Подземные жильцы старого Замоскворечья
Рабочие, люди простые, привыкшие иметь дело с арматурой и раствором, а не с метафизикой, начали с подвала. Нужно было заменить гнилые трубы, и потому в сырой полумрак полетели отбойные молотки. И вот, когда чугунный зуб вгрызся в старую кладку, стена не выдержала. Она не рухнула с грохотом, а как-то стыдливо, по-старушечьи осела, открывая темный, пахнущий грибом и ладаном провал.
Бригадир, человек основательный, по фамилии Тютюкин, посветил туда трофейным фонариком. Луч выхватил из мрака не просто пустоту, а самую настоящую мостовую. Булыжную. С колеей. По обе стороны тянулись дома, но дома эти были слепы — без окон, без дверей, словно их вдавили в землю по самую крышу.
— Эт-то что ж за безобразие? — крякнул Тютюкин, перекрестился почему-то на всякий случай и полез в пролом.
За ним, кряхтя и матерясь на советскую власть, которая вечно подкидывает сюрпризы, полезли остальные. Внутри оказалось сухо. Слишком сухо для подземелья. Воздух стоял плотный, спертый, но чистый, как в старом сундуке на антресолях. И тишина. Такая густая, что было слышно, как у молодого подсобника в кармане тикают часы.
Улица была как улица. Только фонари на ней горели сами собой — тусклым, зеленоватым, болотным огнем, не требуя ни электричества, ни смены ламп. И двери в домах имелись. Тяжелые, дубовые, с медными кольцами вместо звонков.
Тютюкин, будучи лицом должностным, подошел к ближайшей двери и шарахнул по ней кулаком. Звук вышел глухой, ватный, будто били по мешку с овечьей шерстью.
Дверь отворилась без скрипа.
На пороге стоял человек. Был он высок, сутул, одет в долгополое пальто, фасон которого вымер вместе с городовыми, а на голове имел котелок. Лицо его было бледно той особой, бескровной бледностью, какая бывает у рыб, вытащенных из глубокого омута.
— Вам кого, милостивый государь? — спросил человек, и голос его прозвучал так, словно говорил он не ртом, а пересыпал в кармане сухую фасоль.
— Мы из ЖЭКа номер четыре! — гаркнул Тютюкин, чувствуя, как по спине ползет холодок, не имеющий ничего общего с сыростью. — Капитальный ремонт у вас! Стояки менять будем! Вы кто такие будете?
Человек в котелке помолчал, внимательно оглядел бригадира, его ватник, перепачканный цементом, и вдруг тонко, вежливо улыбнулся.
— Мы — жильцы. Квартира нумер двенадцать. А вы, верно, новый управдом? Прежний, господин Перхушкин, третьего дня в отставку вышли по причине грудной жабы.
— Какой Перхушкин?! — взревел Тютюкин, чувствуя, как почва уходит из-под ног в самом буквальном смысле. — Какой управдом?! Я — Тютюкин! Иван Петрович! Советская власть!
— Власть — дело хорошее, государственное, — покладисто согласился человек. — Только квартплату вносить извольте вовремя. У нас за май месяц недоплачено. Три рубля сорок копеек.
Тут из соседних дверей стали выглядывать другие. Все они были на одно лицо: бледные, тихие, в одеждах, которые в Москве 1960 года можно было увидеть только в музее или в сундуке безумной старой девы. Кто-то кутался в шаль с кистями, кто-то держал в руках тросточку, хотя нужды в ней под землей не было никакой.
Тютюкин, человек партийный и в призраков не верящий, решил, что имеет дело с сектой или, того хуже, с недобитыми нэпманами. Он скомандовал рабочим следовать за ним и повел подземную процессию наверх, к свету, в контору домоуправления.
Контора помещалась на первом этаже, за фанерной дверью, пахнущей казеиновым клеем и валерьянкой. За столом, заваленным пыльными гроссбухами, сидел сам управдом — товарищ Мышкин. Человечек маленький, серый, с лицом, похожим на непропеченный блин. Он вечно что-то подсчитывал, сводил дебет с кредитом и верил только в две вещи: в план по вывозу мусора и в то, что все жильцы — жулики.
Когда в его кабинет втолкнули бледную процессию, Мышкин даже не поднял головы от ведомости.
— Граждане, прекратите самодеятельность, — проскрипел он. — У меня квартплата по третьему участку не сведена.
— Вот! — торжествующе ткнул пальцем Тютюкин. — Семен Игнатьевич! Глядите! Эти, которые под нами живут, говорят, мы им за май должны!
Мышкин медленно, с хрустом в шейных позвонках, поднял голову. Взгляд его, обычно тусклый, вдруг стал острым, как шило. Он посмотрел на людей в котелках и шали, потом перевел глаза на Тютюкина, потом снова на людей.
— Так, — сказал он тихо. — Так-так.
Он встал, подошел к обитому железом шкафу, ключ от которого носил на шее, как крест. Долго гремел связкой, достал папку, перевязанную бечевкой. На папке стояла дата: "1913 годъ".
Мышкин развязал узел. Его короткие пальцы с обгрызенными ногтями начали перебирать желтые, ломкие листы.
— Домовладение купца первой гильдии Свищова, — бормотал он. — Так… Квартира нумер двенадцать. Купцов, Петр Агафьевич, мещанин. Записан в книгу в одна тысяча девятьсот тринадцатом году. Уплачено за год вперед.
Он поднял глаза на человека в котелке. Тот стоял, сложив руки на животе, и кротко кивал.
— Дальше, — прошептал Мышкин, переворачивая страницу. — Квартира нумер четырнадцать. Дама купеческого звания, вдова Пичугина, Аграфена Матвеевна. С одна тысяча девятьсот четырнадцатого по одна тысяча девятьсот шестнадцатый — взносы регулярные. А вот тут…
Палец управдома, мелко дрожа, пополз по строчкам.
— Тут, в восемнадцатом, когда уплотнение пошло и комиссары пришли… Приписка карандашом. "В связи с переездом на нижний ярус, в связи с излишней шумливостью новых соседей, прошу оставить за нами прежний лицевой счет. Обязуемся вносить плату в прежнем объеме. Ниже уровня мостовой". И подпись… Пичугина.
Мышкин захлопнул папку. Лицо его, и без того серое, стало цвета мокрого пепла. Он посмотрел на Тютюкина взглядом, в котором плескался ужас мелкого чиновника перед нарушением инструкции.
— Иван Петрович, — сказал он свистящим шепотом. — Вы что наделали? Вы зачем их на свет божий вытащили?
— Да какие они жильцы, Семен Игнатьевич! — опешил Тютюкин. — Это ж ископаемые! Им по сто лет!
— Сто два, — вежливо поправил человек в котелке. — И мы, смею заметить, не ископаемые. Мы — плательщики. У нас льгота по статье "отсутствие дневного освещения" не оформлена. А стало быть, тариф общий.
Мышкин рухнул на свой стул. Он схватил графин с водой, но пить не стал, а просто прижал холодный край к виску.
— Господи Исусе, — выдохнул он. — А ведь я каждый месяц… Я ведь каждый месяц, когда сводный отчет в Райжилотдел шлю, я их в уме держу! У меня же по дому сорок восемь квартир. А по паспорту БТИ — сорок семь. Сорок восьмую я всегда сам дописывал, чтобы баланс сходился! Я думал, там кладовка или ошибка в чертежах! А там…
Он обвел безумным взглядом подземную улицу.
— Они же с восемнадцатого года! Ленин только в мавзолей лег, Гражданская гремит, а они — "три рубля сорок копеек за май"! При царе — полтинник, при Временном — керенками, при нэпе — червонцами, сейчас — новыми рублями! И ведь платят! Ни разу задержки!
— Исполнительные граждане, — похвалил человек в котелке. — Мы, знаете ли, к порядку приучены. Раз метры занимаем — извольте вносить. А что солнца не видим, так это, батенька, дело вкуса. От него, от солнца, только обои выгорают да глаза слепнут. А у нас тут вечный сумрак, вечная весна. Ни тебе жары, ни тебе слякоти. Идеальные условия для сохранения фрака.
Тютюкин, собрав в кулак всю свою пролетарскую волю, шагнул вперед.
— Значит так, граждане подземные! — рявкнул он. — Собирайте свои котелки! Партия постановила: под вашим домом будет проложена магистральная теплотрасса! Вы подлежите отселению! На пятый этаж, в Черемушки! Там солнце во все окна!
Тут впервые за все время подала голос вдова Пичугина. Она запахнула шаль плотнее, и голос ее заскрипел, как несмазанная дверная петля:
— На пятый этаж? В Черемушки? Помилуйте, господин хороший. Там же люди. Они же топают. Они же радио свое слушают, гимн этот в шесть утра во всю ивановскую. У них там кастрюлями гремят, детей воспитывают, идеологические споры ведут. А у нас тут — благорастворение. Тишина. Мы, может, в семнадцатом году именно от этого шума вниз и ушли. От суеты.
— И потом, — добавил человек в котелке, — у нас там внизу свой уклад. У нас, изволите ли видеть, по четвергам господин Свищов-сын спиритический сеанс проводит. Вызывает дух своего батюшки, советуется, куда лучше капитал вложить. Дух, правда, отвечает неохотно, все больше про векселя жалуется, что в швейцарском банке остались, но традиция есть традиция. Какое ж нам Черемушки?
Мышкин вдруг ударил пухлым кулаком по столу.
— Молчать! — взвизгнул он, и в голосе его прорвалась такая тоска, какая бывает только у русского человека, на которого свалилась неразрешимая канцелярская проблема. — Вы мне всю отчетность портите! У меня план по озеленению! У меня комиссия из Моссовета в четверг! Если они узнают, что у меня под домом целый уезд прописан, меня ж под суд! За укрывательство жилого фонда!
— Так вы нас и не укрывали, — резонно заметил Петр Агафьевич Купцов. — Вы за нас исправно в Райжилотдел цифры подавали. Значит, мы на балансе числимся. Стало быть, мы — законные. Вы уж, Семен Игнатьевич, не губите. Напишите справку, что мы — льготники. По пункту "погребальные условия". И мы вам за июнь вперед внесем.
Мышкин застонал. Он посмотрел на Тютюкина. В глазах управдома стояла мольба.
— Иван Петрович, — сказал он тихо. — А ну их к лешему, эти стояки.
— Как это? — опешил бригадир. — План горит! Трубы гнилые!
— Обойдутся, — махнул рукой Мышкин. — Скажем в управлении, что грунтовые воды. Что плывун. Что дом сносить надо. Дом старый, купеческий, его и так сносить пора, там капиталисты в фундаменте замурованы. А этих… этих мы не видели.
— Позвольте, — возмутился Тютюкин. — А как же жилплощадь? А как же советский человек в светлое будущее?
— А никак, — отрезал управдом. — У них свой коммунизм. Внизу. У них там, поди, и субботники свои. Листья мертвые сгребают. И взносы партийные платят… в свою, подземную ячейку.
Он снова открыл папку 1913 года, достал чистый бланк и обмакнул перо в чернильницу.
— Фамилия? — буркнул он, глядя на человека в котелке.
— Купцов. Петр Агафьевич.
— Прописан… — Мышкин задумался, покрутил пером. — Так и пишем: "Подвал, ул. Большая Полянка, дом 18, ярус минус первый".
Он быстро, с какой-то злой, отчаянной сноровкой, стал строчить. Справка об отсутствии задолженности. Справка о праве пользования. Справка о том, что жильцы яруса минус первого претензий к ЖЭКу номер четыре не имеют.
— Вот, — сказал он, посыпая бумагу песком. — Берите. И чтобы я вас здесь больше не видел. Спускайтесь к себе. И лампочки свои… эти, зеленые… экономьте. План по электричеству в стране напряженный.
Люди в архаичных одеждах приняли бумажки, поклонились в пояс, хотя пояс был далеко не у всех, и молча, один за другим, шагнули обратно в пролом стены. Последней шла вдова Пичугина. У самого провала она обернулась, посмотрела на яркую лампочку под потолком конторы, поморщилась, как от зубной боли, и перекрестилась.
Дверь за ними сама собой встала на место. Кладка словно бы вздохнула и сомкнулась.
В кабинете повисла тишина. Слышно было только, как за окном, наверху, по Большой Полянке, дребезжит трамвай, кричат дети и ревет мотором какая-то "Волга".
Тютюкин долго смотрел на глухую стену, где только что была дверь.
— Семен Игнатьевич, — сказал он наконец севшим голосом. — А квартплата? Они же за май…
Мышкин тяжело вздохнул, подошел к сейфу, достал оттуда общую кассу — жестяную коробку из-под леденцов.
— На, — он протянул Тютюкину три рубля и сорок копеек новенькими бумажками. — Сходи в кассу, внеси от моего имени. И чтобы в ведомости за май по квартире двенадцать стояла галочка. Порядок, Иван Петрович, прежде всего. Без порядка мы все в Черемушки поедем. А там, говорят, крысы размером с собаку.
Тютюкин взял деньги, молча кивнул и пошел к выходу. На пороге он обернулся.
— А трубы-то гнилые, Семен Игнатьевич. Затопит их.
— Не затопит, — уверенно сказал Мышкин, снова садясь за свои гроссбухи. — У них там, поди, с одна тысяча девятьсот тринадцатого года ни одного дождя не было.
И он углубился в цифры, бормоча себе под нос и выверяя баланс между миром живых, где нужно выполнять план по вывозу мусора, и миром глубоко подзамоскворецких, которые исправно платят за отсутствие солнца, потому что так велит инструкция, а инструкция, как известно, крепче любого гранита. А снаружи, над Замоскворечьем, одна тысяча девятьсот шестидесятый год катился к своему жаркому, шумному и совершенно беспощадному июлю.
Свидетельство о публикации №226111601494