Призрачный трамвай на Чапаевском
Но в семьдесят четвертом году, когда страна с оптимизмом смотрела в очередную пятилетку, а по телевизору пели о БАМе, в Чапаевском переулке завелась чертовщина.
Началось все, как водится в таких местах, с сущей ерунды. Дворник Тихоныч, человек старой закалки, мывший асфальт по ночам, дабы не смущать прохожих видом грязи, первым услышал его. Около половины первого, когда луна, бледная и плоская, как старая пятикопеечная монета, зависла точно над водосточной трубой дома номер восемь, из-за поворота донесся звук. Это не был лязг современного чешского "Татры", который днем бодро бегал по соседней улице. Звук был глубокий, утробный, похожий на вздох огромного кита, застрявшего в канализационном люке. Скрежет металла о металл, долгий, вибрирующий, от которого у Тихоныча заныли все золотые коронки разом.
Из мрака выкатился он. Трамвай. Не нынешний, обтекаемый и самонадеянный, а старый, дореволюционный какой-то, с выпуклыми, как лбы мыслителей, боками, выкрашенный в цвет застарелой ржавчины. Деревянная дуга его со скрипом царапала невидимые провода, которых над переулком отродясь не висело. Номер маршрута был залеплен осенней грязью так густо, что казался черной дырой.
Двери с пневматическим шипением, от которого в радиусе десяти метров осыпалась вся листва с редких тополей, разъехались. И на мостовую ступил вагоновожатый.
Был он высок, тощ и одет в форменную тужурку такого глубокого, иссиня-черного сукна, какого в советских универмагах отродясь не водилось. Лицо его было бледно до синевы, а глаза, лишенные всякого блеска, смотрели не на Тихоныча, а куда-то сквозь него, в самую утробу земли.
— Милости просим, — произнес вагоновожатый, и голос его не отразился от стен, а словно впитался в кирпичную кладку. — Конечная у нас нескоро. Проезд ныне за счет заведения.
Тихоныч, перекрестившись метлой, попятился. Но любопытство, эта самая скверная и самая русская из всех человеческих черт, уже пустило в нем свои корни.
На следующую ночь у запотевшего окна дома номер двенадцать стояла Клавдия Семеновна, старший экономист из "Мосгорсправки". Днем она сводила дебет с кредитом так, что трещали счеты, а ночью ее мучила тоска по несбывшемуся. Услышав знакомый уже утробный стон, она накинула на бигуди пуховый платок и выскочила на улицу.
Трамвай стоял, ожидая. Внутри горел тусклый, медовый свет, какой бывает в купе поезда дальнего следования. На потертых дерматиновых диванах уже сидели двое: сам Тихоныч, сжимающий метлу, и участковый милиционер Пахомыч, который вышел проверить, почему во вверенном ему переулке пахнет озоном и креозотом.
— Садись, Клавдия, — проскрипел Пахомыч, и голос его был на удивление спокоен. — Билет не спрашивают.
Клавдия Семеновна, поправив на груди орден "Знак Почета", который она надевала только на ноябрьские демонстрации, шагнула в салон. Двери сомкнулись с чавкающим звуком. Трамвай дернулся, но не вперед, а как-то вбок, словно проваливаясь сквозь фундамент дома.
Маршрута этого не было ни на одной схеме Мосгортранса. За окном не мелькали знакомые московские улицы. Там, за двойным стеклом, текла совершенно иная, невозможная жизнь.
Сначала они ехали по набережной, где вместо гранитных парапетов стояли чугунные решетки с вензелями, а по реке плыли не буксиры, а черные гондолы с факелами. Клавдия видела, как по тротуару идет дама в шляпе с живым фазаном, и птица, поворачивая голову, подмигивает ей, Клавдии, желтым птичьим глазом.
— Это что ж за район? — прошептал Пахомыч, инстинктивно нашаривая на поясе кобуру, которой там, конечно, не было. — Вроде на Басманную смахивает, а дома-то все каменные, с атлантами…
Вагоновожатый, стоя к ним спиной, не ответил. Трамвай нырнул в тоннель, выложенный не кафелем, а малахитом. Свет стал густым, зеленым. И вот тут началось главное.
Воспоминания чужой жизни начали просачиваться в салон. Они не падали с потолка и не звучали из динамика. Они просто возникали в головах пассажиров, становясь плотнее московского тумана.
Тихоныч вдруг ощутил во рту вкус, которого никогда не знал — вкус перепела, фаршированного трюфелями, и терпкость бургундского вина. Он увидел свои руки, но это были не заскорузлые руки дворника, а холеные, с перстнем на мизинце, руки, держащие колоду карт. Он помнил, как прошлой ночью проиграл в штосс фамильное имение под Калугой, и как холодно, с какой-то светлой грустью, смотрела на него жена, прежде чем плеснуть ему в лицо шампанским. Тихоныч схватился за голову, но метла в его руках уже ощущалась как дорогая трость с серебряным набалдашником.
Клавдия Семеновна почувствовала, как спина ее распрямляется, а тяжелый орден исчезает. Она вдруг поняла, что знает три иностранных языка, причем один из них — давно мертвый. Она помнила бал в Зимнем дворце, помнила холодный шелк платья и горячее дыхание цесаревича у своей шеи. Она помнила панику семнадцатого года, хруст ломаемого паркета под сапогами матросов и то, как она, зажав в кулаке брошь с изумрудом, прыгала в ледяную воду Мойки. Она помнила запах плесени в парижской мансарде и вкус картофельных очисток, которые она варила в 1942 году, будучи уже совсем другой женщиной, с другим именем и другой, давно истлевшей судьбой. Слезы, настоящие, горячие, покатились по ее щекам, смывая сурьму с ресниц.
Участковый Пахомыч, человек государственный и к мистике не склонный, сопротивлялся дольше всех. Он пытался составить протокол. "Гражданин вагоновожатый, на каком основании…" — начал он, но осекся. В его голове загрохотала конница. Он увидел себя в пыльном мундире с золотыми эполетами, увидел саблю, тяжелую, как грех, и почувствовал, как пуля, выпущенная из леса, входит ему аккурат под левую лопатку. Он помнил вкус пороха и медный привкус крови во рту. Он помнил, как умирал в степи, глядя на чужое, равнодушное небо, и последней его мыслью было не "За веру, царя и отечество", а досадливое "Эх, сапоги новые так и не сносил".
Трамвай шел сквозь эпохи. За окном мелькали то заснеженные шлагбаумы, то сталинские высотки, увитые диким виноградом, то какие-то немыслимые стеклянные арки будущего, от которых пахло озоном. Но пассажиры этого уже почти не замечали. Они тонули.
Вагоновожатый вел свою машину сквозь пространство, которого нет. Он собирал их тоску, их нерастраченную нежность, их сожженные дневники и невыплаканные слезы. Чапаевский переулок был лишь отдушиной, вентиляционной шахтой, через которую подземная река чужих жизней выходила на поверхность.
— Конечная, — объявил вагоновожатый, когда за окном снова замелькали мокрые от дождя стены родного переулка.
Двери открылись.
Первым вывалился Тихоныч. Он упал на колени прямо в лужу, обхватил свою метлу и зарыдал в нее, как в подушку. Он помнил звон бокалов и крах всей своей дворянской жизни, но руки его по-прежнему сжимали деревянное древко, а на пальце тускло блестела дешевая латунная печатка, купленная в сельпо.
Следом, пошатываясь, вышла Клавдия Семеновна. Она посмотрела на свои руки, на застиранный халат, выглядывающий из-под пальто, и издала звук, похожий на треск ломающегося стекла. Она помнила шелест кринолина и лед Невы, но на плечах ее был тот же самый пуховый платок, а в кармане — ключи от однокомнатной квартиры в панельном доме.
Последним вышел Пахомыч. Он долго стоял, держась за грудь, где под болоньевой курткой и милицейской формой ничего не болело, но фантомная боль от казачьей шашки сводила его с ума. Он посмотрел на свой служебный мотоцикл "Урал", стоявший у подъезда, и долго не мог сообразить, как эта железная коробка может заменить живого коня.
Утром Чапаевский переулок гудел, как растревоженный улей. Тихоныч не вышел мести тротуар. Он сидел в своей каморке под лестницей, пил дешевую водку из горла и пытался на оберточной бумаге нарисовать герб своего рода, которого у него никогда не было. Рисунок получался до обидного точным.
Клавдия Семеновна не вышла на работу. Она сидела у окна, смотрела на очередь за молоком и пыталась вспомнить ноты вальса, который танцевала на том балу. Пальцы ее сами собой выводили в воздухе фигуры мазурки. Соседка, зашедшая за солью, нашла на столе у экономистки странный набросок: план двухэтажного особняка с зимним садом.
Участковый Пахомыч явился в отделение с опозданием на три часа. Когда дежурный спросил его, где он шлялся, Пахомыч долго молчал, а потом хрипло ответил: "В степи под Каховкой". Его хотели было отправить к врачу, но, заглянув в глаза милиционера, отступили. В них стояла такая густая, вековая тоска, какая бывает только у лошадей, которых ведут на живодерню.
Трамвай стал появляться каждую ночь. И каждую ночь в него садились новые пассажиры. Бухгалтерша, увидевшая себя наложницей в гареме персидского шаха. Мальчишка-газетчик, на одну поездку ставший юным поручиком, гибнущим в окопах Первой мировой. Старушка-блокадница, которой на одну ночь вернули ее дореволюционную юность, балы и первого жениха, утонувшего на рыбалке за десять лет до ее рождения.
Москва спала, строила коммунизм и смотрела фигурное катание. А в Чапаевском переулке ржавый призрак каждую полночь открывал свои двери.
В одну из таких ночей, когда первый снег лег на город так густо, что поглотил все звуки, вагоновожатый, завершив маршрут, остановил машину у дома номер восемь. Он сошел на мостовую, впервые за все эти месяцы сойдя со своей подножки. Он подошел к занесенной снегом скамейке, стряхнул с нее белый покров и сел.
Он сидел долго. Снег оседал на его черной тужурке, но не таял. Из окон домов доносился храп, бормотание телевизоров и детский плач. Вагоновожатый запрокинул свое бескровное лицо к луне.
Он не был чертом или выходцем с того света. Он был чем-то куда более старым и печальным. Он был памятью самого города, его подвалами, его катакомбами, его снами. Москва, этот огромный, вечно жрущий и вечно извергающий людей механизм, не могла вместить в себя все жизни, что в ней оборвались. Боль, несбывшаяся любовь, внезапная смерть на дуэли вместо тихой старости — этот избыток души требовал выхода. И город, в своей чугунной рациональности, пробил себе этот выход в тихом, никому не нужном Чапаевском переулке.
Вагоновожатый поднялся. Снег с его плеч осыпался вниз, не оставив и следа сырости на сукне. Он подошел к трамваю, который в свете фонаря казался уже не ржавым, а покрытым засохшей кровью.
— До завтра, — сказал он в пустоту салона.
И трамвай, тяжело вздохнув, начал растворяться. Сначала исчезли колеса, потом — выпуклые бока, затем тусклый медовый свет внутри. Последней истаяла в морозном воздухе дуга, и лишь на секунду в пустоте переулка мелькнул номер маршрута. То был не номер улицы или района. То был год. 1881.
Утром Тихоныч вышел с метлой. Он посмотрел на свежевыпавший снег, глубокий, чистый, не тронутый ни единым следом, и горько усмехнулся. Дворницкая тоска вернулась к нему, но теперь она была приправлена вкусом трюфелей. Он знал, что сегодня ночью снова пойдет к остановке. Не из любопытства. Теперь он шел туда за своей настоящей жизнью, которая по чудовищной ошибке небесной канцелярии досталась кому-то другому. И вагоновожатый, этот равнодушный Харон в суконной тужурке, великодушно позволял ему брать ее напрокат до самого утра.
А в исполкоме уже чесали затылки, получая странные сводки: участковый Пахомыч подал рапорт об отставке, мотивируя это тем, что шашка ему снится чаще, чем табельное оружие, а старший экономист Евсеева (Клавдия Семеновна фамилию сменила еще утром, сама того не заметив) требует выделить ей валюту на покупку антикварного клавесина. Москва семидесятых годов продолжала свой бег, не замечая, что в одном из ее переулков время давно дало течь, и сквозь бетонные плиты советской яви проступает черная, топкая вода забытого прошлого. И пока город спал, призрачный трамвай продолжал собирать свою жатву чужих судеб, чтобы к рассвету выплюнуть пассажиров обратно в их тесные квартиры, навсегда отравив их разум вкусом невозможного.
Свидетельство о публикации №226111601487