Последний поезд из подземелий Лубянки

В три часа семнадцать минут пополуночи, когда сама ночь, казалось, присела на корточки в углу тоннеля, чтобы перевести дух, старший дежурный по станции Лубянка, Игнатий Прохорович Мымриков, услышал звук, которого быть не должно. Это не был привычный гул метропоезда, похожий на утробное урчание сытого подземного зверя. Звук был сухим, дробным, словно кто-то невидимый и очень старый пересыпал в жестяном ведре сухую гречневую крупу.
Мымриков, человек, чья служебная жизнь состояла из трехсот шестидесяти пяти ночей в году, помноженных на двадцать лет стажа, знал расписание наизусть, как "Отче наш". В три семнадцать здесь должна быть глухая, ватная тишина, прерываемая лишь капаньем воды на контактный рельс. Он оторвался от ведомости, где аккуратно выводил лиловыми чернилами цифру "ноль" в графе "происшествия", и припал к толстому бронированному стеклу своей рубки.
Из черной пасти тоннеля, той самой, что вела в сторону Дзержинской, медленно выплывал состав. Он не светил слепящими белыми глазами, как новые мытищинские вагоны. Его бока, покрытые облупившейся краской цвета застарелой ржави, не отражали дежурных ламп. Окна были мутными, точно подернутыми бельмом, а на крыше, вместо привычной гофры, топорщилась какая-то нелепая латунная конструкция, похожая на церковный купол, вывернутый наизнанку.
Поезд остановился с легким, почти музыкальным вздохом пневматики. Раздвинулись двери. И тут Мымриков почувствовал, как по его широкой, обтянутой сукном спине поползла холодная, совершенно несоветская, какая-то помещичья дрожь.
На платформу стали выходить люди.
Первым сошел господин в котелке, из-под которого выбивались напомаженные до зеркального блеска волосы. На нем было пальто с енотовым воротником, а в руке он сжимал трость с серебряным набалдашником в виде собачьей головы. За ним выпорхнула дама в платье с турнюром, шурша шелками так громко, что этот звук перекрыл гудение кабелей. Ее лицо было мертвенно-бледным, а на тонкой шее чернел бархатный чокер. Следом вывалился купчина в поддевке, от которого густо пахнуло сырым тестом и перегаром, потом — гимназист с оттопыренными ушами, сжимающий стопку книг, перевязанных бечевкой.
Они шли, не глядя по сторонам, с той особой, барской уверенностью, с какой ходят хозяева по собственной усадьбе. Их лица не выражали удивления от вида рубиновых звезд на путевых стенах, от плакатов "Слава труду!" и от самого Мымрикова, который, прилипнув к стеклу, наверняка напоминал сейчас вареного рака.
Двери с шипением закрылись, и поезд, не издав ни единого гудка, начал медленно набирать ход, уходя во тьму в сторону Площади Ногина.
Мымриков вытер о штаны внезапно взмокшие ладони. Он хотел было нажать тревожную кнопку, вызвать коменданта, милицию, КГБ, самого черта лысого, но рука его замерла на полпути. В кармане енотового пальто господина с тростью что-то блеснуло. Билет.
Игнатий Прохорович дожидался следующего, законного поезда, как грешник ждет Страшного суда. Когда мытищинский состав с лязгом затормозил у платформы, Мымриков, наспех набросив на плечи шинель, шагнул в душное нутро вагона. Пассажиры — усталые работяги с ночной смены и загулявшие студенты — не обратили на него внимания. Он сел на жесткую лавку, и поезд понес его во тьму.
Но это была не та тьма, к которой привык Мымриков.
Сначала исчез гул. Колеса стучали теперь иначе — реже, тяжелее, и к этому стуку примешивался какой-то посторонний, влажный звук, будто поезд шел не по сухим шпалам, а по дну реки. Мымриков прильнул к темному стеклу. За ним не было кабельных лотков и проводов. Там, в абсолютном мраке, угадывались очертания кирпичных сводов. Это были не тюбинги. Это был старый, царской еще выделки, сводчатый коллектор. По стенам, там, где в семидесятые годы висели строгие схемы эвакуации, теперь лепились бороды черной, жирной плесени, похожей на окладистую купеческую бороду.
Поезд замедлил ход. Станция.
Мымриков вышел на перрон и ахнул, да так, что едва не выпустил из рук станционный фонарь.
Это была Лубянка. Но не та, бетонная, с кафелем и запахом озона, которую он покинул десять минут назад. Это была та самая, древняя Лубянка, что лежала теперь под толщей асфальта и истории. Вместо гранита — тесаный белый камень. Вместо буквы "М" — массивная чугунная решетка, в узорах которой угадывался двуглавый орел, грубо, но крепко сбитый кузнецом. А на самой платформе, освещенной тусклым светом газовых рожков, стояла толпа.
Те самые, из поезда. Только теперь они не молчали.
— А скажи-ка, мил человек, — обратился к Мымрикову купчина в поддевке, дыхнув на него луком и водкой, — далеко ли до Сухаревки? Мне бы к меняле Фомину поспеть, пока менялы не прикрыли.
— Какое нынче число? — визгливо спросил гимназист, поправляя фуражку. — Матушка наказывала к Покрову воротиться, а то розог не оберешься.
Мымриков хотел было рявкнуть положенное по уставу "Предъявите документы!", но язык его онемел. Он посмотрел на свои руки, сжимающие фонарь. Руки были те же, красные, рабочие, но сам он вдруг почувствовал себя в этой толпе тараканом, залетевшим в барские покои.
Поезд снова дернулся. Пассажиры, словно куклы на ниточках, потянулись к дверям. Мымриков, ведомый не любопытством, а каким-то липким, первобытным ужасом перед тем, что останется один в этом каменном склепе, шагнул следом.
Состав пошел глубже.
Вторая станция встретила их запахом антоновских яблок и ладана. Здесь стены были обиты дубовыми панелями, а в конце зала, там, где должен быть гермозатвор, виднелась арка, за которой угадывался свет настоящего, живого пожара. На скамьях сидели городовые в шинелях до пят, какие-то дамы в ротондах, и все они смотрели на Мымрикова с тем же вкрадчивым интересом, с каким смотрят на диковинное насекомое.
— Новенький? — пропел чей-то голос прямо над ухом.
Мымриков обернулся. Рядом стояла та самая дама в чокере. Теперь, при свете газовых ламп, он увидел, что кожа ее не просто бледна — она прозрачна, и под ней, в такт несуществующему пульсу, переливается что-то темное, похожее на застывшие чернила.
— Билетик ваш, сударь, — прошелестела она.
Мымриков судорожно зашарил по карманам шинели. Никаких билетов у него, разумеется, не было.
— Забыл-с… в спешке… — просипел он.
Дама улыбнулась. У нее не было губ, только тонкая, алая прорезь, которая разошлась от уха до уха.
— Все так говорят, — ласково сказала она. — Ничего. На конечной станции разберутся. Там кассир строгий, но справедливый.
Поезд проваливался все ниже. Время за окнами теперь текло, как смола. Мымриков видел, как за толстым стеклом проплывают целые эпохи. Вот мелькнул освещенный свечами подвал, где люди в пудреных париках прячут сундуки. Вот — грязная, в лужах нечистот улица, по которой бредут пьяные стрельцы. Вот — горящие усадьбы, и запах дыма проникает даже сквозь герметичные двери вагона.
Пассажиры менялись. На следующей станции вместо купцов и гимназистов в вагон вошли люди в суконных гимнастерках без знаков различия. Они были хмуры, держали в руках кожаные портфели и пахли казармой и валерьянкой. Один из них, с землистым лицом, долго смотрел на Мымриковскую шинель.
— Переаттестация? — хрипло спросил он. — Почему без петлицы?
Мымриков вжал голову в плечи.
Поезд шел сквозь века. Он шел сквозь фундаменты давно снесенных церквей, сквозь кости мертвецов, замурованных в основание Китай-города, сквозь пустоты, где когда-то текли чистые, а теперь отравленные реки. И чем глубже они спускались, тем плотнее становился воздух. Он пах уже не озоном и креозотом. Он пах старой бумагой, пылью веков, тленом и сырой землей.
Конечная станция.
Двери разъехались с тем же сухим шелестом гречневой крупы.
Здесь не было платформы. Поезд стоял прямо на грунте. Вокруг, куда ни глянь, простиралась гигантская пещера, освещенная не электричеством, а ровным, фосфоресцирующим светом, исходящим от самих стен. Это были не стены, а бесконечные стеллажи. Они уходили вверх и вниз в абсолютную бесконечность. На полках лежали, стояли и висели миллионы папок. Серых, картонных, с завязками. На каждой каллиграфическим почерком было выведено имя.
Имена всех, кто когда-либо спускался под московскую землю.
Из-за стеллажа вышел человек. На нем был долгополый кафтан писаря, но лицо его было совершенно гладким, без черт, словно вылепленным из серого воска. В руках он держал огромное гусиное перо.
Пассажиры поезда — и купцы, и чекисты, и дамы в турнюрах — выстроились в идеальную, тихую очередь. Они подходили к писарю, что-то беззвучно шептали, и тот ставил в их папках размашистую подпись. После чего люди просто растворялись в воздухе, оседая серой пылью на полки.
Очередь дошла до Мымрикова.
Он стоял, не в силах сделать шаг. Его колени дрожали так, что стучали друг о друга.
— Билет, — сказал писарь, и голос его был похож на шелест переворачиваемых страниц.
— Я… я дежурный, — залепетал Мымриков. — Станция Лубянка. Верхнее касание. Состав за номером…
Писарь поднял свою гладкую голову. Там, где должны были быть глаза, на мгновение проступили два темных провала.
— Мы знаем, кто вы, Игнатий Прохорович, — сказал он. — Вы искали расписание. Вы всегда его искали. Порядок — это ведь так успокаивает, не правда ли?
Писарь протянул руку к бесконечной полке и снял оттуда картонную папку. Развязал тесемки. Внутри лежал один-единственный лист, пожелтевший по краям.
Мымриков заглянул через его плечо. На листе было написано его почерком, теми самыми лиловыми чернилами: "ВЕДОМОСТЬ УЧЕТА ПОДВИЖНОГО СОСТАВА. СУТКИ: 17 МАРТА 1973 ГОДА. ПРОИСШЕСТВИЯ: НОЛЬ".
— Ноль, — повторил писарь. — Какая прекрасная, круглая цифра. Вы так старательно выводили ее каждый день. Вы думали, что если запишете "ноль", то хаос не прорвется. Но хаос, Игнатий Прохорович, не нуждается в расписании.
Мымриков почувствовал, как пол под ногами уходит. Станционные фонари в его руках вдруг стали невыносимо тяжелыми, а сукно шинели начало жечь кожу. Он посмотрел на свои руки и увидел, что они становятся прозрачными.
— Конечная, — сказал писарь, доставая из чернильницы густую, как смола, каплю. — Ваша станция.
Он занес перо над пустой строкой в самом низу ведомости.
— Постойте! — закричал Мымриков, пятясь назад, в темноту между стеллажами. — Я же просто дежурный! Я не брал! Я не доносил! Я только следил за часами!
— Именно, — кивнул писарь. — Вы следили за временем. А оно, между тем, давно спустилось под землю.
Чернила коснулись бумаги.
Игнатий Прохорович Мымриков открыл рот, чтобы закричать, но из горла его не вырвалось ни звука. Вместо крика из него посыпалась сухая, мелкая пыль. Он попытался ухватиться за край полки, но пальцы прошли сквозь картон. Его тело, еще секунду назад полное тяжелого, сорокадевятилетнего веса, стремительно теряло плотность.
Последнее, что он увидел, прежде чем стать частью подземного архива — это как поезд без расписания, глухо стуча старой крупой, закрывает свои двери. В мутном окне мелькнуло лицо дамы в чокере. Она приложила к стеклу бледную ладонь и улыбнулась той самой алой прорезью. Поезд дернулся и ушел во тьму, набирать новых пассажиров с верхних ярусов Москвы.
А на Лубянке, в три часа сорок две минуты пополуночи, старший дежурный Игнатий Прохорович Мымриков просто исчез.
Когда в семь утра на станцию спустилась новая смена, в рубке было пусто. На столе лежала ведомость. В графе "происшествия", там, где Мымриков всегда выводил аккуратный "ноль", теперь стояла жирная, расплывшаяся клякса, похожая на раздавленного паука. А в воздухе еще долго висел тонкий, совершенно неуместный для метрополитена запах сухой гречневой крупы и тлена.
Новую ведомость начали с цифры "один". Но писать ее было некому. И чернила в казенной ручке отчего-то никак не хотели ложиться на бумагу, скатываясь в густые, черные капли.


Рецензии