Человек, который забыл Москву

В тот сырой, пахнущий мокрым асфальтом и озоновой гарью оттепели вечер, когда площадь Маяковского, словно гигантская сковорода, шипела под колесами троллейбусов, в дежурную часть 108-го отделения милиции вошел человек. Был он одет в длинное, до пят, черное пальто, сшитое, казалось, из самого густого, непроницаемого мрака, а на голове его сидела шляпа с такими широкими полями, что под ними могла бы укрыться от дождя целая уличная скамья. Лицо его было бледно, как у покойника, пролежавшего в леднике лишних три дня, и совершенно лишено той московской суетливой желтизны, что проступает на лицах горожан от вечной беготни и трамвайной тесноты.
Старшина за стеклом, жевавший бутерброд с любительской колбасой, даже поперхнулся. Гражданин не выглядел ни пьяным, ни побитым, ни тем более сумасшедшим. Сумасшедшие врываются с криком, брызгая слюной и требуя немедля арестовать марсиан. Этот же вошел тихо, снял шляпу, обнажив прилизанные, но совершенно сухие волосы, и поклонился в пояс, да так низко, что старшине на мгновение почудилось, будто под столом мелькнули не ботинки, а сафьяновые сапоги.
— Что изволите, гражданин? — буркнул старшина, вытирая колбасные крошки со служебного фолианта.
— Заблудился, — тихо, но с такой внутренней, чугунной уверенностью произнес незнакомец, что у старшины по спине пробежал холодок. — Пришел заявить о пропаже.
— Вещичку обронили? Или бумажник? — лениво протянул милиционер, прищуривая глаз, в котором уже отражался бутерброд.
— Москву, — ответил человек в черном. — Я потерял Москву.
Старшина отложил бутерброд. Дело принимало тот самый, особый оборот, который в протоколах именуется "материалом для психиатра", а в народе — "белочкой".
— Как же это вы ее потеряли, позвольте полюбопытствовать? Была в кармане, да выпала, пока за колбасой в "Елисеевский" стояли?
— Она здесь, — незнакомец обвел рукой пространство за окном, где в неоновом мареве плыл памятник поэту. — Камни на месте. И люди. Но это не она. Я помню каждую улицу. Помню каждый переулок, каждый завиток лепнины на доме купца Елисеева, каждую выбоину на булыжнике Столешникова. Я могу с закрытыми глазами пройти от Лубянки до Сретенки, считая шаги. Но то, что я вижу сейчас… это морок. Город-призрак, наросший на моих костях.
Он подошел ближе к стеклу, и старшина невольно отпрянул. Глаза посетителя были не воспаленными, нет. Они были пустыми, как у старой фарфоровой куклы, и в них отражался не дежурный кабинет с плакатом "Будь бдителен!", а что-то совсем иное, темное и гулкое.
— Взгляните, — прошептал он, тыча длинным пальцем в окно. — Вон там, где сейчас торчит эта серая, плоская, как блин, коробка с надписью "Кафе", должен стоять доходный дом мадам Шпаковской. В бельэтаже у нее всегда горит лампа под зеленым абажуром, а в окне напротив, на третьем этаже, девица играет на клавикордах Шопена. Я слышу эту музыку, гражданин начальник, слышу ее ушами памяти, но ваши трамваи ее заглушают. А там, за углом, где вы понаставили эти стеклянные будки с газировкой, пролегал Кривоколенный переулок. Он и впрямь был кривой, как вопрос на исповеди, и в его подворотне вечно пахло кислыми щами и паленой шерстью. Там жил часовщик, который чинил время. Буквально чинил. Если у кого жизнь не задалась, тот шел к нему, платил гривенник, и часовщик подкручивал пружину судьбы.
Старшина сглотнул. От посетителя пахло не потом и не перегаром. От него пахло старой бумагой, свечным воском и сыростью глубоких, нетронутых подземелий.
— Вы, часом, не актер? — выдавил милиционер. — Из "Современника"? У них там через дорогу премьера, вот и зашли в образ.
— Я не актер, — покачал головой человек. — Я смотритель. Я приехал сюда по казенной надобности. Из Москвы.
— Так вы уже в Москве! — радостно воскликнул старшина, чувствуя, как дело наконец-то обретает почву под ногами. — Вот она, родимая, вокруг! Садитесь, протокол писать будем.
— Нет, — отрезал посетитель, и в его голосе лязгнул металл. — Это не Москва. Моя Москва — тихая. В ней нет этого чудовищного, лязгающего гула, от которого лопаются перепонки. В ней нет этих циклопических зданий, что давят грудь, словно каменная плита. В моей Москве купола церквей не сбиты, а вызолочены так, что больно глазам. В моей Москве по Тверской не ездят эти железные гробы на колесах, изрыгающие синий дым, а цокают копыта, и извозчики кричат: "Пади!". В моей Москве в Охотном Ряду пахнет свежей рыбой и солеными огурцами, а не вашими казенными котлетами.
Он полез во внутренний карман своего похоронного пальто. Старшина инстинктивно положил руку на кобуру. Но посетитель извлек не наган. Он достал плотный, пожелтевший конверт, запечатанный сургучом, на котором болталась печать, похожая на дворянский герб.
— Вот, — он протянул конверт через барьер. — Мой подорожный лист. С прописью. Извольте взглянуть.
Старшина, сам не зная зачем, взял конверт. Бумага была толстой, лощеной, такой нынче и не делают. Сургуч был настоящим, красным, а не из той розовой замазки, которой мажут посылки на почте. Он взломал печать дрожащим пальцем. Внутри лежал плотный лист с водяными знаками в виде двуглавого орла. Текст, выведенный витиеватой вязью, гласил: "Предъявитель сего, титулярный советник Евсей Прохорович Тьминов, командируется Его Императорским Величеством в Первопрестольную для освидетельствования фундамента Сухаревой башни на предмет продления оной до самых облаков. Сроку дано — до скончания века".
— Титулярный советник? — пискнул старшина. — Какого еще века?
— Нынешнего, — спокойно ответил Тьминов. — Я ехал долго. Очень долго. Дороги нынче скверные, хоть и зовутся асфальтированными. Я прибыл в Москву. Но Москва, которую я знал, исчезла. Ее украли. Выкрали прямо из-под носа, пока я любовался на звезды над Мытищами. Оставили лишь декорацию. Фанерный фасад.
В этот миг дверь дежурки распахнулась, впуская участкового лейтенанта, от которого за версту несло морозом и табаком "Казбек". Лейтенант стряхнул снег с папахи и хотел было рявкнуть положенное, но осекся, узрев картину: бледный, как полотно, старшина держит в руках бумагу с царским орлом, а перед ним стоит барин из уездного театра.
— Что тут у вас? Масонский заговор? — хмыкнул лейтенант, но, взглянув в глаза титулярному советнику, тоже замолчал. Было в этих глазах нечто такое, от чего вся советская власть, вся площадь Маяковского с ее гранитными трибунами и памятником, указывающим в светлое будущее, показалась лейтенанту дурным сном, который вот-вот развеется.
— Вот, товарищ лейтенант, — залепетал старшина. — Гражданин Москву потерял. Говорит, его Москва — другая. С царем.
— С каким еще царем? — нахмурился лейтенант, но руку с папахи все же снял. — У нас тут Никита Сергеевич кукурузу в Заполярье сажает, какой царь?
— У вас — сажает, — кивнул Тьминов. — А в моей Москве государь-император намедни изволил открывать новую линию конки.
Лейтенант взял бумагу, повертел ее, понюхал. Бумага пахла ладаном и временем. Сургуч крошился в пальцах, как настоящий.
— Документы еще есть? Паспорт? Профсоюзный билет?
— Паспорт у меня заграничный, — вздохнул советник. — На выезд из времени. Но я его, признаться, обронил на станции "Проспект Мира". Там, где у вас ныне вход в преисподнюю под землю, стоял чудесный трактир "У Петровича". Я зашел погреться, поставил паспорт на стойку рядом с штофом, обернулся на стук — а вместо трактира дыра в земле, и из нее прет горячий ветер. Паспорт, видать, сквозняком и затянуло.
Лейтенант тяжело опустился на стул. Он был участковым уже двенадцать лет, видел и карманников, и домушников, и даже одного фальшивомонетчика, который печатал червонцы на простыне. Но титулярного советника из прошлого он видел впервые.
— Допустим, — медленно проговорил лейтенант, и слово это прозвучало в дежурке, как удар колокола. — Допустим, гражданин Тьминов, вы и впрямь оттуда. Из той, тихой Москвы. Но на дворе, смею вам заметить, тысяча девятьсот шестьдесят первый год. Площадь Маяковского. Скоро полетим в космос. Каким ветром вас занесло?
— Вихрем, — ответил советник. — Вихрем всеобщего нетерпения. Вы так спешите построить новый мир, что растоптали старый, не заметив, что старый-то и был настоящим. Вы возвели бетонные соты для людей, как для пчел, и удивляетесь, почему они жужжат и жалятся. Вы засыпали реки, срубили сады и назвали это прогрессом. Но прогресс без памяти — это просто быстрое падение в яму. Я приехал, чтобы осмотреть фундамент. Фундамент вашей новой жизни. И я вижу, что он стоит на костях моей Москвы. Оттого и дрожит земля. Оттого и башни у вас падают, не достроившись.
Он вдруг шагнул к лейтенанту и посмотрел ему прямо в глаза. Взгляд этот был тяжелее свинца.
— Скажите мне, господин офицер, только честно, без ваших казенных бумажек. Когда вы идете по улице Горького, разве не слышите вы иногда, как из-под асфальта пробивается звон колокольчика? Разве не видите вы боковым зрением, как в витрине магазина "Мясо-Рыба" на секунду отражается не манекен в кримпленовом платье, а бородатый извозчик, везущий мороженого осетра? Разве не пахнет порой на Сретенке, у самой Сухаревской площади, гарью от самовара, хотя самоваров тут не топили лет сорок?
Лейтенант хотел ответить, что нет, не пахнет, что это все поповские бредни и идеологическая диверсия. Он хотел вызвать наряд, чтобы упаковали этого господина в белую рубаху с очень длинными рукавами. Но вместо этого он вдруг почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Он вспомнил, как в детстве, в деревне под Калугой, он стоял на пепелище старой барской усадьбы. Дома не было, остались лишь черные головешки, но он явственно чувствовал запах антоновских яблок из сада, которого больше не существовало.
— Пахнет, — хрипло выдавил лейтенант и сам испугался своего голоса.
— Вот, — кивнул Тьминов. — Значит, не все еще потеряно. Значит, Москва просто спряталась. Ушла в катакомбы. Она не может исчезнуть совсем, ибо пока стоит хоть один человек, помнящий кривизну Кривоколенного переулка, Москва жива.
В дежурку заглянул сержант, доложить, что на Маяковке хулиган разбил витрину. Увидев начальство, застывшее над бумагой с орлами, он попятился и исчез.
— Что же мне с вами делать, Евсей Прохорович? — спросил лейтенант, и в голосе его не было уже ни строгости, ни протокола. — У нас тут не дом призрения для путешественников во времени. У нас социалистический правопорядок.
— А вы отпустите меня, — просто сказал советник. — Я сам найду. Моя Москва оставила для таких, как я, лазейки. Они в арках, которые никуда не ведут. В подворотнях, где сквозняк дует против ветра. В тенях от сталинских высоток — если встать в полдень точно под шпилем, тень падает не на асфальт, а на ту, старую, булыжную мостовую. Я буду ходить. Я буду искать Сухареву башню. Она не снесена, гражданин начальник. Она просто стала невидимой для тех, кто смотрит на мир через призму пятилеток. Она ушла в четвертое измерение. И я, как специалист по фундаментам, обязан ее найти.
Он надел свою шляпу, снова скрыв пол-лица в тени.
— А если не найдете? — спросил старшина, почему-то перейдя на "вы".
— Тогда я построю новую, — улыбнулся Тьминов, и улыбка эта была страшнее его бледности. — Под землей. Там, где текут ваши канализационные реки, я пущу реки молочные. В бетонных трубах мы сложим печи и будем печь калачи. Мы назовем ее Под-Москва. И когда-нибудь, когда ваши циклопы устанут строить ввысь и все рухнет, люди спустятся к нам. И мы дадим им приют.
Он поклонился, на этот раз коротко, по-военному, и направился к выходу. Лейтенант и старшина молча смотрели, как его черное пальто растворяется в мокрой московской ночи.
Дверь закрылась. Снова загудел троллейбус, завыла сирена скорой помощи. Лейтенант тяжело вздохнул, взял ручку.
— Ну что, — сказал он, глядя на пустое место, где сидел гость. — Пиши, Палыч. Опись вещдоков.
— Каких вещдоков? — не понял старшина.
— Бумагу эту пиши. С орлом. И конверт. И сургуч. Как вещественное доказательство неустановленного происхождения.
— А гражданина?
— А гражданина не было, — отрезал лейтенант, и глаза его на секунду блеснули тем самым безумием, которое он так презирал в других. — Понял? Заходил гражданин, спросил, как пройти в библиотеку имени Ленина, и ушел. А то нас с тобой, Палыч, самих в библиотеку надолго поселят. Червонцами на простыне уже никого не удивишь, а тут — титулярный советник!
Старшина мелко закивал. Он взял ручку, макнул перо в чернильницу и вывел на чистом листе: "Материал. От гражданина заявления не поступало".
Но прежде чем закрыть папку, он не удержался. Выглянул в окно, в черную, сырую пустоту площади. Там, под косыми струями дождя, одиноко чернел силуэт памятника. И старшине на одно короткое, жуткое мгновение показалось, что поэт на постаменте снял свою каменную кепку и низко, в пояс, поклонился пустому месту, где только что стоял человек в черном пальто.
А Евсей Прохорович Тьминов тем временем вышел на Садовое кольцо. Он не пошел к метро, где его паспорт наверняка уже переваривали турникеты. Он пошел в сторону Самотеки, туда, где гудел, не переставая, огромный, многоглазый поток машин. Он шел прямо на него, и люди шарахались от этого безумца, идущего под колеса. Но Тьминов не сошел с ума. Он просто знал физику пространства лучше любого академика. Он знал, что если разогнаться до скорости отчаяния и шагнуть под колеса тяжелого грузовика "ЗИЛ" ровно в тот момент, когда его тень пересечется с тенью растущего на обочине тополя, то удар многотонной махины сработает не как гильотина, а как точнейший хронометр.
Раздался скрежет тормозов, чей-то бабий визг и глухой, мягкий удар. Водитель "ЗИЛа", бледный как смерть, выскочил из кабины. Прямо под колеса, на мокрый, жирный асфальт, упал человек в черном.
Водитель подбежал к нему, готовясь увидеть размозженную голову. Но под колесами никого не было. Лишь черная шляпа с широкими полями медленно кружилась в луже, наполняясь водой. А на асфальте, там, где должен был лежать труп, не было ни крови, ни костей. Лишь лежал плотный, пожелтевший лист бумаги с водяными знаками, на котором витиеватой вязью было выведено: "Предъявитель сего, титулярный советник Евсей Прохорович Тьминов..."
Шофер поднял бумагу, повертел в руках, испуганно оглянулся по сторонам. Вокруг ревели моторы, мигали светофоры, спешили по своим делам советские люди. Пахло бензином и весной.
— Тьфу ты, напасть, — пробормотал шофер, перекрестился украдкой и, воровато оглядевшись, бросил царский подорожный лист в урну, полную окурков и бумажных стаканчиков из-под мороженого.
Ветер подхватил бумагу, но не унес. Она зацепилась за край урны, и на мокром сургуче, которым был запечатан конверт, проступила, словно проявляясь, новая надпись, сделанная тем же витиеватым почерком: "Фундамент осмотрен. Продлевать до облаков".
А высоко над площадью Маяковского, там, где советские инженеры только вчера закончили сваривать арматуру для нового, невиданного доселе небоскреба, на мгновение сгустились тучи. И в просвете между ними, на долю секунды, все прохожие могли бы увидеть — если бы только посмели поднять голову — изящный, уходящий в самое поднебесье шпиль Сухаревой башни, отлитый из чистого, нестерпимо яркого золота. Но никто не поднял головы. Все спешили домой, к своим телевизорам, где вот-вот должны были сообщить об очередном успехе в освоении целинных земель. И видение исчезло, оставив после себя лишь легкий запах ладана, тут же смытый холодным московским дождем.(Примечание: данный текст является художественным вымыслом, все персонажи и события выдуманы автором).


Рецензии