Колодец без дна под Ваганьковским кладбищем
Земля вдруг ухнула, просела, и на свет божий, к изумлению собравшихся землекопов, глянуло черное жерло. То был колодец, выложенный из замшелого, сизого от древности кирпича. Сверху он был намертво запечатан толстой чугунной плитой, на которой, если долго вглядываться в ржавчину, угадывались витиеватые, давно стертые литеры, похожие на те, что ставят на старых склепах. Но самое удивительное было не в древности кладки, а в том, что дна у колодца не было вовсе. Ни звука падения камня, ни глухого удара — только густая, осязаемая тишина, которая, казалось, всасывала в себя даже городской шум.
Бригадир, человек партийный и основательный, велел было засыпать чертову яму песком, дабы не срывать план, но тут из глубины донесся голос. Не крик о помощи, нет. Голос был тихий, дребезжащий, словно кто-то там, в непроглядной тьме, неспешно читал старую газету, слегка покашливая. Слова разобрать было невозможно, но интонация была до того будничной, до того домашней, что у землекопов, людей крепких и видавших виды, мороз пробежал по спинам.
Пока бригадир бегал звонить в управление, пока искали начальство, пока комиссия в серых плащах чесала затылки, наверху, в мире живых, минуло не более двадцати минут. Солнце едва успело сдвинуться на ширину ладони. Но именно в этот краткий миг из темноты колодца, прямо по старой веревочной лестнице, которую наспех спустили вниз, показалась голова.
На свет выбрался человек. И вид его поверг комиссию в столбняк. Это был не один из землекопов. На нем болтался долгополый сюртук мышиного сукна, такие носили, должно быть, при государе Александре Освободителе. Сапоги его были покрыты не московской глиной, а странной, серебристой пылью. Лицо, бледное, как у покойника, хранило на себе печать глубокой, вековой задумчивости, а глаза смотрели так, словно он видел не суетящихся людей в касках, а сквозь них, куда-то в самое начало времен.
Его попытались взять под руки, усадить на скамеечку, совали в губы стакан с водой, но он лишь отстранял их бледной рукой. Губы его шевелились, и голос, тот самый, дребезжащий, но теперь уже принадлежавший ему, произнес:
— Тише, господа. Вы топчете мостовую.
Когда же его, наконец, усмирили и усадили в ожидавший у кладбищенских ворот "Москвич", человек в сюртуке заговорил. И от его речей у секретаря парткома, товарища Мышкина, самым непартийным образом зашевелились волосы на голове.
— Там город, — сказал он, глядя прямо перед собой. — Целый город.
По его словам выходило, что колодец этот — не просто яма, а некий пуповинный узел, червоточина, где время ведет себя подобно загулявшему купчику: может споткнуться и пролежать в канаве целую вечность, пока наверху не пройдет и четверти часа.
Спустившись во тьму, исследователь — а это был приглашенный из университета историк, тихий архивный червь по фамилии Переборщиков, которого землекопы по ошибке приняли за своего — не рухнул в бездну. Воздух внизу оказался плотным, пахнущим карболкой, старым сукном и почему-то антоновскими яблоками. Веревка под ногами вдруг обрела твердость, и он ступил на брусчатку.
Над ним не было неба. Высоко-высоко, там, где должен был быть московский смог, клубился густой, жемчужный туман, сквозь который пробивался тусклый, медовый свет газовых фонарей. Да, именно газовых, с характерным шипением, хотя газ в Москве давно перевели на природный.
Это была Москва. Но Москва, сошедшая с пожелтевших дагерротипов, Москва, которую забыли даже самые ветхие старожилы. Улицы, которых нет ни на одной карте, были запружены народом. Здесь не было ни одного лица, знакомого по портретам в учебниках. Здесь ходили те, кого забыли.
Переборщиков брел по тротуару, и никто не обращал на него внимания. Мимо проплывали дамы в турнюрах, придерживающие пышные юбки; пробегали, гремя ранцами, гимназисты; степенно вышагивали чиновники в вицмундирах, прижимая к груди папки с делами. Из трактира на углу вывалился багровый, косматый извозчик, обнимающий огромный, расписанный под гжель самовар, и, ничуть не удивившись сюртуку Переборщикова, лишь кивнул ему: "С легким паром, барин".
— Мы здесь забытые, — пояснил ему встречный господин с тростью, когда Переборщиков, не выдержав, схватил его за рукав. — Вы наверху, в своем шумном, суетном веке, вычеркнули нас. Вы снесли наши дома, переименовали наши улицы, а иных и вовсе не пожелали родить, решив, что история начнется строго с семнадцатого года. Но память земли крепче вашего бетона. Мы — те, чьи имена стерлись с табличек. Мы — те, чьи портреты вынесли на чердаки. Мы — неупокоенные тени несбывшихся дел.
Переборщиков смотрел и не верил своим глазам. Вот аптека, на месте которой теперь станция метро. Из ее дверей выходит провизор, несет в руках банку с пиявками. Аптекарь кланяется стоящему у входа городовому. А городовому на вид лет двести, лицо его состоит из одних бакенбард и усталости, и он совершенно прозрачен в районе живота.
— А отчего же вы не подниметесь? — спросил Переборщиков, чувствуя, как у него самого начинает слегка подрагивать нижняя челюсть. — Там же, наверху, теперь свобода, прогресс, коммунизм строят!
Забытый господин усмехнулся, обнажив ряд зубов, слишком ровных для человека, жившего без стоматологов.
— Коммунизм? — переспросил он. — Помилуйте. Мы тут читаем ваши газеты. Они падают к нам вниз, когда вы их выбрасываете. Они долетают медленно, истрепанные, пахнущие типографской краской и вашим будущим. Мы видим ваши очереди, ваши лозунги, ваши одинаковые кепки. Ваш прогресс, сударь, оказался на удивление однообразен. Там, наверху, вы сами стали тенями, только плоскими. Вы променяли душу на жилплощадь. Зачем нам туда? Здесь, внизу, у нас есть главное — время.
И действительно, времени здесь было в избытке. Оно висело в воздухе густым киселем. Переборщиков провел там, как ему показалось, три полных дня. Он ел в трактире расстегаи, которые таяли во рту, но не давали сытости. Он пил чай из блюдца, слушая, как за соседним столом два купца вот уже вторые сутки спорят о цене на пеньку, и спору этому не видно было конца. Он гулял по Тверскому бульвару, который здесь был в два раза шире и не имел асфальта. Он видел дома, которые наверху давно превратились в груду кирпича ради возведения безликих коробок. Здесь же они стояли во всей своей купеческой, лепной красе, и в окнах горел свет.
Он пытался заговорить с прохожими о будущем, о полетах в космос, о телевизорах. Но те лишь пожимали плечами.
— Звезды? — говорил ему седой генерал с тиком в левом глазу, проигравший когда-то Крымскую войну и забытый историей. — Мы смотрим на них каждую ночь. Они здесь ближе. Но мы ждем не гостей со звезд. Мы ждем, когда наверху о нас вспомнят. Хотя бы одно имя. Хотя бы одну дату.
Но имена были стерты. Потомки, спешащие по своим делам наверху, неслись по костям и фундаментам этого подземного города, пили кофе в кофейнях, построенных на месте их детских спален, и знать не знали, что под их ногами кипит иная, призрачная жизнь.
На исходе третьего дня Переборщиков почувствовал тоску. Не по земной суете, а по самому веществу времени, которое там, наверху, бежит, торопится, обрывает нити. Здесь же время было похоже на стоячее болото. Он подошел к краю колодца, где все так же мерцала веревочная лестница, уходящая в далекое, светлое пятнышко.
— Прощайте, — сказал он туману.
— Не прощаемся, — ответил ему голос извозчика. — Вы все к нам придете. Только вы придете уже насовсем, забыв сами себя.
Переборщиков ухватился за перекладины. Подъем был долог. Он лез и лез, а светлое пятно наверху не приближалось. Он лез мимо слоев 1917 года, пахнущих порохом, мимо слоев 1941-го, пахнущих гарью и железом, мимо пятидесятых, пахнущих масляной краской. Когда его руки, наконец, ухватились за край чугуна, и чьи-то грубые ладони втащили его на поверхность, он был уверен, что поседел.
Он стоял на ногах, а бригада, уже собравшаяся было расходиться на обед, так и застыла с поднятыми ломами.
— Сколько… сколько меня не было? — прохрипел Переборщиков, озираясь.
Солнце стояло почти в той же точке.
— Да минут двадцать, не боле, — сплюнул дядя Коля. — Мы уж думали, ты там того… от водки белочку словил.
Переборщиков посмотрел на свои руки. На манжетах его рубашки, под казенным плащом, все еще лежала та самая серебристая пыль. От него пахло антоновскими яблоками и карболкой.
Его увезли не в университет, а прямиком в известную больницу на Шаболовке, где врачи в белых халатах, пахнущих уже совсем другой карболкой, стали колоть ему что-то густое и желтое. Переборщиков не сопротивлялся. Он лежал на койке, смотрел в белый потолок и улыбался.
— Они там, — говорил он санитарам, которые считали его тихопомешанным. — Они читают наши выброшенные газеты. Купец Сидоров все еще торгует пенькой. Генерал ждет мира. Они живут. Они просто забыли, что их забыли.
Ваганьковский колодец к вечеру того же дня, согласно акту за номером таким-то, засыпали жирной московской землей, плотно утрамбовали и закатали сверху новым, лоснящимся от битума асфальтом. Товарищ Мышкин получил устную благодарность за оперативность и бдительность. Землекопам выписали премию.
Но Москва — город с причудами. Говорят, что теперь, если в сумерках встать ровно на то место, где раньше была оградка, и приложить ухо к горячему асфальту, можно услышать. Нет, не крики. Можно услышать мерный стук лошадиных копыт по брусчатке, звон гимназического колокола и чей-то густой, солидный бас, неспешно читающий "Московские ведомости" за какой-нибудь одна тысяча восемьсот восемьдесят четвертый год.
А тихий историк Переборщиков так и остался в лечебнице. Он больше не говорит о космосе и не узнает санитаров. Целыми днями он сидит у окна, смотрит на снующих внизу, на земле, москвичей и терпеливо ждет. Он ждет, когда кто-нибудь из этих торопливых, плоских теней остановится, посмотрит себе под ноги и просто назовет по имени кого-то из тех, кто давным-давно лежит в сырой земле или ходит по призрачным бульварам глубоко внизу. Он ждет, когда наверху пройдет хотя бы одна минута настоящего, живого воспоминания. Ведь только оно, говорят, способно прорвать этот стоячий туман и подарить забытым людям покой. Но минуты бегут, складываясь в года, а наверху, в шестьдесят седьмом году от Рождества Христова, все так же спешат по своим делам, строят светлое будущее и знать не знают, что под их новыми проспектами бьется огромное, забытое сердце старой Москвы. И колодец, засыпанный землей и скрытый под асфальтом, лишь затаился, словно исполинский зверь, переваривающий свою добычу, чтобы однажды, когда память людей истончится окончательно, вновь явить свое бездонное жерло. И тогда, возможно, Переборщиков дождется своего часа и спустится туда уже не гостем на три дня, а полноправным гражданином того града, где время остановилось, чтобы вечно длить один-единственный, не прожитый наверху вечер. А пока он лишь смотрит в окно, и в глазах его отражается не нынешняя Москва с ее троллейбусами и новостройками, а тот жемчужный туман и тусклый свет газовых фонарей, которые горят для тех, кого вычеркнули из списков живых. И бригадир дядя Коля, проходя мимо, иногда косится на больничное окно, крестится украдкой и прибавляет шагу, бормоча себе под нос, что лучше уж копать простую глину, чем тревожить ту, что помнит слишком многое. А голос из-под земли все читает и читает свою бесконечную, никому не нужную газету, и звук этот просачивается сквозь фундаменты, сквозь кабели метро и сквозь саму толщу времени, напоминая, что ничто не исчезает бесследно, а просто уходит чуть глубже, на один ярус ниже уровня человеческого равнодушия. И город внизу ждет, терпеливо и безмолвно, пока наверху кто-нибудь не споткнется о старую могильную плиту, вросшую в тротуар, и не помянет добрым словом имя, которое уже ничего не скажет живым, но заставит вздрогнуть хотя бы одну тень в том призрачном, забытом царстве. Но таких прохожих в Москве образца тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года становится все меньше и меньше с каждым днем.
Свидетельство о публикации №226111601500