, которой ты вчера поливал управдома? Ты ж вчера был как аспид, а сегодня — как мокрое полотенце! Тебя сглазили! Или того хуже — в органах подменили!
На службу Платон Аполлинарьевич явился с получасовым опозданием. В коридорах Управления по согласованию пахло мастикой, бумажной пылью и несбывшимися надеждами. Коллеги, сидевшие по кабинетам, как сычи по дуплам, встретили его странным молчанием.
Первым не выдержал делопроизводитель Пыхтеев, человек, чья шея давно срослась с воротничком.
— Платон Аполлинарьевич, — просипел он, — вы в себе ли?
Трепетов кивнул.
— Тогда извольте подписать. План по латунным пуговицам для ведомственных френчей. Срочно. Вниз на визу, потом в переплетную, потом обратно на подпись.
Платон Аполлинарьевич взял бумагу. Он поднес ее к глазам, внимательно прочитал от первой до последней строчки, и брови его сошлись на переносице. Но сошлись они не от привычной чиновничьей важности, а от искреннего, почти детского недоумения.
— Позвольте, — сказал он, и голос его дрогнул, — зачем нам латунные пуговицы на френчи, если ведомство перешло на пластиковую фурнитуру еще в марте? И почему план завышен на сорок процентов относительно реальных мощностей артели? Это же заведомая липа. Я не могу это подписать. Это противоречит здравому смыслу.
В кабинете повисла тишина, густая и тяжелая, как бархатный занавес в театре. Пыхтеев медленно сполз со стула. Сосед по столу, товарищ Мымриков, побагровел до цвета знамени.
— Платон… Аполлинарьевич, — выдавил он, — вы ли это говорите? Вы, который три года назад подписал наряд на поставку гнилого сукна для детских яслей, даже не взглянув в документ? Вы, чьим росчерком пера можно было утвердить хоть строительство моста в никуда? Вы отказываетесь подписать бессмысленную бумагу? Да вы больны! У вас, батенька, не душа, а пропуск в спецраспределитель был, а теперь что? Совесть прорезалась?
К обеду по Управлению пополз слушок. Трепетов сломался. Трепетов больше не может. Трепетов стал другим человеком. Начальник отдела, грузный мужчина с лицом, похожим на плохо пропеченный блин, вызвал его к себе. Он долго молчал, перекладывая с места на место пресс-папье в виде чугунного медведя, а потом изрек:
— Идите, Платон Аполлинарьевич, домой. Поезжайте в санаторий. В Кисловодск. Подправьте нервную систему. А пока будете отсутствовать, мы тут… подумаем. О соответствии занимаемой должности.
Платон Аполлинарьевич вышел на Ленинградский проспект. Солнце било в глаза, отражаясь от натертых до блеска радиаторов проезжающих "Побед" и "ЗиСов". Но проспект больше не казался ему артерией великой столицы. Он казался ему бесконечной, бессмысленной очередью за чем-то ненужным. Он потерял душу. Он знал это наверняка. И если душу украли, ее нужно вернуть.
Первым делом ноги сами принесли его в ведомственную поликлинику, к профессору Циммерману, светилу неврологии. Профессор, похожий на старую, облысевшую птицу, долго стучал по коленям Трепетова молоточком, светил в глаза зеркальцем и водил по спине гусиным пером.
— Рефлексы в норме, — бормотал он. — Реакция на щекотку отсутствует. А должна быть, батенька, должна! У вас же должность нервная.
— Профессор, — взмолился Платон Аполлинарьевич, — у меня нет характера. Я не злой, не добрый, не жадный. Я никакой.
Циммерман снял пенсне, протер его полой халата и посмотрел на пациента с профессиональным интересом патологоанатома.
— Милый мой, — сказал он шепотом, — это у вас не медицина. Это у вас должностное преступление. Характер советского служащего — это его броня. Нет характера — нет брони. Вас сожрут-с. Я выпишу вам бром. Ведрами. Может, от него хоть какая-нибудь гадость в характере заведется.
Бром не помог. Тогда отчаявшийся Трепетов, сойдя с широкой асфальтовой ленты проспекта в кривые переулки, отправился к тем, кого в приличном обществе не поминают.
В подвале на Малой Бронной, где пахло мышами, ладаном и пережженным сахаром, его приняла мадам Серафима, специалистка по возврату утраченного. Она куталась в турецкую шаль, а на стенах ее кабинета висели засушенные жабы и портреты вождей вперемешку с рунами.
— Душу, говоришь, посеял? — каркнула она, глядя в кофейную гущу. — Это, касатик, к конкурентам. Сейчас время такое, органы душу изымают для нужд государственной важности, а взамен кладут суррогат. Иди на Лубянку, покайся. Может, старую вернут, подержанную.
Платон Аполлинарьевич в ужасе отшатнулся от Лубянки. Искать потерянную душу там, где ее, по слухам, могли и вовсе изъять, было равносильно самоубийству.
Следующим пунктом стал чердак в Марьиной роще, где обитал старичок-часовщик Ерофей, торговавший не столько временем, сколько его отсутствием.
— Характер, говоришь? — прошамкал Ерофей, глядя через лупу на внутренности карманных часов. — Это, брат, пружина. Если лопнула — часы стоят. А если вынули — то и маятник не нужен. Я тебе так скажу: характер твой сейчас в очень хороших руках. Его, поди, какой-нибудь ответственный товарищ на ответственном совещании использует. Чтобы резолюции писать твердо. Ищи того, кто на тебя стал подозрительно похож. Кто на совещаниях спит с открытыми глазами, а бумаги подписывает левой пяткой.
От часовщика Трепетов побрел к Москве-реке. Он стоял у парапета, глядя на черную воду, и думал, не проще ли шагнуть туда. Без души жить было невыносимо, но и с этой звенящей пустотой внутри — тоже.
— Гражданин, закурить не найдется? — раздалось из темноты.
К Платону Аполлинарьевичу подошел человек в помятом плаще. Лицо его было совершенно непримечательным, таким, каких в Москве миллионы, но глаза… Глаза у него были старые, насквозь прокуренные и бесконечно, чудовищно уставшие. В них не было ни страха, ни надежды. В них была та самая пустота, которую Трепетов тщетно искал в себе.
— Я не курю, — ответил Платон Аполлинарьевич.
— Зря, — вздохнул незнакомец. — Табак — единственное, что еще заставляет человека делать что-то бессмысленное и вредное для здоровья по собственной воле. Вы-то чего на воду смотрите? Топиться собрались?
— Хуже, — признался Трепетов. — Я ищу свою душу. Я ее потерял. Утром проснулся, а ее нет. Теперь меня с работы гонят, потому что я перестал подписывать глупости.
Незнакомец хмыкнул, достал из кармана папиросу, но не закурил, а просто начал мять ее в пальцах.
— Душу, значит… — протянул он. — А вы уверены, что она была вашей? Вы, Платон Аполлинарьевич, кем служите?
— В Управлении по согласованию.
— А-а-а, — протянул незнакомец с каким-то даже уважением. — Храм бессмысленных бумаг. Слыхал. Так вот, любезный. Душу вам никто не крал. Вы ее сами сдали. В аренду. В долгосрочную.
— Как это? — опешил Трепетов.
— А вот так. Вы же каждый день с восьми до шести делали вещи, которые ваша человеческая природа делать отказывалась. Вы подписывали разорение артелей, вы гноили хорошие продукты на складах ради отчетности, вы орали на подчиненных просто потому, что у вас было плохое пищеварение. Чтобы выжить и не сойти с ума, вы вытряхнули из себя все живое — совесть, злость, жалость, норов — и заперли в сейф. А ключ, как водится, потеряли. Сегодня утром замок просто проржавел и отвалился. Сейф открылся, а внутри — шаром покати. Вы не потеряли душу, гражданин Трепетов. Вы впервые за двадцать лет остались с ней наедине. И она вам показалась чужой, потому что вы забыли, как она выглядит.
Платон Аполлинарьевич схватился за чугунный парапет. Холод металла отрезвлял.
— Но что же мне делать? — прошептал он. — Я не могу так жить. Я смотрю на бумагу про пуговицы и вижу, что это ложь. Меня уволят. Меня посадят за саботаж!
— Конечно, уволят, — спокойно кивнул незнакомец. — И, может быть, даже посадят. Но вы, главное, не торопитесь искать ее по подвалам. Душа — она как кот. Если ушла, значит, в доме стало невыносимо. Чтобы ее вернуть, нужно сделать дом пригодным для жилья.
— Какой дом? — не понял Трепетов.
— Ваш. Тот, что на Ленинградском проспекте. И тот, что внутри. Начните с малого. Пойдите завтра на службу. Возьмите бумагу. Любую. И напишите на ней не "Согласовано", а то, что думаете на самом деле. Даже если это будет слово "Чушь". Вас, конечно, вытолкают взашей. Но зато вы почувствуете, как эта самая чушь, пройдя через вашу руку, обретет вес. А вес — это и есть первая примета души.
Незнакомец бросил смятую папиросу в воду и, не прощаясь, растворился в толпе, текущей по набережной.
Платон Аполлинарьевич вернулся на Ленинградский проспект поздно вечером. Город гудел так же равнодушно, но теперь этот гул не казался ему бессмысленным. Он был просто фоном.
Дома Агриппина Саввишна встретила его рыданиями. Она уже собрала ему узелок в Кисловодск и написала жалобу в профком на порчу мужа неизвестными злоумышленниками.
— Сядь, — тихо сказал Трепетов.
Он прошел в столовую, сел за стол, придвинул к себе лист бумаги из министерского блокнота и вечное перо. Агриппина Саввишна замерла с полотенцем в руках. Она смотрела на мужа и видела, как в его серых, обычно пустых глазах появляется что-то тяжелое, темное, похожее на грозовую тучу. Это была не злость начальника. Это было глухое, упрямое раздражение частного человека. Его собственный, забытый характер возвращался, и входил он тяжело, как плохо подогнанный протез, натирая кожу до крови.
— Я никуда не еду, — сказал Платон Аполлинарьевич.
Он обмакнул перо в чернила. Черная капля сорвалась и расплылась на бумаге жирной кляксой. Трепетов посмотрел на нее, потом на жену, и вдруг уголки его губ дрогнули в совершенно незнакомой, кривой усмешке.
— И знаешь что, Агриппина? — произнес он, и в голосе его зазвучали прежние, стальные нотки, от которых у супруги всегда слабели колени, но теперь в них была добавлена какая-то новая, пугающая человечность. — Эта твоя овсянка на завтрак — это ведь тоже своего рода бессмысленная бумага. Я двадцать лет ее ем. Подписываю своим здоровьем. И хватит.
Он отложил перо, поднялся из-за стола и прошел в спальню. Он не знал, что будет завтра. Не знал, уволят его или поведут под конвоем. Он не знал, как жить с этой внезапно обретенной, неудобной и колючей душой, которая теперь занимала слишком много места в груди и мешала ровно дышать. Но впервые за много лет, ложась в холодную постель, Платон Аполлинарьевич Трепетов почувствовал не звенящую пустоту, а глухую, тяжелую усталость живого человека. И эта усталость была лучшим доказательством того, что он все еще существует. За окном гудел ночной Ленинградский проспект, неся в своих бетонных руслах тысячи таких же потерянных и внезапно найденных душ, но теперь этот шум не пугал Трепетова. Он был просто частью большого, запутанного, но наконец-то настоящего мира. А настоящий мир, как известно, не терпит пустоты, особенно если эта пустота пытается подписать план по латунным пуговицам.


Рецензии