Призрак из катакомб под Таганкой
Склад этот, бывший купеческий лабаз, стоял на самом изломе улицы, вжимаясь облупленным боком в склон холма. Полы в нем были знатные, дубовые, в ладонь толщиной, положенные еще при государе Александре Освободителе. И вот по ночам, когда Игнат Прохорович оставался один, из-под этих самых полов начинало доноситься мерное, сухое щелканье. Словно кто-то невидимый, сидя в самой преисподней, перебирал в костлявых пальцах медные пятаки.
Тук. Тук-тук. Тук.
Сначала смотритель грешил на крыс. Но крысы не пересчитывают монеты с такой бухгалтерской дотошностью, замирая на каждом десятке. Потом он решил, что это шалит паровое отопление, но трубы в складе были срезаны еще в войну.
— Ишь, разменялся, — бормотал Игнат Прохорович в темноту, кутаясь в латаный тулуп. — Считай-считай. Все равно твои, не мои.
Щелканье, казалось, отвечало ему, становясь чуть насмешливее.
Однажды, в канун ноябрьских праздников, когда кладовщик полез в дальний угол за сгнившей рогожей, одна из дубовых плах под его сапогом глухо ухнула вниз. Игнат Прохорович отпрянул, перекрестился на портрет товарища Хрущева, висевший над конторкой, и посветил внутрь фонариком "Летучая мышь". Внизу, в пахнущей вековой пылью и грибной сыростью пустоте, блеснуло кованое железо.
На следующий день, отпросившись у начальства по причине "острого люэса в животе", Игнат Прохорович раздобыл у дворника тяжеленную пожарную лестницу, спустил ее в пролом и полез во тьму.
Подвал оказался не подвалом, а началом катакомб. Кирпичные своды, выложенные еще до Наполеона, уходили в стороны тремя рукавами. А прямо перед лестницей, преграждая путь, стоял он. Не дверь, а именно он — огромный, в три человеческих роста, железный шкаф, похожий на банковский сейф. Замочной скважины в нем не было, зато сбоку торчала массивная бронзовая ручка, похожая на ухо.
Игнат Прохорович, набравшись духу, потянул за ухо. Внутри механизма что-то щелкнуло, заскрежетало, и шкаф, от которого пахнуло холодом склепа, медленно отъехал в сторону, открывая анфиладу. Десятки, если не сотни одинаковых дубовых дверей, уходили в бесконечный, тускло освещенный одинокой лампочкой коридор.
Смотритель шагнул внутрь. Воздух здесь был плотным, его можно было резать ножом. Пахло ладаном, нафталином, мокрой псиной и почему-то антоновскими яблоками.
Первая дверь. Игнат Прохорович, сам не понимая зачем, приложил к ней ухо. За дверью плакал грудной младенец. Плакал так надрывно, так знакомо, что у смотрителя, никогда не имевшего детей, защемило под ложечкой. Он толкнул дверь.
Комната была залита мягким желтым светом. Пологая люлька, сбитая из некрашеного дерева, качалась сама по себе. В ней, суча ножками, заходился в крике младенец — точная копия самого Игната Прохоровича, каким он был запечатлен на выцветшем дагерротипе в семейном сундуке, о котором он и думать забыл. Ребенок на секунду открыл глаза — они были мутными, старческими, подернутыми катарактой — и снова зашелся в плаче. Игнат захлопнул дверь, и плач отрезало, словно его и не было.
Вторая дверь. За ней шумел прибой, кричали чайки и пахло гнилыми водорослями. Смотритель приоткрыл створку на ладонь. Там, в полосатом шезлонге, сидел он сам, Игнат Прохорович, но в чесучовом костюме и соломенной шляпе. Ноги его в парусиновых туфлях покоились на деревянной колодке, а в руке он лениво вертел тросточку. Перед ним простиралось море, которого Игнат отродясь не видел, но которое узнал мгновенно, потому что именно о таком синем, ленивом море он мечтал в детстве, читая потрепанного Жюля Верна. Морской Игнат обернулся, подмигнул смотрителю и выпустил изо рта идеальный сизый дымный бублик.
Третья дверь. Оттуда несло гарью, жженым сахаром и страхом. За ней была кухня московской коммуналки. На табурете, вцепившись узловатыми пальцами в клеенку, сидел Игнат Прохорович. Год был, судя по радиоточке, тридцать седьмой. На столе лежала смятая бумажка — ордер на арест. Двойник смотрел на нее пустыми глазами, а по его виску медленно сползала капля пота, похожая на слезу.
Игнат Прохорович пятился по коридору, чувствуя, как леденеет спина. За каждой дверью, обитой то черным дерматином, то рыжим войлоком, то ситцем в цветочек, жила его непрожитая жизнь.
Вот он — красный комиссар с наганом на боку, пьющий морковный чай в штабе. Вот он — тихий счетовод в пенсне, умирающий от чахотки в Ялте. Вот он — удачливый подпольный цеховик, пересчитывающий в ванной пухлые пачки червонцев. Везде был он, Игнат, но с чужими судьбами, наросшими на его лицо, как мох на старый пень.
В самом конце коридора, там, куда не доставал свет лампочки, была еще одна дверь. Она отличалась от прочих. Она была сделана из почерневшего серебра и не имела ручки.
Игнат подошел к ней. Из-под щели внизу тянуло могильным сквозняком. И оттуда же, из-под двери, доносилось то самое сухое щелканье. Тук. Тук-тук.
Смотритель опустился на колени, прижался щелью к щели и заглянул внутрь.
Там не было комнаты. Там была бесконечная, уходящая во все стороны равнина, вымощенная желтым кирпичом. И по этой равнине, согнувшись в три погибели, брел он сам. Только был этот Игнат прозрачным, сотканным из сизого дыма и лунного света. В руках он держал бездонный кошель. Он доставал из него монету, долго, с любовью протирал ее о полу тулупа, подносил к пустым глазницам, словно пытаясь прочесть год чеканки, и со звоном клал на мостовую. Тук. Делал шаг. Доставал следующую. Тук-тук.
— Это что ж за казна такая? — прошептал живой Игнат Прохорович.
Дымный двойник внизу замер. Медленно, с хрустом в несуществующих суставах, он повернул голову. У него не было лица, только два темных провала, в которых ворочалась такая вековая, такая спокойная тоска, что у смотрителя заломило зубы.
— Это, мил человек, не казна, — прошелестел призрак, и голос его был точь-в-точь как тот, что щелкал монетами под полом склада. — Это сдача.
— Какая еще сдача? — выдохнул Игнат.
— С того света, — пояснил призрак. — Ты ж, Игнатушка, помер. Еще в сорок втором, когда на тебя во время бомбежки тот самый дубовый стеллаж рухнул. Помнишь, как тебя балкой придавило, а ты все думал: "Только бы не больно"? Вот и не больно. Совсем.
Игнат Прохорович отшатнулся от серебряной двери. Прижался спиной к соседней, за которой его двойник-цеховик пересчитывал червонцы.
— Брешешь, нечистый! — просипел смотритель. — Вон же я, живой! Утром на склад ходил! Начальству про люэс врал! Чай пил!
— Чай ты пил уже в долг, — равнодушно прошелестел призрак-счетовод. — Склад этот — он вроде чистилища. Хорошее место подобрали, тихое. А подземелье это — архив. Души-то, они, голубчик, инертные. Им после смерти страшно в пустоту шагать. Вот они и застревают в своих "если бы". Если бы не женился. Если бы в Крым уехал. Если бы партбилет не сжег. Каждая дверь — это чья-то душа, которая согласилась вечно играть в чужой, непрожитой пьесе, лишь бы не смотреть в настоящий финал. А я тут за кассира. Собираю их время. По копеечке.
— А за моей дверью что? — севшим голосом спросил Игнат.
— А за твоей, — призрак внизу снова звякнул монетой, — за твоей, голубчик, пустота. Настоящая. Ты ж человек был скучный, правильный. Никаких тебе "если бы". Всю жизнь на одном складе. Ни моря, ни революции, ни младенцев. Одна только тоска. Вот душа твоя и не знает, в какую дверь ей приткнуться. Мается.
Игната Прохоровича затрясло. Он вдруг с ужасающей ясностью понял, что и тулуп на нем — не тулуп, а лишь воспоминание о тулупе. И фонарик в руке не светит, а только делает вид.
— Выпусти, — взмолился он. — Я тебе… я тебе все монеты, что на складе в пыли нашел, отдам! Полный мешок!
Призрак-счетовод тихо, беззвучно засмеялся. Смех его был похож на шелест старых газет.
— Оставь себе, Игнатушка. На том свете сдачи не бывает.
Он снова наклонился, достал из бездонного кошеля очередную монету. Тусклый медный свет отразился в пустых глазницах.
Тук.
Игнат Прохорович закричал. Он развернулся и бросился бежать по коридору, топча свои же призрачные отражения, дергая ручки дверей. За ними мелькали все те же чужие жизни, но теперь они казались ему не соблазном, а пыткой. Он бежал к спасительной лестнице, к пролому в дубовом полу, к своему старому складу, к портрету товарища Хрущева.
Он вывалился из-под пола, как пробка из бутылки. Вцепился ледяными пальцами в края пролома, подтянулся и рухнул на доски. Наверху было утро. В окно склада било яркое, совершенно равнодушное ноябрьское солнце. Орали грузчики, лязгали железом.
Игнат сел, прислонившись к ящику. Сердце колотилось где-то в горле. Он был жив. Жив! Он чувствовал занозу в ладони, чувствовал запах махорки от тулупа.
— Игнат Прохорович, ты чего это в пыли валяешься? Аль прихворнул? — окликнул его бригадир грузчиков.
Смотритель поднял голову, хотел ответить, но изо рта его вырвался только сухой, клекочущий хрип. Он попытался встать, но ноги не слушались. Тогда он посмотрел на свои руки.
Руки были прозрачными. Сквозь них отчетливо виднелись шляпки ржавых гвоздей, которыми был прибит ящик.
Игнат Прохорович медленно, очень медленно перевел взгляд на портрет товарища Хрущева. Картон пожелтел, углы загнулись. А потом смотритель услышал его.
Тук. Тук-тук.
Звук шел не снизу. Он шел изнутри. Из его собственной, пустой грудной клетки.
Он посмотрел на свои ладони еще раз. Сжал их в кулаки. И вдруг с ужасом понял, что держит что-то твердое, круглое и холодное. Он разжал пальцы.
На ладони лежал потертый медный пятак тысяча восемьсот девяносто восьмого года.
Игнат Прохорович встал. Ноги больше не дрожали. Он подошел к конторке, тяжело опустился на табурет. Сунул руку в карман тулупа. Там лежал еще один пятак. И еще. Он сунул руку в другой карман — и там. Он вывернул все карманы, ощупал подкладку. Монеты сыпались на пол со стеклянным звоном. Они были везде. Он был набит ими, как рождественский гусь яблоками.
Тук. Тук-тук.
Счетовод под полом продолжал свою работу. Теперь он пересчитывал не чужое время. Он пересчитывал самого Игната.
Смотритель посидел еще немного, глядя на солнечный луч, в котором плясала пыль. Затем тяжело поднялся, взял метлу и совок. Нужно было навести порядок. Работа есть работа, даже если ты уже не числишься в ведомости живых. Он смел монеты в кучку. Получилась аккуратная, поблескивающая горка.
Тук.
Игнат вздохнул, взял одну монету из кучки, протер ее о полу тулупа, поднес к глазам.
Тук-тук.
Он встал, подошел к пролому в полу, из которого тянуло сыростью катакомб, и разжал пальцы. Пятак полетел вниз, ударился о дубовую плаху и исчез во тьме.
Где-то там, в бесконечном коридоре, мягко, без скрипа, отворилась еще одна дубовая дверь. Из нее пахнуло старой клеенкой, страхом и затхлым воздухом тридцать седьмого года. И чей-то очень знакомый, обреченный голос тихо сказал:
— Входи. Я тебя заждался.
Игнат Прохорович перекрестился левой рукой, взял метлу и пошел разгонять пыль между ящиками с радиолампами. До конца смены оставалось еще четыре часа, а пересчет самого себя — дело кропотливое, требующее тишины и бухгалтерской дотошности.
Свидетельство о публикации №226111601493