Тайна подвала на Большой Ордынке
Бригадир Сидорчук, человек основательный, с лицом, напоминающим плохо пропеченный блин, и взглядом, привыкшим смотреть на мир исключительно сквозь призму кубатуры бетона, велел своим молодцам сносить ветхую перегородку в цокольном этаже. За ней, в самом темном углу, куда десятилетиями не заглядывала ни одна дворничиха, обнаружилась дверь. Не нынешняя, обитая рыжим дерматином, а старая, дубовая, с коваными петлями, вросшая в косяк так, что казалось, она составляет с ним единое целое.
— Ломай, — коротко бросил Сидорчук, поплевав на ладони.
Но лом не взял. Железо лишь жалобно звякнуло, отскочив от старого дерева, как от камня. Замка не было, скважина заросла вековой ржавчиной, но дверь стояла незыблемо. Пришлось звать сварщика, и только когда автоген пустил в петли ослепительную струю, дерево с протяжным, утробным вздохом подалось.
Из проема пахнуло не сыростью погреба, не плесенью и не затхлостью, а чем-то совершенно иным. Пахнуло сухим, канцелярским духом: чуть пригоревшей бумагой, фиолетовыми чернилами, пылью и тем особым запахом, который стоит в сберкассах по понедельникам.
Сидорчук шагнул первым, высоко задирая кирзовые сапоги. За дверью оказался не подвал. Это был зал. Огромный, с высоченным сводчатым потолком, который терялся во мраке, хотя снаружи, над Ордынкой, стоял ясный июльский день. Здесь же царил ровный, бестеневой, мертвенно-бледный свет, исходивший, казалось, от самих стен.
Посреди зала, выстроенные в идеальные, пугающе правильные ряды, стояли письменные столы. Десятки столов. Они были совершенно одинаковыми: казенные, обтянутые зеленым сукном, с массивными тумбами и бронзовыми ручками ящиков, натертыми до маслянистого блеска. На каждом столе стояла настольная лампа с зеленым абажуром, и хотя лампы не горели, от них исходило едва заметное, тревожное гудение.
Рабочие сгрудились у входа, боясь переступить порог.
— Это что ж, министерство тут было? — прошептал молодой подсобник, сглатывая вязкую слюну.
— Какое министерство, дурья твоя голова, — шикнул на него Сидорчук. — Дом-то жилой.
И бригадир был прав. Самое жуткое и непостижимое открылось, когда Сидорчук, перекрестившись украдкой, подошел к ближайшему столу. На сукне, в аккуратной рамке из потемневшего картона, стояла табличка. На ней каллиграфическим, но твердым почерком было выведено: "Кв. 14. Гражданин Мышляев Петр Игнатьевич".
Сидорчук икнул. Мышляев жил на третьем этаже. Тихий, неприметный бухгалтер из "Мосводоканала", который здоровался с соседями всегда одинаково — чуть наклонив голову набок.
Бригадир протянул дрожащую руку и взял со стола лист плотной, лощеной бумаги. Текст был напечатан на машинке, с характерными жирными "о" и "а".
"МЫШЛЯЕВУ П. И.", — гласил заголовок.
"В текущем, 1978 году, сего 14 июля, в 16 часов 20 минут по московскому времени, вы, гражданин Мышляев, выйдете из булочной на углу Пятницкой с батоном "Нарезной" в левой руке. Сделав ровно семь шагов к трамвайной остановке, вы споткнетесь о торчащий из брусчатки рельсовый стык. Правая брючина ваших единственных парадных серых брюк порвется по шву. В трамвае маршрута "А" вас обдаст густым запахом перегара от гражданина в кепке, что вызовет у вас приступ легкой тошноты. В 1982 году вы купите польский гарнитур "Малютка", выплатив за него в кассу рассрочки 412 рублей 50 копеек. В ночь на 3 сентября 1989 года ваша кошка Муся, трех лет от роду, срыгнет на только что вымытый паркет. Вы умрете 12 мая 2004 года, в среду, от ишемического инсульта, ровно через сорок три секунды после того, как закончите разгадывать в газете "Труд" сканворд. Смерть наступит на слове "архипелаг"".
Сидорчук выронил лист. Бумага спланировала на пол, кружась, как осенний лист. Он бросился к соседнему столу. "Кв. 8. Гражданка Шептунова Анна Савельевна".
На листе Анны Савельевны, школьной учительницы литературы, известной всему двору своим несгибаемым характером и химической завивкой, значилось, что в четверг она пересолит борщ, в следующем году получит выговор от завуча за чтение на уроке запрещенного журнала, а в 1995-м, будучи уже дряхлой старухой, впервые в жизни заплачет, глядя на рекламу импортного стирального порошка. Заканчивалось все датой: 11 ноября 2011 года, причина — сердечная недостаточность на фоне падения с табурета при попытке снять паутину с антресолей.
Бригадир заметался между рядами. Он хватал листы, читал фамилии, и холодный, липкий ужас, какого он не испытывал даже в штрафном батальоне подо Ржевом, начал подбираться к самому горлу. Вот стол Сидорова из пятнадцатой квартиры — там сухим казенным языком описывалось, как он найдет в песочнице золотой портсигар, как его заберут в милицию за присвоение чужого имущества, как жена уйдет к участковому, а портсигар окажется свинцовым. Вот стол студента из общежития — его будущая жизнь была расписана до защиты диссертации, до первого инфаркта и до одинокого стакана воды, который он так и не успеет выпить.
На каждом столе, под зеленым абажуром, лежала чья-то отмеренная, высушенная и подшитая в дело судьба. Там не было ни полета, ни тайны, ни чуда. Там была только канцелярия. Сухая, безжалостная, не терпящая отклонений.
— Мужики, — севшим голосом позвал Сидорчук. — Бросай все. Уходим.
— А столы? — глупо спросил подсобник. — Хорошие же столы, Сидорчук. В контору заберем, премию дадут.
— Я тебе дам премию! — взревел бригадир, хватая парня за воротник. — Это ж гробы это, а не столы! Это ж нас всех тут похоронили!
Рабочие, побросав инструменты, ринулись к выходу, толкаясь и наступая друг другу на ноги. Они вывалились на залитый солнцем двор, жадно хватая ртом раскаленный воздух. Дверь за ними с тяжелым стуком встала на место. Сварщик, белый как мел, дрожащими руками начал приваривать петли обратно, лишь бы не возвращаться в этот зал.
Но если живые покинули подвал, это не значило, что там никого не осталось.
В дальнем, самом темном углу зала, за последним рядом столов, стоял еще один. Он был чуть выше остальных, а сукно на нем было не зеленым, а аспидно-черным. Лампа над ним не гудела, а светила ровным, мертвенным, лунным светом.
За этим столом сидел человек.
На нем был потертый, лоснящийся на локтях сюртук табачного цвета, такие же панталоны и стоптанные сапоги, в голенищах которых, казалось, навеки поселилась дорожная пыль. Узкое, длинное лицо его с острым носом напоминало птичье, но глаза, маленькие и пронзительные, смотрели не по-птичьи — в них плескалась вековая, густая, как деготь, тоска. Одной рукой он медленно, с каким-то механическим наслаждением очинял гусиное перо перочинным ножичком, другой — перебирал стопку чистых бланков.
Это был он, Архивариус. Тот, кто сидел здесь, должно быть, со времен самого основания Ордынской слободы, меняя лишь гусиные перья на стальные, а стальные — на шариковые ручки, которые лежали в его ящике, но которыми он брезговал пользоваться.
Дверь сварили, но для Архивариуса стен не существовало. Он поднялся, оправил на себе сюртук, взял со стола чистый бланк и подошел к столу, на котором значилась фамилия подсобника — того самого молодого парня, что хотел утащить казенную мебель.
Архивариус обмакнул перо в невидимую чернильницу. Перо тихо скрипнуло.
— Так-с, — прошелестел он голосом, похожим на шелест старых газет. — Значит, премию захотел. Душа твоя, братец, суетлива. А суетливость в моем ведомстве не поощряется.
Он начал писать. Буквы ложились на бумагу ровно и быстро, хотя перо не касалось листа.
"Гражданину Тюрину В. С. В пятницу сего месяца, возжаждав дармовой мебели, вы надорвете спину, поднимая стол. Начальник ЖЭКа, человек черствый, откажется оплачивать больничный, назвав вас симулянтом. От обиды и водки вы ударите его табуретом по голове. Дело ваше будет тянуться долго, до самой амнистии, но к тому времени ваша невеста, кассирша Зина, уже выйдет замуж за водителя молоковоза. Выйдя на свободу с окончательно испорченной трудовой книжкой, вы сопьетесь, и в промозглом ноябре 1993 года замерзнете насмерть на скамейке в Нескучном саду, сжимая в кармане найденную кем-то пятерку, на которую так и не успеете купить четвертинку".
Архивариус посыпал лист песком, стряхнул его, полюбовался на дело рук своих и положил бумагу под зеленый абажур. Работа была сделана чисто.
Он вернулся к своему черному столу. Взял следующий бланк. Подошел к столу Сидорчука.
Бригадир в эту самую минуту, стоя у подъезда и вытирая лысину мятым платком, вдруг почувствовал, как невидимая, ледяная петля затягивается у него на шее. Он схватился за горло, выпучив глаза, и рухнул на горячий асфальт. В кармане его спецовки мелко задрожал, а затем затих мобильный телефон — диковинная игрушка, которую он привезет из заграничной командировки только через пять лет.
— Пишем, пишем, — бормотал Архивариус, выводя ровные строчки. — Все пишем. Никого не минуем. И академика вашего, что из тридцать второй квартиры, Нобелевскую премию получит, и в Стокгольм поедет, и в гостинице "Скандинавия" простудится, и кашлять будет ровно три дня, прежде чем отойдет. Все по порядку. Все в строку.
Он исписал еще десяток бланков. Руки его не знали усталости. За стеной, на Большой Ордынке, гудели машины, смеялись дети, спешили по своим маленьким, суетным делам москвичи, наивно полагая, что их завтрашний день принадлежит им. Они не знали, что их завтрашний день уже написан. Что он пахнет фиолетовыми чернилами и лежит под зеленым стеклом казенной лампы.
Архивариус закончил работу. Сложил исписанные листы в стопку. Затем он тяжело вздохнул, отчего по залу прошелся сквозняк, пахнущий сургучом и старой пылью. Он подошел к двери, ведущей из зала в еще более глубокие, непредставимые недра дома. Дверь эта была не из дуба, а из чего-то, напоминающего застывшую смолу.
Он приоткрыл ее. Оттуда пахнуло уже не канцелярией, а вечностью.
— Опять отчетность, — с невыразимой, глухой досадой прошептал Архивариус, обращаясь в темноту. — Каждый день отчетность. Когда ж вы, души, писать-то перестанете? Когда ж вы жить-то начнете, чтобы мне, грешному, бланков не хватало?
Темнота за дверью не ответила. Она лишь терпеливо ждала.
Архивариус запахнул свой сюртук табачного цвета, взял стопку свежих, еще теплых от невидимых чернил судеб и шагнул во мрак. Дверь за ним закрылась беззвучно.
А в подвале, в зале с десятками столов, снова повисла густая, плотная тишина. Лишь гудели под потолком лампы с зелеными абажурами, ожидая, когда на Большой Ордынке закончится нынешний день и начнется следующий, уже давно расписанный по минутам, утвержденный и подшитый в бесконечное, пыльное дело.
Сварщик наверху, закончив работу, спустил держак в колодец. Искры с шипением гасли в воде. Он вытер пот со лба и вдруг с пронзительной, необъяснимой ясностью понял: никакого Мышляева с третьего этажа больше нет. И Сидорчука нет. И самого его, сварщика, тоже, по большому счету, нет. Есть только фамилия на картонной табличке, зеленое сукно и ровные строчки, которые кто-то невидимый продолжает выводить гусиным пером в самом сердце старой, темной и бездонной Москвы.
Свидетельство о публикации №226111601475