Тайная канцелярия под Китай-городом

В Москве семьдесятового года, в самом ее сизом, пропахшем антрацитом и мокрым снегом нутре, где Красная площадь лишь мерещится далеким красным пятном, а купола Василия Блаженного тонут в низком, как потолок погреба, небе, стояло серое, вросшее в землю здание. Снаружи оно притворялось обычным ведомственным архивом, где пыль спит слоями толще, чем сугробы на Ильинке, а внутри, в отделе учета неучтенного жилфонда, служил молодой человек по имени Савва.
Савва был тщедушен, прозрачен и тих, как промасленная бумага, в которую заворачивают дефицитную колбасу. Лицо его имело свойство сливаться с казенной зеленью стен, и начальство ценило его именно за эту полезную невидимость. Целыми днями он перебирал картонные папки с грифом "Слито", "Сдано в макулатуру" и "Утратить силу", перенося мертвые цифры в еще более мертвые ведомости. Время здесь не текло, оно густело, превращаясь в канцелярский клей, намертво схватывающий страницы.
В тот вторник, когда февральская оттепель сделала московский воздух похожим на выдох давно нечищенной пепельницы, Савва втискивал массивный дубовый шкаф с делами за пятьдесят четвертый год на его законное место. Шкаф был тяжел, страшен и пах мышами, которые давно покинули этот мир, оставив после себя лишь философский прах. Савва налегал плечом, кряхтел, и в какой-то момент старое литье ножек с жалобным, носато-скрипучим вздохом подалось. Правая передняя ножка провалилась в пустоту.
Раздался звук, который не принадлежит ни дереву, ни камню. Это был звук лопнувшего пространства. Паркетная доска под шкафом треснула не вдоль волокон, а поперек самой логики бытия, обнажив идеально круглый, черный провал. Из дыры пахнуло не сыростью подвала, а сухим, бумажным тленом, смешанным с запахом стеариновых свечей и застарелого, въевшегося в ткань чернильного пота.
Савва, у которого от любопытства всегда неприятно холодело под ложечкой, лег на живот и посветил вниз трофейным фонариком "Жужжалка". Луч выхватил не бетон и не землю. Внизу, на глубине трех человеческих ростов, простирался колоссальный, уходящий во тьму зал. И он был полон света.
Спустившись по хлипкой, явно самодельной стремянке, Савва оказался на каменном полу, который, как выяснилось, был выложен не плитами, а плотно пригнанными друг к другу свинцовыми печатями. Воздух стоял мертво, в нем не было ни сквозняка, ни пылинки — вся пыль здесь давно была сброшюрована в толстые фолианты.
Вдоль стен, исчезая в зеленоватом мареве перспективы, тянулись бесконечные ряды конторок. За ними сидели люди. Они не обернулись на звук шагов Саввы. Да и людьми их можно было назвать лишь с большой натяжкой. Это были чиновники, но чиновники, доведенные до состояния абсолютной, дистиллированной функции. Их плечи ссутулились под тяжестью невидимых казенных мундиров, пальцы их, желтые от химикатов и никотина, не двигались, а жили собственной, насекомой жизнью, безостановочно выводя буквы. Перья скрипели.
Савва подошел к ближайшему столу. Чиновник поднял на него глаза, и Савва похолодел окончательно. У чиновника не было зрачков. Вместо них на него смотрели две идеально ровные, типографские линейки, натертые до маслянистого блеска.
— Не загораживайте сектор "Бис", — проскрипел чиновник голосом, похожим на трение песка о стекло. — У меня на сегодня по плану зачатие трех отставных майоров и одной балерины. Идите в секцию "Гамма", там сейчас вакуумы.
Савва попятился и пошел вдоль рядов, заглядывая в бумаги. То, что он увидел, заставило его колени сделаться ватными. Это была Тайная Канцелярия Судеб. Десятилетиями, веками, здесь, под Китай-городом, писались жизни.
На плотных бланках с водяными знаками в виде двуглавого орла, держащего в когтях серп и молот, составлялись акты на еще не родившихся граждан.
"Дело № 884-Б. Гражданин (пол уточняется). Предполагаемая дата рождения: 12 мая 1982 года. Место: город Челябинск, роддом № 3. Назначенная профессия: фрезеровщик. Срок жизни: 44 года, 2 месяца, 11 дней. Причина прекращения: несчастный случай на производстве (захват неучтенной ветошью). Особые отметки: будет любить холодную окрошку, изменит жене в 1998 году, но раскается. Подпись: Делопроизводитель З.".
Савва шел дальше, и липкий ужас полз по его спине. Вот прошение о переносе срока смерти от некоего Петра, который должен был утонуть в 1991 году, но слезно просил канцелярию дать ему достроить дачу в Малаховке. Резолюция: "Отказать. Участок 6 соток не является стратегическим активом".
А вот толстая папка "Бракосочетания, не приносящие демографического прироста". А вот — "Списки граждан, чья жизнь будет состоять из одной сплошной очереди за югославской стенкой".
Савва шел мимо бесконечных стеллажей, где хранились черновики чужих судеб, и чувствовал, как его собственная, настоящая жизнь Саввы, любящего по воскресеньям гулять в Сокольниках и тайком почитывающего самиздатовского Булгакова, начинает истончаться, как копирка. Он был просто опечаткой в этом грандиозном реестре.
Он дошел до самого дальнего, самого темного угла зала, куда, казалось, не доставал даже мертвенный свет настольных ламп. Здесь стояли шкафы из черного дерева, пахнущие не ладаном, а формалином. На дверцах были медные таблички с годами. Савва, сам не понимая зачем, потянул на себя створку с табличкой "1970–1971".
Внутри, в специальных пазах, лежали плотные листы цвета слоновой кости. Это был архив тех, кто уже был зачат, но еще не успел осознать себя. Савва начал механически перебирать их, ища глазами знакомые названия улиц.
Его пальцы наткнулись на картон, который был на градус холоднее остальных. Он вытащил его.
В правом верхнем углу стоял свежий, еще липкий штемпель: "Исполнить завтра".
Сердце Саввы, до этого мелко и суетливо трепыхавшееся, пропустило удар, а потом рухнуло куда-то в область желудка. Он поднес лист к глазам.
Бланк был заполнен каллиграфическим, убийственно ровным почерком.
"В Канцелярию Предварительного Учета.
От: Тулякова Саввы Игнатьевича.
Заявление.
Прошу считать мое дальнейшее пребывание в материальной плоскости (координаты: г. Москва, ул. Солянка, д. 1/2, общежитие для младшего комсостава, койко-место № 14) нецелесообразным и отменить его в связи с полной невостребованностью объекта.
Основание: субъект осознал структуру мироздания, что противоречит пункту 4-Б "О блаженном неведении штатной единицы".
Дата аннулирования: 13 февраля 1970 года.
Время: 23 часа 40 минут.
Способ: асфиксия в результате спонтанного обрушения архивного фонда (шкаф № 4, инвентарный номер 1888)".
Савва перечитал бумагу трижды. Буквы не прыгали. Чернила не расплылись. Дата стояла завтрашняя. Время — глубокая ночь, когда он обычно, выпив кефира, ложится спать, прислушиваясь к тому, как за стеной храпит сосед-милиционер.
Под заявлением стояла размашистая резолюция, выведенная густыми, багровыми чернилами, похожими на запекшуюся кровь: "Удовлетворить. Стул из-под объекта изъять, передать в резервный фонд. Душу зачесть в счет будущей реинкарнации дворника. Делопроизводитель Ака-Ака".
— Ака-Ака, — прошептал Савва, и буквы на его собственном языке вдруг потеряли смысл, превратившись в бессмысленные крючки.
— Читаете? — раздалось прямо над ухом.
Савва обернулся так резко, что едва не выронил бумагу. За его спиной стоял новый чиновник. Он был выше остальных, и его ссутуленная спина образовывала почти идеальный вопросительный знак. Лицо его было длинным, серым, а нос — хрящеватым и влажным, как у спаниеля. Но самым страшным был его рот: он тянулся от уха до уха, и когда чиновник заговорил, за бледными губами обнаружился второй ряд зубов, мелких и острых, как у плотвы.
— Хороший бланк, первосортный, — проурчал Ака-Ака, забирая бумагу из одеревеневших пальцев Саввы. — Вы, я смотрю, из любопытствующих. Редкая нынче птица. Обычно вы к нам попадаете уже в виде пепла, когда ваши бланки идут на растопку. А вы вот… ножками. Не по чину это, гражданин Туляков.
— Это ошибка, — просипел Савва. — Я не писал. Я не исчезну. Завтра я пойду в кино, на "Бриллиантовую руку"…
— В кино? — Ака-Ака тонко, по-щенячьи взвизгнул, что, видимо, означало смех. — Милый вы мой! Да ваш сеанс отменили еще в прошлом квартале. Вы на себя посмотрите. Вы же уже полупрозрачный. Вы — черновик, Савва Игнатьевич. Набросок. Канцелярия просто наводит порядок. Зачем содержать в материальном мире ту функцию, которая уже выполнила свое предназначение? Вы нашли люк. Вы доставили нам массу хлопот. Теперь вы — инвентарь.
Чиновник ловко подул на бланк, и Савва с ужасом увидел, как буквы на заявлении начали шевелиться, втягиваясь обратно в бумагу, а сама бумага начала скручиваться в трубочку, всасывая в себя воздух.
— Постойте, — выдохнул Савва, чувствуя, как каменный пол уходит из-под ног. — А если я… если я напишу встречное? Прошение о помиловании? О продлении?
Ака-Ака на мгновение задумался, его нос-рычаг дернулся, втягивая запах паники.
— Прошение? — протянул он. — Что ж, пишите. Бланки "Форма № 666-Бис, Оспаривание небытия" вон там, за стеллажом с самоубийцами. Только учтите, молодой человек, на рассмотрение таких прошений уходит от тридцати до сорока лет. А у вас, — Ака-Ака щелкнул костлявыми пальцами, и карманные часы в его жилетном кармане издали звук лопнувшей струны, — у вас одиннадцать минут.
Савва метнулся к указанному стеллажу. Он схватил первый попавшийся бланк. Руки его тряслись так, что он не мог вставить перо в стальное колечко ручки. Он схватил другую ручку, заправленную густыми, как деготь, чернилами.
"В Канцелярию…" — вывел он.
Буквы поплыли. Савва поднял глаза. Чиновники за соседними столами перестали писать. Они все, как по команде, повернули к нему свои лица с линейками вместо глаз. И теперь на этих линейках проступили деления. Сотни, тысячи делений, уходящих в бесконечность.
— Пишут! — прошелестело по залу. — Живой пишет!
Савва склонился над бумагой, чувствуя, как время, густое и липкое, начинает стремительно таять, капая на каменный пол тягучими секундами. Он писал о том, что хочет жить. Что хочет любить. Что хочет съесть завтра, тринадцатого февраля, горячую сардельку с горошком в столовой на Варварке. Он описывал вкус этой сардельки с такой пронзительной, отчаянной силой, что на бумагу брызнули настоящие слезы.
Он закончил. Поставил размашистую подпись "Туляков", которая в конце превратилась в рваный штрих.
— Прошение подано, — сказал он, поворачиваясь к Ака-Ака и протягивая дрожащий лист.
Чиновник не взял бумагу. Он лишь склонил голову набок, отчего его длинный нос чуть не воткнулся в плечо Саввы.
— Принято к регистрации, — равнодушно проскрипел он. — Входящий номер: 1970-02-13-ГОСТ-НИЧТО. Срок рассмотрения: неопределен.
Ака-Ака щелкнул пальцами еще раз.
В ту же секунду воздух в зале Канцелярии стал твердым. Бесконечные ряды конторок начали с хрустом складываться, как гигантская картонная гармошка. Сводчатый потолок пошел трещинами, из которых посыпался не песок, а мелкий, остро отточенный грифель. Чиновники, не выпуская перьев из рук, начали проваливаться сквозь каменный пол, превращаясь в плоские, шуршащие тени.
— Сарделька… — прошептал Савва, оседая на колени. — Я же просто хотел сардельку…
Он посмотрел на свои руки. Пальцы стали синими, словно их долго держали в ледяной воде. Он поднес их к лицу — сквозь ладони начал проступать серый камень свода.
Сверху, из мира живых, раздался чудовищный, утробный треск. Дубовый шкаф, который Савва двигал перед уходом на обед, не выдержал. Он рухнул всей своей вековой тяжестью прямо в круглую дыру, намертво запечатав вход в Тайную Канцелярию.
В кабинете на Китай-городе на мгновение погас свет. Молодая секретарша Зиночка ойкнула. Начальник отдела, майор интендантской службы Пузырев, крякнул и полез в карман за спичками.
— Что там у тебя упало, Савва? — лениво крикнул он в темноту архива. — Опять шкафы свои двигать вздумал?
Ответа не последовало.
Майор Пузырев, кряхтя, поднялся, дошел до двери архива и толкнул ее. Дверь поддалась с трудом, словно с той стороны ее подпирали мешки с картошкой.
Включился свет.
Кабинет был пуст. На полу, посреди комнаты, лежал опрокинутый стул. А на казенном столе, придавленный чернильницей в виде чугунной наковальни, белел лист бумаги.
Майор Пузырев подошел, брезгливо двумя пальцами взял его и поднес к глазам.
"В Канцелярию Предварительного Учета…" — начинался убористый, почти безумный почерк. — "Прошу считать мое дальнейшее пребывание… осознал структуру мироздания… хочу сардельку с горошком…"
Майор дочитал до конца, пожевал губами, посмотрел на пустое койко-место № 14 в ведомости и тяжело вздохнул.
— Ишь ты, — пробормотал он. — Структуру он осознал. Интеллигенция.
Он скомкал лист, бросил его в корзину для бумаг, поверх старых накладных, и вернулся к своему столу.
— Зиночка! — крикнул он. — Зиночка, набей-ка мне новую карточку! На вакантное место. Туляков Савва. Считать пропавшим без вести. Дату поставь сегодняшнюю. И смотри у меня, чтобы без помарок! Канцелярия не любит помарок.
Где-то глубоко под Китай-городом, в придавленном шкафом зале, медленно, со скоростью движения ледников, шло рассмотрение дела № 1970-02-13-ГОСТ-НИЧТО. На титульном листе, рядом с подписью "Ака-Ака", проступала свежая, еще влажная пометка: "В удовлетворении отказать. Основание: сарделька с горошком не является форс-мажорным обстоятельством, предусмотренным Уставом. Вернуть в макулатуру".
Примечание: текст является художественным вымыслом. Любые совпадения с реальными историческими фактами, организациями или лицами случайны.


Рецензии