Великий обманщик с Трёх вокзалов
Звали его Прохор Анемподистович, хотя сам он представлялся исключительно как "Секретарь по особым поручениям при Главном Архитектурном Миражном Управлении". И должность сия, выведенная им химическим карандашом на картонке, болтавшейся на шее, производила на приезжего человека действие неотразимое.
Шнырял Прохор Анемподистович промеж трех вокзалов — Ярославского, Ленинградского и Казанского — с проворством таракана, застрявшего в бороде у извозчика. Выцеплял он из толпы самую растерянную публику: колхозников, приехавших за правдой в Верховный Совет, демобилизованных солдатиков с фанерными чемоданами, провинциальных барышень, алчущих поступить в театральный. Подходил он к ним бочком, дышал в ухо луком и дешевым табаком, и шептал, округляя глаза за стеклами:
— Позвольте полюбопытствовать, вы, верно, в Мавзолей? Очередь там, милейший, на трое суток, да и дух от товарища Сталина ныне такой стоит, что непривычного человека в обморок кидает. А в Большой театр билеты только по блату, через министра культуры. Но ежели у вас душа тонкая, городская, и желаете вы Москвы настоящей, не казенной, то имею я для вас три контрамарочки. На объекты повышенной духовной проходимости.
И доставал Прохор из недр своего горбатого пальто не фантики, не фальшивые ассигнации, а самые настоящие картонные билеты. Плотные, с золотым тиснением, пахнущие почему-то ладаном и мокрой псиной. На них чернильным пером были выведены названия, от которых у иного москвича уши бы в трубочку свернулись.
Продавал он, например, билет на "Смотровую башню имени Вечной Разлуки", что якобы стоит в Нескучном саду. Или на "Галерею Отраженных Совестей" в подвалах Елисеевского магазина. Особой популярностью пользовался "Фонтан Забвения Прошлых Жен" у Сухаревой башни, которую, как известно всякому грамотному человеку, взорвали еще при царе Горохе, но Прохор божился, что башня стоит, просто ее простым глазом не видать.
Брал он за это безобразие по три рубля старыми — деньги для пятьдесятового года немалые. Обманутые граждане поначалу лезли на него с кулаками, хватали за тощее горло, свистели в два пальца, призывая милицию. Но Прохор Анемподистович лишь мелко крестил воздух, кланялся в пояс, и так жалобно просил не губить его карьеру перед квартальной проверкой из Наркомпроса, что кулаки сами разжимались. Да и билеты в руках жгли ладонь какой-то странной, почти осязаемой надеждой.
И вот тут-то и начиналась та самая чертовщина, от которой у всякого порядочного обывателя волосы вставали дыбом, как у кота на крыше.
Брал, скажем, мужичок из-под Рязани билет на "Башню Вечной Разлуки". Шел по указанному на обороте маршруту — мимо пивного ларька, через трамвайные пути, в сырой бурьян. И вдруг воздух перед ним густел, трамваи исчезали, и видел он перед собой мраморную ротонду, уходящую шпилями прямо в низкое московское небо. Заходил он внутрь, а там — ни души. Только посредине стоит конторка, а за ней сидит его первая, давно брошенная в деревне жена, Марфа, и смотрит на него теми самыми глазами, от которых он пятнадцать лет назад сбежал в город. И не мертва она, и не жива, а смотрит так, что вся его нынешняя городская, сытая жизнь с новой супругой и детишками кажется мелким, сальным пятном на скатерти. Стоит мужичок, пошевелиться не может, пока не услышит за спиной вежливое покашливание. Обернется — а там уже другой человек стоит, и глаза у него пустые.
Или вот девица из Вологды, мечтавшая стать великой актрисой. Купила она билет в "Галерею Отраженных Совестей". Спустилась по указанной лестнице в подвал магазина, толкнула облупленную дверь, а там — зрительный зал. Полный. Сидят в партере все ее покойные родственники: дед-сапожник, бабка, умершая от водянки, и отец, сгинувший на финской. И все смотрят на сцену. А на сцене — она сама, только на тридцать лет старше, седая, в рубище, и читает она со слезой монолог Катерины из "Грозы". Читает так, что сам Станиславский бы в ладоши бил, но в зале — мертвая тишина. И понимает девица, что это она читает не для славы, а оправдывается перед мертвыми за то, что хлеб в войну прятала. Выбегает она из подвала на свет божий, а на груди у нее — картонный билет, и на нем вместо тиснения проступила сажа.
Поползли по Москве слухи. Сначала шепотом, на кухнях, под чайник со свистком. Потом громче — в очередях за мукой. Говорили, что на площади трех вокзалов завелся Бес Печали. Что он не деньги берет, а душу в залог оставляет на время экскурсии. Участковый милиционер Пантелеймонов, человек простой, фронтовик, с двумя медалями "За отвагу", решил эту лавочку прикрыть. Выследил он Прохора у касс Ленинградского вокзала, взял за локоток и повел в отделение.
Идет Пантелеймонов, радуется: сейчас он этого прощелыгу в кутузку, протокол составит, по этапу пустит за мошенничество в особо крупных. А Прохор идет смирно, только бормочет: "Вы, товарищ старший сержант, напрасно меня тащите. Вы ведь билета моего не покупали, а значит, своего Главного Страха еще не видели. А он, страх-то, за вами с сорок третьего года по пятам ходит, в левом сапоге хлюпает".
Привел его в отделение. Запер в "обезьяннике". Сидит Прохор на лавочке, ноги поджал, а Пантелеймонову вдруг не по себе стало. Снял он сапог, чтобы портянку перемотать, а из сапога — вода. Черная, ржавая, болотная. И запах от нее — пороховой, кислый. И видит милиционер, что сидит он не в отделении, а в лодке посреди Днепра, весна, лед идет, и переправа под огнем. И тянет он из ледяной воды за шиворот такого же тощего, как Прохор, мальчишку-новобранца, а у мальчишки полголовы нет, и смотрит он на Пантелеймонова с немым укором: зачем тянул, мучил? Очнулся участковый — сидит он в кабинете, сапог в руке, а в "обезьяннике" пусто. Только на полу лужа воды натекла и пахнет гнилью.
С тех пор милиция Прохора Анемподистовича не трогала. Боялись. Да и граждане, получив свою порцию ужаса, в суд не бежали. Наоборот. Стали к нему очереди выстраиваться.
Потому что Москва пятидесятых годов была городом великой стройки, великих надежд и великого, чугунного страха. Люди жили в бараках и коммуналках, спали вповалку, ели по карточкам, и каждый второй видел по ночам стук в дверь. Души их скукожились, покрылись коростой выживания. И Прохор со своими билетами стал для них единственным доктором.
Шло время. Прохор Анемподистович сменил мышиное пальто на добротную бостоновую тройку, горб его исчез, а в очках вместо простого стекла появилось дымчатое. Он перестал шнырять по площади. Теперь у него был собственный кабинет на задах Казанского вокзала, с табличкой "Бюро экзистенциальной навигации. Прием по записи". Запись была на полгода вперед.
Он больше не продавал билеты на "Башни" и "Фонтаны". Теперь география его миражей стала тоньше. Продавал он "Проходную комнату в коммунальной квартире, где вас не узнают соседи". Продавал "Трамвайный билет до станции, где вы приняли главное неверное решение своей жизни". Продавал "Смотровую площадку на крыше вашего собственного дома, где вы увидите себя в гробу, и гроб этот будет вам впору".
И самое удивительное: места, указанные на его билетах, начали материализоваться. Геодезисты из Моспроекта, обходя местность для прокладки новой ветки метро, натыкались в глухом овраге в Сокольниках на мраморную ротонду, которой не было ни на одной карте. Спускались в подвалы старого доходного дома на Солянке — а там анфилада залов с зеркалами, в которых вместо лиц клубится серый туман. Начальство чесало в затылках, приписывало это оптическим аберрациям и испарениям от торфяников, но ротонды стояли.
Прохора Анемподистовича стали приглашать на закрытые совещания в Моссовет. Сам товарищ первый секретарь, человек, не боявшийся ни бога, ни империалистов, вызывал его в особняк на Тверской.
— Ты что ж это, Прохор, — говорил секретарь, дымя трубкой, — столицу в мистику превращаешь? Туристов распугиваешь? План по приему интуристов горит!
— Что вы, батюшка, — отвечал Прохор, и глаза его за дымчатыми стеклами маслянисто поблескивали. — Я ваш план перевыполняю. Ко мне теперь шведская делегация записалась. И французская. Им-то ваших высоток и метро даром не нать. Им подавай экзистенциальный надрыв. А его, кроме как у меня, в мире нигде не купишь. Я, можно сказать, лицо советского сервиса нового типа. Лицом к душе человека.
И ведь не поспоришь. Иностранцы действительно валом валили. Платили валютой. Ехали на Комсомольскую площадь, покупали у Прохора синие бумажки с золотым обрезом, исчезали в подворотнях и возвращались через сутки бледные, трезвые, раздавшие все свои вещи нищим. Говорили, что такого психоанализа за такие деньги не найдешь ни в Вене, ни в Цюрихе.
Уважение к Прохору росло. О нем писали фельетоны в "Крокодиле", но как-то вяло, без огонька, потому что фельетонисты, написав статью, сами бежали к Прохору за билетом на "Кабинет, где тебя не заставят править передовицу". Ему хотели дать Сталинскую премию в области архитектуры за преобразование городского ландшафта, но он отказался, сославшись на то, что его постройки не имеют фундамента и могут оскорбить чувства академиков.
Стал Прохор Анемподистович самым разыскиваемым и самым почитаемым человеком столицы. Разыскиваемым — потому что ОБХСС все еще мечтал найти его подпольную типографию, где печатаются билеты на несуществующей бумаге с несуществующими гербовыми знаками. А почитаемым — потому что он стал совестью Москвы.
В городе, где все врали друг другу, начальству и самим себе, Прохор торговал единственной правдой. Правдой о том, что внутри каждого человека сидит чудовище, или, что еще страшнее — пустота. Он не пугал, нет. Он, как опытный золотарь, прочищал засорившиеся души.
Однажды к нему пришел сам Пантелеймонов, тот самый участковый. Постаревший, седой, с пустым рукавом, заправленным в карман кителя.
— Продай билет, Прохор Анемподистович, — сказал он, выкладывая на стол не три рубля, а орден Ленина. — Сил нет. Ночами пью, а оно не пьянеет. Хочу увидеть.
— Что ж тебе показать, Пантелеймон? — вздохнул Прохор, принимая орден и небрежно бросая его в ящик стола, где уже лежали депутатские значки, сберкнижки на предъявителя и обручальные кольца. — Ты и так все видел. Войну видел, смерть видел.
— Покажи мне, — прошептал милиционер, — покажи мне тот день, когда я мог не идти в ту атаку. Когда я мог рапорт написать. И жил бы сейчас с руками, с Марусей моей на даче, и внуков бы нянчил. Покажи мне мою трусость, Прохор. Я ее больше всякого геройства боюсь.
Прохор долго смотрел на него, потом достал из стола новый бланк. Вывел каллиграфическим почерком: "Перрон № 4. Станция "Если Бы Да Кабы". Отправление в ноль часов по московскому времени с путей, которых нет".
Взял Пантелеймонов билет, кивнул и ушел. Больше его в Москве никто не видел. Говорят, видели его в Калуге, где он работал ночным сторожем в краеведческом музее, улыбался тихой, блаженной улыбкой и всем посетителям бесплатно раздавал старые, никому не нужные ржавые подковы. Был он совершенно счастлив.
А Прохор Анемподистович живет и поныне. Говорят, ему уже перевалило за сто лет, а он не стареет. Тоска человеческая — она ведь калорийная, питательная. Комсомольская площадь давно перестроилась, фонтаны там бьют, машины шумят, а он все так же сидит в своей каморке за Казанским вокзалом. Пальто его снова обросло благородным мхом, горб стал еще выше, а в очереди к нему теперь сидят министры, народные артисты, академики и валютные спекулянты.
Иной раз выйдет он на площадь, посмотрит на суету, вынет из кармана горсть тех самых картонных билетов, пустит их по ветру. Летят они, кувыркаются над крышами трех вокзалов, и там, где упадет такой билет на асфальт, на миг проступает из московского марева то ли купол несуществующей церкви, то ли окно комнаты, в которой вас любят просто так, задаром, то ли силуэт человека, которым вы так и не решились стать. Люди смотрят, крестятся, кто-то плачет, кто-то смеется, а потом моргнут — и нет ничего. Только лужа от поливальной машины да запах сырой земли.
И идет Москва дальше, строить коммунизм, летать в космос и стоять в очередях, счастливая тем, что где-то там, за гулом электричек, сидит ее единственный честный человек, ее великий обманщик, который берет за свои услуги всего лишь три рубля и одну маленькую, никому не видимую душу. Ибо что есть душа для москвича в час пик, как не самый дешевый и самый обременительный багаж? А Прохор, он человек хозяйственный, он и этот багаж в дело пустит. Построит из него еще одну башню. Для тех, кому не хватило билета.
Свидетельство о публикации №226111601488