Исчезновение фонарщика в переулках Арбата
В тот октябрьский вечер 1963 года, когда серая взвесь висела над Арбатом так плотно, что казалось, будто ее можно резать ножом и намазывать на хлеб, в фонарном хозяйстве переулка случилась проруха. Новые, казенные лампы дневного света, которые гордо и мертво торчали на бетонных столбах, вдруг забастовали. Они не гасли, нет — они мерцали с такой тоскливой, больной частотой, что у прохожих начинало ныть в висках, а у дворняги управдома случился приступ нервной икоты.
Прохор Ильич, кряхтя, нацепил на пояс моток провода, сунул за голенище сапога отвертку и полез на стремянку. Он долго возился в распределительной коробке, бормоча под нос проклятия в адрес плана электрификации, пока вдруг не замер. Из-под чугунной крышки люка, что притулилась у самого основания столба, тянуло не привычной сыростью московской канализации, а чем-то иным. Пахло жженым сахаром, старой бумагой и чуть-чуть — как перед первой майской грозой — озоном.
Лампочка над его головой вспыхнула в последний раз, исторгнув из стеклянного нутра жалобный писк, и погрузила переулок в такую кромешную темень, какой в столице не видывали с двадцатых годов. Прохор Ильич, чертыхнувшись, нащупал ногой верхнюю перекладину, но промахнулся. Он не упал. Он просто шагнул в пустоту, и тьма, словно старый, истосковавшийся барин, приняла его в свои бархатные объятия, втянув внутрь вместе с лестницей, ящиком инструментов и кепкой-восьмиклинкой.
Утром управдом, человек партийный и лишенный всякого воображения, поднял на ноги всю милицию. Прохора Ильича искали в подвалах, в коллекторах, даже в вытрезвителе на Плющихе. Но Прохор Ильич, словно щепоть махорки, брошенная в прорубь, растворился без остатка. Единственной зацепкой стал открытый люк и брошенная поперек брусчатки алюминиевая стремянка.
Спускаться туда первыми вызвались участковый Свиридов и стажер, совсем еще зеленый юноша с комсомольским значком, который сиял на его груди с наивной, почти оскорбительной яркостью.
Лестница вела не вниз, в привычное царство труб и крыс, а куда-то вбок и вверх. Ступени, выложенные из гладкого, теплого на ощупь камня, которого не касался зубило советского метростроя, уводили их в подземный ход. И здесь, господа, начиналось самое несуразное.
С потолка, с крюков, вбитых прямо в древнюю кладку, свисали фонари. Те самые, газовые, с треснувшими стеклянными колпаками и закопченными рожками, какие москвичи помнили лишь по пожелтевшим открыткам. Они горели. Ровным, бледно-лимонным пламенем, не давая ни копоти, ни жара. Проводов к ним не тянулось, аккумуляторов не наблюдалось, а свет их был густым и осязаемым, словно подсолнечное масло. Он ложился на стены, облизывая старинные обои в выцветших розах, которые каким-то чудом проступали сквозь бетонную шубу советских строек.
— Что за иллюминация, товарищ Свиридов? — прошептал стажер, и голос его предательски дрогнул, ударившись о своды.
— Не твоего ума дело, — буркнул участковый, хотя колени его, обтянутые форменными галифе, ходили ходуном. — Наверняка диверсия. Американские происки. Неон какой-нибудь скрытый.
Но какой, к лешему, неон мог пахнуть пчелиным воском и старой пылью? Они шли дальше, и тоннель, казалось, дышал. С каждым шагом он становился шире, превращаясь в настоящий подземный проспект. По обеим его сторонам тянулись чугунные тумбы, а на них, в специальных нишах, стояли керосиновые лампы. И все они горели.
В самом конце этого призрачного проспекта, там, где тьма должна была стать абсолютной, стояла фигура.
Это был человек в длинном, до пят, сюртуке мышиного сукна. На голове его топорщился высокий цилиндр, а в руках он держал деревянную лесенку, совсем коротенькую, в пять перекладин. Человек методично приставлял ее к стене, взбирался на две ступеньки, снимал с крюка очередной фонарь, подносил к нему длинную лучину, которую доставал из кармана, и зажигал. Затем он спускался, переносил лестницу на два шага вправо и повторял ритуал.
Он не обернулся на звук шагов. Он вообще не подавал признаков жизни, кроме этой размеренной, механической работы.
— Гражданин! — окликнул его Свиридов, и голос участкового налился свинцовой, казенной важностью. — А ну-ка, стой! Документики предъявите! Вылазка из-под земли без регистрации запрещена!
Фонарщик — а это, без сомнения, был он — медленно, с хрустом в суставах, повернул голову. Лицо его было бледным, как недопеченное тесто, и совершенно лишенным черт, словно его вылепили из воска, да так и забыли прорисовать глаза и рот. Только в самой глубине пустых глазниц тлели две крошечные, тусклые искорки.
— Документы… — прошелестел он, и звук этот был подобен шелесту сухих листьев на мостовой. — Документы сгорели в двенадцатом году, когда французы жгли Пречистенку. А регистрация моя — в небесной книге.
Он приставил свою лесенку к стене прямо под носом у оторопевшего стажера и полез зажигать фонарь, висевший на уровне человеческого роста.
— Вы Прохора Ильича, монтера, не видали? — пискнул стажер, отступая на шаг. — В кепке такой, с усами?
Фонарщик замер с поднятой лучиной. Пламя лизнуло фитиль, и фонарь вспыхнул, выбросив в потолок сноп искр, которые, вопреки законам физики, не погасли, а медленно поплыли вниз, оседая на плечи участкового светящейся, невесомой пылью.
— Монтеры, — с легким укором прошептал человек в сюртуке. — Все они думают, что свет — это когда бежит по проволоке слепая молния. Глупцы. Свет — это когда кто-то помнит. Он зажигает фонарь, чтобы звезда, упавшая в переулок, не потерялась в грязи. Ваш Ильич… Он слишком долго смотрел на медь. Медь его и забрала. Теперь он носит лестницу на том конце тоннеля. У него, видите ли, страсть к порядку. Не терпит, когда хотя бы одна звезда остается не зажженной.
Стажер попятился, наткнулся спиной на холодную стену и почувствовал, как старые обои под его ладонями вдруг стали влажными и живыми. Он отдернул руку — на пальцах осталась зеленая плесень и крошки штукатурки девятнадцатого века.
— Мы его заберем, — неуверенно проговорил Свиридов, расстегивая кобуру, хотя пистолета там, признаться, не было — забыл в столе. — По закону положено.
Фонарщик впервые позволил себе нечто похожее на улыбку, но лучше бы он этого не делал. Уголки его бесцветных губ поползли вверх, обнажая не зубы, а ряд тусклых, пожелтевших от времени газовых рожков.
— Закон ваш, товарищ, на поверхности остался. Здесь другие уложения. Здесь каждый, кто чинит свет, однажды становится его частью. Ильич теперь счастлив. У него в ящике вместо пассатижей — моток лунного луча. Он им трещины в вечности латает.
Участковый Свиридов, человек, за плечами которого была война и курсы повышения квалификации, почувствовал, как почва — вернее, каменные плиты тоннеля — уходит из-под ног. Воздух загустел, стал тягучим, как патока. Фонари вокруг них вдруг начали множиться, их лимонный свет исказился, поплыл, и участковый с ужасом осознал, что это не фонари. Это были окна. Окна старых арбатских квартир, за которыми в этот глухой ночной час не спали тени. Тени сидели за самоваром, тени качали колыбели, тени читали при свете лампы толстые тома в кожаных переплетах, и все они смотрели на милиционеров с немым, всепрощающим укором.
— Уходим, — просипел Свиридов, хватая стажера за шиворот.
Они бросились бежать, не разбирая дороги, спотыкаясь о собственные тени, которые вдруг обрели плотность и цеплялись за сапоги. Тоннель за их спиной начал стремительно меняться. Каменные своды поплыли, превращаясь в бревенчатые перекрытия, запах воска сменился запахом печного дыма и антоновских яблок. Они выскочили из люка так стремительно, что сбили с ног дворничиху, подметавшую тротуар.
Люк за их спинами с грохотом захлопнулся сам собой.
На поверхности занимался мутный, серый рассвет. Никакого запаха сахара или озона не было и в помине. Пахло только мокрым асфальтом и выхлопными газами.
Стажер стоял, вцепившись в рукав участкового, и мелко дрожал. Свиридов долго смотрел на крышку люка, потом медленно перекрестился — тайно, одними пальцами под шинелью — и сплюнул на сторону.
— Никому, — сказал он, глядя прямо в бегающие глаза стажера. — Понял? Провал грунта. Обрушение сводов. Рядовой несчастный случай на производстве. Запишем монтера в пропавшие без вести. Пенсию вдове выхлопочем. А это… — он махнул рукой в сторону асфальта. — Это мираж. От переутомления. У нас план по кварталу горит, а ты со своими призраками.
Но слова его были пусты. Участковый сам не верил в них, потому что на плечах его форменного кителя продолжала тускло светиться невесомая пыль, осевшая там внизу.
С тех пор в Староконюшенном переулке и началась настоящая чертовщина.
Каждую ночь, ровно в три часа пополуночи, когда Москва выдыхает из себя последний гул машин и проваливается в тяжелую, свинцовую дрему, крышка того самого люка со скрежетом отодвигается. Из черной пасти на брусчатку падает длинная, уродливая тень. На свет фонаря с Садового кольца выходит человек. Он все в том же долгом сюртуке, хотя ткань его давно истлела и держится лишь на честном слове да на подземной плесени. В руках у него та самая деревянная лесенка.
Он не смотрит по сторонам. Он идет к стене дома, приставляет лестницу и зажигает то, чего нет. Он зажигает несуществующие звезды.
Старожилы, те, что пьют чай на кухнях до самого утра, глядя в окна, выходящие в переулок, давно привыкли. Они знают: если фонарщик прошел мимо твоего окна и зажег звезду прямо над твоей форточкой — быть в доме покойнику. Душа ее, тяжелая от земных грехов, слишком низко пала, и теперь ей нужен маяк, чтобы не заблудиться в московском тумане по пути наверх.
Если же он зажигает звезду над трубой котельной — быть наутро лютому морозу, такому, что птицы на лету падать будут.
А если он останавливается посреди переулка, долго смотрит в черное небо, вздыхает и не зажигает ничего, а лишь качает головой, — значит, где-то в одной из квартир кто-то разлюбил. И это, господа, самая страшная из всех московских катастроф, потому что от неразделенной любви в этом городе гаснут не только люди, но и целые созвездия.
Говорят, на дне этого тоннеля, куда уже много лет никто не решается спускаться, горит теперь главный фонарь. Огромный, в человеческий рост, из венецианского стекла. И сидит под ним Прохор Ильич. Кепку свою он потерял еще на первой ступеньке, усы его опалило подземным пламенем, а в руках он держит не медные провода, а две тонкие нити — одну серебряную, уходящую в землю, к спящей душе города, и одну золотую, тянущуюся ввысь. Он их сращивает. Работа у него тонкая, кропотливая. Иногда он поднимает голову, смотрит сквозь толщу асфальта на огни троллейбусов и бормочет: "Эх, не так чинишь, молодежь… Не по сердцу медь к меди припаивать надо, а по совести. Тогда и свет будет".
И свет в Староконюшенном переулке действительно странный. Он вроде бы горит от новых, казенных ламп, но падает на стены так косо, так по-старинному, что тени от чугунных решеток ложатся на асфальт не плоскими кляксами, а кружевным, дрожащим узором. И в этом узоре, если долго стоять на морозе, кутаясь в воротник, можно разглядеть мелькающую туда-сюда фигуру с короткой деревянной лестницей.
Идет человек. Зажигает. И переулок, этот старый, хитрый арбатский паук, втягивает в себя еще одну каплю живой, теплой, совершенно бесполезной в эпоху атома и бетона человеческой души, чтобы та, превратившись в газовый огонек, до самого утра отгоняла от московских снов настоящую, непроглядную и окончательную тьму.
Участковый Свиридов через месяц подал в отставку, уехал сажать капусту под Калугу и с тех пор панически боится темноты и запаха жженых спичек. Стажер его пошел на повышение, стал большим человеком в министерстве, но по ночам, говорят, встает с постели, подходит к окну своей шикарной квартиры на Калининском проспекте и долго, до боли в глазах, всматривается в московские звезды, пытаясь угадать, какая из них зажжена сегодня его старым, пропавшим без вести мастером. А звезды подмигивают ему холодным, равнодушным светом, потому что на небе их зажигают по другому ведомству, и до судеб маленьких переулков небесной канцелярии, признаться, дела еще меньше, чем до плана по сбору металлолома.
Свидетельство о публикации №226111601498