Бал безумных художников на Остоженке

В Москве, в том самом 1967 году, когда проспект Калинина уже щеголял своим бетонным, стерильным величием, а дух авангарда ютился по подвалам, в старом доходном доме на Остоженке пахло мышами, керосином и застарелой масляной краской. Дом этот, чудом не снесенный ради широких проспектов, стоял как больной зуб в ровном строю новостроек. Именно здесь, в квартире с высоченными лепными потолками, с которых от сырости давно осыпалась позолота, художник Аркадий Штольц, человек с вечно испачканными в кобальте пальцами, затеял бал.
Бал этот не значился ни в одном календаре. Вход сюда был открыт лишь тем, чьи холсты вызывали у кураторов Союза художников нервный тик, а у сотрудников госбезопасности — желание завести папочку потолще. Здесь собрались призраки запрещенного искусства. В углу, вцепившись в стакан с дешевым портвейном, сидел Ефим Птах, писавший только вывернутые наизнанку, анатомически невозможные трамваи. У рояля, на котором давно не хватало половины клавиш, сутулился старик Гнедич, чьи пейзажи изображали не деревья, а их души, плачущие смолой. Воздух в комнате был густым, сизым от папиросного дыма, и казалось, что если проткнуть его кистью, оттуда брызнет не кровь, а сажа.
Гости бродили среди расставленных вдоль стен картин. С полотен на них смотрели люди без зрачков, но с глазами, полными московской тоски; коты, ведущие протоколы допросов; и сам Кремль, сложенный из гниющих рыбьих туш. Это было торжество удушья, пир во время чумы соцреализма.
И когда часы в дубовом футляре прохрипели половину второго, в дверях возник незнакомец.
Он не был похож на художника. На нем сидел безупречный, сшитый на заказ костюм из английской шерсти, а в руках он держал не папку с эскизами, а тяжелый кожаный саквояж. Лицо его было бледным, почти восковым, лишенным какой-либо растительности, а глаза — два темных, неподвижных омута, в которых не отражался свет свечей. Он не представился. Он просто кивнул Штольцу, и хозяин, сам не понимая почему, словно марионетка, дернул плечом, пропуская его в зал.
Незнакомец прошел в центр комнаты, поставил саквояж на пол и обвел гостей своим тяжелым, всасывающим взглядом.
— Вы прячете свои лица в подворотнях, — произнес он голосом, похожим на шелест старой бумаги. — Вы боитесь холста, потому что холст лжет. Он лишь копирует. Но ночь при свечах имеет иную химию. Воск съедает реальность, а сажа от фитиля — это истинный уголь мироздания. Я могу писать то, что станет правдой.
Художники, привыкшие к пьяному бреду, лишь усмехнулись. Птах хрипло предложил ему портвейн, но незнакомец лишь достал из саквояжа небольшой, потемневший от времени мольберт и три свечи. Он зажег их одну от другой, и тени в комнате вдруг обрели вес, превратившись в плотные, шевелящиеся комки мрака.
— Кто желает? — спросил он, раскрывая этюдник. Внутри лежали не краски. Там покоились склянки с густой, почти черной жидкостью, похожей на венозную кровь, и кисти с рукоятями из пожелтевшей человеческой кости.
Вызвалась Лиля, единственная скульпторша в их компании, женщина с резкими чертами лица, которая лепила бюсты вождей, намеренно делая им шеи из тонкого, ломкого стекла.
— Пиши, — бросила она, скидывая с плеч шаль. — Только не льсти.
Незнакомец усадил ее в кресло. Он не смотрел на ее лицо. Он смотрел на пламя свечей, на то, как оно дрожит в ее расширенных зрачках. Он обмакнул костяную кисть в черную жижу и коснулся холста.
Это не было похоже на живопись. Кисть не оставляла мазков. Она словно вытягивала из Лили саму суть. С каждым прикосновением к холсту женщина в кресле бледнела, становясь прозрачной, как промасленная калька. Она пыталась встать, но воск, капнувший со свечи на подлокотник, вдруг вспыхнул не желтым, а синим пламенем и намертво пришпилил ее руку к дереву.
К утру, когда сквозь пыльные портьеры на Остоженке пробился серый, безжизненный свет, бал закончился. Гости расходились пошатываясь, с тяжелыми головами. Штольц, закрывая за последним из них дверь, с ужасом оглянулся на мастерскую.
Картины изменились.
Пейзажи Гнедича плакали теперь настоящей, густой смолой, которая медленно стекала на паркет, прожигая в дубе черные дыры. Трамваи Ефима Птаха на его холсте пришли в движение: ржавые, вывернутые наизнанку вагоны скрежетали несуществующими колесами, пытаясь уехать прямо в стену. Но страшнее всего было то, что случилось с портретами.
Штольц подошел к креслу, где вчера сидела Лиля. На холсте она была изображена безупречно. Но это была не краска. Изображение было объемным, живым. Кожа Лили на портрете имела температуру человеческого тела, а в уголке нарисованного рта запеклась настоящая, темная капля крови. Но самой Лили в квартире не было. Ее берет лежал на полу, ее сумка стояла у вешалки, а на подлокотнике кресла, где она сидела, намертво застыл синий воск, повторяющий форму человеческой руки. Сама же скульпторша испарилась, оставив после себя лишь слабый запах озона и жженых волос.
Штольц бросился к другим полотнам. Портрет поэта Вячика, писавшего верлибры о пустоте, зиял на холсте черной дырой. Краска вокруг этой дыры потрескалась, обнажив старую штукатурку. Сам поэт исчез. На его незастеленной кровати лежала лишь стопка его стихов, и каждое слово в них было зачеркнуто одной жирной, вертикальной линией, словно кто-то вычеркнул его из бытия.
А в центре комнаты, на мольберте незнакомца, стоял новый портрет. Штольц написал его сам, во сне, ведомый чужой рукой. Это был портрет хозяина квартиры. Но на холсте Аркадий Штольц был изображен в виде огромного, рыхлого насекомого. Его человеческое лицо было натянуто на хитиновый панцирь, а вместо кистей в руках он держал собственные вырванные вены, которыми пытался дописать чей-то глаз. И этот нарисованный панцирь медленно, с тошнотворным хрустом, начал покрываться настоящей, влажной испариной.
Художник попятился. Он вспомнил слова незнакомца. "Оживлять всё, что нарисовано ночью при свечах". Но это не было оживлением. Это было замещение. Незнакомец не дарил холстам жизнь. Он выменивал ее. Он забирал живую, трепещущую, грешную плоть художника и оставлял взамен лишь плоскую, но вечную химию пигмента.
Дверной звонок издал резкий, переливчатый треск. Штольц, едва не вскрикнув, бросился в прихожую. На пороге стоял вчерашний гость. Он сменил английский костюм на точно такой же, но серого цвета. В руках он по-прежнему держал саквояж.
— Вы забыли оплатить проезд, Аркадий, — сказал он, и Штольц похолодел: незнакомец назвал его по имени, хотя хозяин не представлялся. — Трамваи Ефима уже проложили рельсы сквозь вашу кухню. Они очень торопятся. Металл не любит ждать.
— Что ты сделал с ними? — прохрипел Штольц, чувствуя, как его собственный голос становится хриплым, словно горло забилось песком. — Где Лиля? Где Вячик?
— Они там, где и должны быть, — незнакомец шагнул в квартиру, и от его ботинок на паркете остались следы не подошв, а выжженных клейм. — Они стали честными. Вячик теперь — чистая пустота на бумаге, идеальная форма для стиха. Лиля — идеальная плотность воска. А вы, Аркадий, всегда были лишь неудачным наброском. Вы слишком много думали о том, как выглядите со стороны. Пришло время узнать, как вы выглядите на самом деле.
Он прошел мимо оцепеневшего Штольца в гостиную. Подошел к своему мольберту и взглянул на портрет насекомого. Нарисованный панцирь уже блестел от слизи, а тонкие, выписанные с анатомической точностью лапки скребли по краю рамы, пытаясь выбраться наружу.
— Видите? — незнакомец улыбнулся, и эта улыбка расколола его бледное лицо надвое, как старая фарфоровая кукла. — Ночь при свечах не прощает тщеславия. Она берет то, что человек любит больше всего. Вы любите свой страх? Свой талант? Свою жалкую, трясущуюся жизнь? Отдайте их мне.
Штольц бросился к окну, пытаясь сорвать шпингалеты, чтобы выпрыгнуть на мокрую брусчатку Остоженки, но рама не поддавалась. Дерево словно срослось с кирпичной кладкой. Тогда он обернулся к портрету. Нарисованное насекомое уже наполовину покинуло холст. Задняя часть его тела все еще оставалась в двухмерном мире красок, но передняя — влажная, многоглазая, отвратительная — уже ступила на паркет. Она пахла пылью, формалином и старым холстом.
— Ночью, Аркадий, — донесся сзади спокойный голос незнакомца. — Только ночью. И только при живом огне. Акварель не подойдет, она слишком водянистая, в ней нет правды. Только масло. И только кровь. Я добавлю вас в свою коллекцию. Там, в саквояже, уже не хватает одного оттенка для идеального московского безумия. Оттенка паники.
Нарисованное существо издало тихий, скрежещущий звук. Одна из его костяных лапок потянулась к лицу Штольца. Художник закричал, но крик застрял в горле, превратившись в густой, масляный хрип. Он почувствовал, как его собственная кожа на щеках натягивается, становится упругой и гладкой, как свежий грунтованный холст. Зеркало в тяжелой раме, висевшее над роялем, пошло рябью.
Штольц взглянул в него и не увидел своего отражения. На него смотрела плоская, безупречно написанная маска. Его собственные глаза на портрете были уже не человеческими — это были фасеточные, многогранные глаза жука, в которых отражались десятки свечей, и в каждом огоньке плясала чья-то украденная душа.
Незнакомец открыл саквояж. Он достал оттуда чистый, сияющий белизной холст и поставил его на освободившийся мольберт. Затем он макнул костяную кисть в склянку. Жидкость в ней была теперь не черной. Она отливала темным, густым пурпуром — цветом запекшейся крови и старой московской власти.
— Пишите, — велел гость, указывая кистью на дрожащего, превращающегося в картину художника. — Пишите утро. Пишите, как на Остоженке светает. Только не забудьте прописать тени. Тени — это то, что остается от людей, когда их забирает холст.
За окном действительно начинало светать. Серый московский рассвет полз по крышам, заглядывая в окна старой квартиры. Но внутри, при дрожащем пламени трех свечей, ночь продолжалась. Незнакомец работал быстро, и с каждым мазком Штольц чувствовал, как его ноги прирастают к паркету, как спина становится плоской, а легкие перестают нуждаться в воздухе. Последним, что ощутил художник, был запах льняного масла и абсолютный, звенящий покой небытия.
Когда следующим вечером в квартиру, взломав дверь, ворвались люди в одинаковых серых пальто, привлеченные запахом гари и официальным доносом от соседки, они нашли лишь пустоту.
В центре комнаты стоял мольберт. На нем был законченный портрет: старый доходный дом на Остоженке. Окна дома горели теплым, живым светом, и в каждом окне виднелись лица — искаженные, прекрасные в своем безумии лица художников. Они смотрели на улицу, прижимая к невидимому стеклу свои бледные ладони. А посреди мостовой, прямо перед домом, стоял трамвай. Обычный, красный московский трамвай, но написанный так, что казалось, будто он сейчас сойдет с холста и раздавит любого, кто посмеет подойти.
Самого же Аркадия Штольца, а также Лили, Вячика и еще пятерых гостей не было. На паркете, в тех местах, где они стояли в последний раз, темнели выжженные контуры человеческих фигур, заполненные застывшим синим воском.
А на кухонном столе, среди опрокинутых стаканов из-под портвейна, лежал один-единственный предмет, которого здесь раньше не было. Маленький, потертый кожаный саквояж. Он был приоткрыт. Внутри, на бархатной подкладке, лежала одна-единственная, абсолютно чистая кисть из пожелтевшей кости. И рядом с ней — свежая склянка, до краев наполненная густой, темно-пурпурной краской, которая, несмотря на духоту квартиры, исходила тонким, едва уловимым холодом. Незнакомец ушел, чтобы подготовить зал для следующего приема. В Москве всегда было слишком много художников, чьи картины отчаянно просились наружу из рам, чтобы забрать с собой своих создателей. И на Остоженке, в старом доме, для них всегда горел свет. Три свечи. Ночь за ночью. Портреты требовали новых лиц, а сажа от фитиля — это истинный уголь мироздания, которым так удобно подводить черту под чужой биографией.
Один из людей в серых пальто, самый молодой, наклонился, чтобы рассмотреть странный трамвай на картине. Ему показалось, что нарисованный вагоновожатый в будке моргнул. Парень отшатнулся, перекрестился украдкой и поспешил к выходу, бормоча в рацию, что квартира пуста, а дело пахнет обычным помешательством творческой интеллигенции. Но когда он закрывал за собой тяжелую дубовую дверь, ему послышалось, как из глубины квартиры донесся тихий, шелестящий смех и звук открываемого саквояжа. Дверь захлопнулась с таким звуком, словно поставила финальную точку в конце еще не написанного, но уже обреченного романа. На лестничной клетке пахло свежей типографской краской и пылью веков. Серые пальто спустились во двор, растворяясь в липком московском тумане, а в квартире на Остоженке новый натурщик уже покорно садился в кресло, не замечая, как тени от трех свечей начинают медленно отделяться от стен, обретая плоть, вес и голодную, масляную пустоту внутри. Бал продолжался, просто теперь он перешел в ту фазу, где зрители становятся экспонатами, а занавес никогда не падает.


Рецензии