Громов. чужой среди своих

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая. И СНОВА ЗДРАВСТВУЙТЕ!

Киев. 6 декабря 1943 года.

— Ну вот, товарищи, а вы, наверное, думали, что Москва вам не доверяет, — сказал Громов, закрывая последнюю папку. — Прислали проверяющего, значит, непременно должен найти виновного. Признавайтесь, были такие мысли?

Подполковник Ефим Маркович Жданов, временно исполнявший обязанности начальника штаба, улыбнулся.

— Чего греха таить, Андрей Сергеевич, были.

— Ну, я вас понимаю. Время такое. Но, как видите, обошлось.

В кабинете находился ещё один человек — подполковник Иван Дмитриевич Седых, начальник армейской контрразведки. Все три дня он оказывал Громову содействие в проверке и сейчас, устроившись у окна со стаканом чая, с интересом слушал разговор.

— Итак, Андрей Сергеевич, — произнёс Жданов, — к каким выводам вы пришли?

— Проверка закончена, товарищ подполковник. Я лично не обнаружил ни признаков измены, ни заведомой диверсии. Это и будет отражено в моём заключении.

— Значит, не обнаружили никаких признаков утечки? — спросил Седых.

— Нет, товарищ Седых. А что, была?

— Боже упаси! Как говорила моя бабуля. Конечно, нет!

— Да я пошутил, Иван Дмитриевич, — улыбнулся Громов.

Седых рассмеялся.

— Андрей Сергеевич, с вами надо держать ухо востро! Я уж подумал, вы напоследок решили мне ещё один допрос устроить.

— Нет уж, с меня хватит. И вам, полагаю, тоже.

— Ещё как! — ответил Седых. — Я за последние три дня с вами больше разговаривал, чем с собственной женой за весь прошлый месяц.

Жданов улыбнулся.

— Ну что ж, приятно слышать, что у московской проверки бывают и хорошие результаты.

Громов отодвинул папку.

— Ефим Маркович, разрешите одно замечание? Уже не как проверяющий, а просто как человек.

— Конечно, Андрей Сергеевич.

— Я в юности боксом увлекался. И хорошо помню одну вещь. Иногда проигрываешь не потому, что ты слабее противника, а потому, что именно в этом бою он оказался лучше подготовлен или удачнее выбрал тактику. А иной раз и один пропущенный удар решает всё.

Он улыбнулся.

— Разумеется, война не боксёрский ринг. Да и оценка боевых операций не моя компетенция. Это дело командования. Мне было поручено проверить обстоятельства по линии контрразведки. Свою работу я закончил.

Жданов кивнул.

— Спасибо, Андрей Сергеевич. За откровенность.

— Это вам спасибо, товарищ подполковник. И полковнику Белову передайте, пожалуйста, мою благодарность. Без вашего содействия я бы так быстро не управился.

— Передам. Жаль, что его сегодня нет.

— Он всё ещё на передовой?

— Да. Уехал по служебным делам. Завтра к вечеру обещал вернуться.

— Тогда, вероятно, уже не увидимся. Я завтра рассчитываю выехать.

— В Москву?

— В Москву. Если, конечно, там за это время не решили отправить меня куда-нибудь ещё.

— От Москвы всего можно ожидать, — заметил Седых.

— Особенно когда она вспоминает о тебе раньше, чем ты успел отдохнуть, — ответил Громов.

Седых поднял стакан.

— Тогда за ваше благополучное возвращение, Андрей Сергеевич. Чай, правда, уже холодный, но намерения самые добрые.

— Благодарю, Иван Дмитриевич.

Жданов встал из-за стола.

— Значит, на этом всё?

— Да, товарищ подполковник. Завтра закончу оформление документов и передам заключение установленным порядком.

Они пожали друг другу руки.

— Андрей Сергеевич, — остановил его Седых, — может быть, вечером поужинаем вместе? Без документов, без вопросов, просто по-человечески. У меня кое-что припасено.

— Благодарю, Иван Дмитриевич, но сегодня, пожалуй, откажусь. Вещи собрать надо. И выспаться перед дорогой хотелось бы.

— Ну что ж, не смею настаивать. А если ещё окажетесь в Киеве — милости просим.

— Непременно.

— И всё-таки приятно было с вами поработать, — добавил Седых. — Вы человек обстоятельный. Не спешите с выводами.

— Взаимно, товарищ подполковник.

Громов попрощался и вышел.

;

В выделенном ему кабинете оставался небольшой чемодан с личными вещами.

Он проверил, не забыл ли чего-нибудь, забрал блокнот, уложил бумаги и закрыл чемодан.

Ключи от кабинета сдал дежурному.

На улице уже темнело.

Декабрьский Киев встречал прохожих сыростью и пронизывающим ветром. На обочинах стояли военные машины. Мимо проходили солдаты, женщины с узлами, мальчишки в старых, явно не по размеру пальто.

Громов остановился возле крыльца штаба.

Работа была закончена.

Он не испытывал ни особой радости, ни разочарования. Просто ещё одна проверка, ещё одно поручение, ещё несколько дней войны, прожитых вдали от Москвы.

Он поправил воротник шинели, подхватил чемодан и направился к месту своего временного проживания.

;

Комната встретила его прохладой.

Громов поставил чемодан возле кровати, снял шинель, но распаковывать вещи не стал. Утром предстояло закончить формальности и отправиться в дорогу.

Он присел к столу, просмотрел записи в блокноте.

Всё необходимое для доклада было собрано.

Оставалось перепроверить несколько дат и поставить подпись.

Громов отложил блокнот.

Захотелось закурить.

Он поднялся, подошёл к шинели и сунул руку в карман за сигаретами.

Пальцы нащупали пачку, а рядом — что-то ещё.

Бумагу.

Громов вынул небольшой листок, сложенный вчетверо.

Откуда он здесь?

Развернул.

На листке крупными печатными буквами было написано:

«ПРОВЕРЬТЕ АКТ № 41».

Громов прочёл записку.

Затем перевернул.

На обратной стороне ничего не было.

Он посмотрел на карман шинели.

Странно.

Ведь он уже не раз доставал оттуда сигареты. Как же раньше не почувствовал эту бумагу?

Возможно, её положили совсем недавно.

Он попытался вспомнить, где оставлял шинель.

В штабе. На общей вешалке возле кабинетов. Там весь день ходили офицеры, дежурные, связные, машинистки.

Кто угодно мог подойти.

Но кто?

И почему не передал записку лично?

Громов вернулся к столу.

— Акт сорок один…

Он не помнил такого документа.

За три дня через его руки прошли десятки папок, но этот номер ни о чём ему не говорил.

Может быть, кто-то хотел обратить внимание на обстоятельство, упущенное проверкой?

А может быть, обычная жалоба, которую человек не решился подписать?

Громов ещё раз прочёл четыре слова.

Ни имени, ни объяснения.

Только номер.

Он достал блокнот, вложил записку между страницами и закрыл его.

Потом посмотрел на чемодан.

Завтра утром надо будет выяснить, что это за акт.

А там видно будет.

;

7 декабря 1943 года.

Майор Громов появился в штабе раньше обычного.

Ефим Маркович Жданов уже находился в кабинете. Перед ним лежали документы, рядом стоял стакан горячего чая.

— И снова здравствуйте! — сказал Громов.

— Андрей Сергеевич! Я думал, вы уже уехали… — ответил Жданов.

Глава вторая.

— Я тоже так думал, Ефим Маркович, — ответил Громов. — Но возник небольшой вопрос. Разрешите обратиться?

— Конечно. Присаживайтесь.

— Мне необходимо ознакомиться с актом номер сорок один.

— За какой период?

— Полагаю, за ноябрь. Точнее пока сказать не могу.

— А к какому отделу относится?

— К сожалению, не знаю, Ефим Маркович. Поэтому и прошу вашего содействия.

Жданов вызвал адъютанта.

— Принесите журнал регистрации актов за ноябрь.

Адъютант вышел.

Подполковник вернулся к своим бумагам. Просмотрел несколько документов, что-то подписал, отложил в сторону. Затем взял следующий лист и принялся делать пометки карандашом.

Громов сидел напротив, поглядывая на часы.

«Интересно, куда всё это меня приведёт?

Киев освободили шестого ноября. Через несколько дней взяли Житомир. А девятнадцатого немцы отбили его обратно.

Москва захотела удостовериться, что причиной не стало предательство. Не было ли утечки сведений о наших частях, о перегруппировке войск, о намерениях командования?

Для этого и прислали меня.

Три дня я проверял документы, сопоставлял донесения, беседовал с офицерами штаба и контрразведки.

Ничего, что указывало бы на измену.

Немцы нанесли контрудар. Наши части не удержали город. Война. Такое случается.

Я уже собирался возвращаться в Москву.

И тут эта записка.

Акт номер сорок один.

Кто-то сунул её мне в карман. Не назвался. Не объяснил ничего.

Что же такого в этом акте, если человек не решился просто прийти и рассказать?

Может быть, обыкновенное происшествие, каких на войне сотни.

А может быть…

Впрочем, сначала надо прочитать».

Из коридора донеслись шаги.

Дверь открылась.

Адъютант положил перед Ждановым журнал регистрации.

— Разрешите, товарищ подполковник.

— Благодарю. Можете идти.

Жданов перелистал несколько страниц.

— Сорок один… Вот он. Двенадцатое ноября. Акт о гибели личного состава и уничтожении машины связи.

Громов выпрямился.

— Где произошло происшествие?

— Северо-восточнее Радомышля. Лесная дорога.

— Кто составлял?

— Старший лейтенант Рябов.

— Благодарю, товарищ подполковник. Можно ознакомиться с самим актом?

— Разумеется.

Жданов снова вызвал адъютанта и распорядился принести документ.

Спустя несколько минут тот вернулся с тонкой папкой.

— Акт номер сорок один, товарищ подполковник.

— Оставьте.

Жданов подвинул папку Громову.

— Прошу вас, Андрей Сергеевич.

— Благодарю.

На обложке значилось:

«Акт № 41. 12 ноября 1943 года».

Громов раскрыл документ.

Автомобиль ЗИС, следовавший по лесной дороге северо-восточнее Радомышля, предположительно подвергся вражескому обстрелу. Произошло возгорание.

В машине находились четверо военнослужащих.

Водитель, радист, сержант шифровальной службы и майор Павел Андреевич Поляков, начальник шифровальной группы армии.

На месте происшествия обнаружены три тела.

Громов прочёл фамилии погибших.

Затем перешёл к заключению.

«Майор П. А. Поляков — не опознан».

Он вернулся к началу.

Перечитал.

Четверо.

Три тела.

Не опознан.

— Ефим Маркович, разрешите уточнить?

— Слушаю вас.

— Четверо выехали. Троих нашли мёртвыми. А четвёртого, значит, не опознали?

Жданов взял документ, просмотрел соответствующие строки.

— Выходит, так.

— Объясните мне, товарищ подполковник, как можно не опознать человека, которого вообще не нашли?

Жданов ещё раз перечитал заключение.

— Действительно. Странная формулировка.

— Ефим Маркович, прошу вас вызвать старшего лейтенанта Рябова.

— Хорошо, Андрей Сергеевич.

Жданов передал распоряжение адъютанту.

— А как же ваша поездка в Москву? — спросил он.

— Придётся отложить, товарищ подполковник.

— Считаете, дело серьёзное?

— Пока рано делать выводы. Необходимо разобраться.

— Мне поставить в известность Белова?

— Да, пожалуйста. По его возвращении.

Громов встал, взял папку.

Он направился к двери, но остановился.

— И ещё, товарищ подполковник.

— Да, Андрей Сергеевич?

— Прошу вас, распорядитесь, пожалуйста, чтобы мне вернули ключи от моего кабинета.

— Хорошо. Сейчас же распоряжусь.

— Благодарю.

Громов вышел.

;

Коридор был полон привычного штабного движения.

Навстречу прошёл связной с пакетом. Из соседнего кабинета донёсся телефонный звонок. Кто-то громко спросил фамилию дежурного.

Громов шёл не спеша, держа папку под мышкой.

Четверо выехали.

Трое погибли.

Где четвёртый?

Он остановился у окна.

Вариантов было несколько.

Погиб. Тело не нашли.

Остался жив, но получил ранение и не смог сообщить о себе.

Или…

Перебежал к противнику.

Громов посмотрел на папку.

Три возможности. И пока ни одного основания предпочесть одну другой.

Но был ещё один вопрос.

Поляков — не рядовой связист.

Начальник шифровальной группы.

Человек, допущенный к секретной переписке, знающий порядок передачи и обработки важнейших сообщений.

Такие люди не должны исчезать бесследно, чтобы об их судьбе три недели никто не задавал вопросов.

А здесь даже в акте не сумели правильно написать, что произошло.

«Не опознан».

Громов ещё раз мысленно повторил эти два слова.

Почему не «не обнаружен»?

Обычная ошибка?

Или кто-то хотел, чтобы пропавшего человека считали погибшим?

Он поправил папку под мышкой и направился к своему кабинету.

;

Старший лейтенант Рябов появился в кабинете Громова спустя сорок минут после вызова.

Невысокий, плотный, с усталым лицом, он остановился у двери, поправил ремень и представился:

— Старший лейтенант Рябов. По вашему приказанию прибыл, товарищ майор.

— Проходите, присаживайтесь.

Громов подвинул ему акт.

— Четверо выехали. Троих нашли мёртвыми. А четвёртого, значит, не опознали? Объясните мне, старший лейтенант, как можно не опознать человека, которого вообще не нашли?

Рябов молчал.

— Вот и я не понимаю, — сказал Громов. — Либо у вас в штабе разучились считать до четырёх, либо кто-то очень не хочет, чтобы мы этим занимались.

Он отложил карандаш.

— Тела видели? Сколько?

— Три.

— Тогда почему «не опознан»?

Рябов замялся.

— Так приказали.

— Кто?

— Полковник Белов. Сказал, что шум поднимать не надо, пока нет подтверждения гибели Полякова.

— Чтобы не начиналось расследование, значит. Белов решил скрыть исчезновение от СМЕРШ?

Рябов молча кивнул.

— Рассказывайте, что видели на месте. Своими словами.

— Машина стояла у обочины, кабина выгорела полностью. Вокруг искали метров двести-триста, дальше не пошли — опасно было. Кто-то из наших говорил про снаряд, но уверенно не установили.

— Вы один ездили?

— Нет, товарищ майор. С водителем, сержантом Кузьменко. Вместе осматривали.

Вызвали сержанта Кузьменко.

Тот вошёл без суеты, сел, посмотрел в стол.

— Рябов считает, попал снаряд. Вы тоже так думаете?

— Нет, не похоже. Воронки не было, земля целая, а машина вся выгорела.

— Почему не сказали Рябову?

— Сказал. Он велел не умничать и вернуться.

— Что ещё?

— Радист был у кабины. Пуля в затылке. Близко стреляли.

Громов встал, подошёл к окну с фанерой.

Теперь у него было первое основание сомневаться в официальной версии.

— Завтра покажете всё на месте. Рано утром поедем. И пока никому ни слова.

Глава третья. ЧЕМ ДАЛЬШЕ В ЛЕС ТЕМ ИНТЕРЕСНЕЕ

Выехали затемно.

Небо над Киевом ещё не посветлело, и фары «эмки» выхватывали из тьмы то обломок забора, то воронку, полную мутной воды, то белый от инея указатель, с которого кто-то давно соскоблил немецкие буквы, оставив одно слово: «ЖИТОМИР».

Кузьменко вёл машину уверенно, без лишних слов. Выехав за город, он вдруг замурлыкал под нос, протяжно, почти без мотива, с одной и той же фразой, которую, видимо, помнил с детства и повторял сам для себя:

— А дорога узкою лентою вьётся…

Громов сидел на переднем сиденье, закутавшись в шинель, и долго молчал. Потом сказал спокойно, но так, что мурлыканье смолкло само:

— Сержант, прошу вас не петь.

— Виноват, товарищ майор. Привычка.

— Понимаю. Но сегодня я бы предпочёл тишину.

— Так точно.

Кузьменко помолчал, а потом, словно извиняясь, добавил:

— Меня мать так в детстве будила. Пела, пока не встану.

Громов ничего не ответил.

Он смотрел в окно на чёрные поля и думал о том, что за эту ночь у него не вышло ни одного полноценного часа сна.

Вернувшись накануне к себе, он заново разложил на столе записи трёхдневной проверки. Перечитывал донесения, даты, объяснения штабных офицеров, всё то, на основании чего ещё вчера собирался доложить в Москву: признаков предательства при потере Житомира не обнаружено.

Рядом лежала анонимная записка: «ПРОВЕРЬТЕ АКТ № 41».

Теперь приходилось смотреть на те же сведения иначе. Отдельные странности прежде казались случайными. Каждую можно было объяснить неразберихой отступления, спешкой или ошибкой. Но после знакомства с актом номер сорок один он уже не был уверен, что вправе считать их только случайностями.

Три трупа. Четыре человека в машине. Начальник шифровальной группы исчез. Рябов утверждал, что полковник Белов распорядился изменить «не обнаружен» на «не опознан». А сержант, побывавший на месте, видел отверстие в затылке радиста, которое счёл пулевым.

Всё это ещё не доказывало связи с немецким контрударом. Громов искал её до рассвета и не нашёл. Не родилось даже сколько-нибудь стройной версии.

Под утро он выпил холодной воды из графина и понял, что голова раскалывается.

Тупая боль стояла за глазами; теперь каждый ухаб отдавался в висках. Никому он об этом не сказал.

Но одно чувство не проходило: его прислали в Киев не зря. И заключение, которое ещё вчера казалось окончательным, вполне возможно, придётся пересматривать.

Дорога пошла лесом.

Ели стояли тёмной стеной. На ветвях белела изморозь, по обочинам лежали остатки старого снега. Там, куда попадало солнце, земля успевала оттаивать днём, а ночью снова схватывалась коркой.

— Тут поворот, — сказал Кузьменко, сбрасывая скорость. — Дальше пешком. Машина не пройдёт.

Они остановились на развилке. Слева дорога уходила в низину, справа поднималась на пригорок.

Громов вышел, поднял воротник и огляделся.

— Вот она, — сказал Кузьменко.

Метрах в тридцати от развилки, у обочины лесной дороги, стояла машина. Точнее, то, что от неё осталось.

Кабина, чёрная, с пустыми проёмами окон, припала на бок. Деревянный кузов почти полностью выгорел, из остова торчали погнутые стойки. На металле лежала белая изморозь.

Громов подошёл ближе.

— После двенадцатого ноября машину отсюда перемещали?

— Не знаю, товарищ майор. Когда мы с Рябовым приезжали, она стояла здесь. И сейчас здесь.

— Хорошо. Покажите, где вы стояли тогда.

Кузьменко подошёл к кабине.

— Вот здесь. Рябов пошёл к кузову, я остался возле переднего колеса.

— Кто ещё был на месте?

— Бойцы, что нашли машину. Они и тела собирали. Мы приехали позже.

— Фамилии помните?

— Нет. Рябов с ними говорил.

Громов записал это в книжку.

— Что вы увидели первым?

— Всё выгорело. Земля возле борта чёрная. И бензином пахло, сильно.

— Вы видели, как машина загорелась?

— Нет.

— Значит, о поджоге пока говорить рано. Запах помните — это важно. Но бензин мог вытечь и из повреждённого бака.

Кузьменко кивнул.

Громов осмотрел землю у колёс.

За двадцать шесть дней её размыло, местами присыпало снегом, кое-где затоптали. Чёрная полоса вдоль борта ещё различалась, но по ней нельзя было уверенно установить, как именно распространялся огонь.

— Вы говорили Рябову, что воронок не было?

— Говорил. И сейчас не вижу.

Громов прошёл вдоль обочины, осматривая грунт и ближайшие деревья.

Явных следов близкого разрыва снаряда он не нашёл. Но слишком многое могло измениться с двенадцатого ноября.

— Это ослабляет версию обстрела, — сказал он, — но ещё не опровергает её. Сначала надо выяснить, кто и на каком основании вписал её в акт.

Он вернулся к кабине.

— Теперь покажите, где лежал радист.

Кузьменко подошёл к передней части машины, со стороны пассажирской дверцы.

— Вот тут, у кабины. Головой к колесу, лицом вниз.

— Вы вчера сказали: пуля в затылке. Что именно видели?

— Когда бойцы перевернули тело, я заметил сзади на голове маленькое отверстие. Похоже на пулевое.

— Вы медик?

— Нет, товарищ майор.

— Тогда о пуле будем говорить как о предположении. И о выстреле с близкого расстояния — тоже. Кто-то из врачей осматривал тело?

— При мне нет.

— Рябов отверстие видел?

— Он стоял рядом. Я ему сказал.

— Что ответил?

— Велел не умничать. Сказал, что машина попала под обстрел.

Громов посмотрел на обгоревший металл.

— Значит, возможное пулевое ранение заметили, но в акте о нём ни слова.

Он сделал ещё одну запись.

Требовалось установить, куда отправили тела, и найти того, кто проводил их осмотр.

— Что-нибудь ещё вы заметили?

— Следы машины. Другой. Колея была узкая.

— Покажите.

Кузьменко повёл его к старому дубу у развилки.

— Здесь она проходила, — сказал сержант. — Я хорошо запомнил. Лёгкая машина, не грузовик.

Громов присел.

Под корнями дуба сохранились неглубокие борозды, но рисунка шин уже не было. Рядом пролегали более свежие следы колёс. Датировать старые борозды было невозможно.

— Вы тогда измеряли ширину колеи?

— Нет.

— И Рябов не измерял?

— Нет, товарищ майор.

— А где она кончалась?

— Возле дуба. Будто машина остановилась или развернулась.

— Возможно. Но по нынешним следам уже не установить, когда она здесь стояла. Что дальше?

— Сапоги. Возле корней. На каблуке крестик из четырёх железок.

— Вы видели его собственными глазами?

— Видел. И Рябову показывал.

Громов отодвинул палкой влажные листья.

Под выступающим корнем сохранился смятый отпечаток подошвы, но ни форму каблука, ни рисунок подковок теперь различить было нельзя.

— Такие подковки я на немецких сапогах видел, — добавил Кузьменко.

— Могли быть немецкие. Могли быть и трофейные. Главное, мы пока не знаем, оставлен ли этот след двенадцатого ноября.

— А Рябов сказал, что здесь трофейщики могли ходить.

— Могли. В этом он не обязательно ошибся.

Кузьменко удивлённо взглянул на майора.

— Так что же, товарищ майор, всё зря?

— Нет. Вы запомнили то, что другие не записали. Теперь предстоит проверить ваши слова.

Громов поднялся и подошёл к дубу с другой стороны.

Из-под слежавшихся листьев виднелся размокший окурок с остатками печати на бумаге. Он осмотрел его, но брать не стал: сколько тот пролежал здесь, было неизвестно.

Возле корня, в небольшой выемке, тускло блеснул металл.

Громов раздвинул листья концом карандаша и поднял небольшую стреляную гильзу.

— Пистолетная? — спросил Кузьменко.

— Похоже. Клеймо почти не читается. И нельзя утверждать, что её оставили в день происшествия.

Он отметил место находки в книжке, завернул гильзу в отдельный лист и убрал.

— Значит, всё-таки стреляли? — не унимался сержант.

— Здесь стреляли когда-то. Это пока всё, что мы знаем.

Громов закурил и некоторое время смотрел на дорогу.

Старая колея. Неясный отпечаток сапога. Гильза, возраст которой неизвестен.

Ни одна из этих находок сама по себе не доказывала нападения. Но вместе с показаниями Кузьменко они требовали проверки, которой до сих пор никто не провёл.

— Сержант, — сказал он, — в машине было что-нибудь, кроме тел и сгоревшего имущества?

Кузьменко подумал.

— Был полевой портфель. Кожаный. Край обгорел.

— Где?

— В кабине. Рябов его нашёл.

— Что сделал?

— Взял и положил к нам в машину.

— Открывал при вас?

— Нет.

— Чей портфель, знаете?

— Нет, товарищ майор.

Громов погасил папиросу.

— В акте о нём ни слова. Почему вы раньше не рассказали?

— Не подумал. Вы про тела спрашивали.

— Понимаю. Но теперь вспомните всё, что можете, даже если тогда это показалось пустяком.

Кузьменко кивнул.

Громов посмотрел в сторону низины.

Сквозь деревья виднелись несколько покосившихся крыш и дым, поднимавшийся над одной из них.

— Что там?

— Хутор. Немцы часть домов сожгли ещё в сорок первом.

— Значит, кто-то живёт.

— Выходит, да.

Если люди оставались здесь в ноябре, кто-нибудь мог слышать выстрелы, заметить другую машину или хотя бы знать, когда обнаружили ЗИС.

Громов посмотрел на часы.

— О том, что мы нашли, пока никому постороннему не рассказывайте. Место надо будет осмотреть и оформить как положено. А с Рябовым я отдельно поговорю — о портфеле и о тех бойцах.

— Так точно.

Он ещё раз взглянул на почерневшую кабину, на дорогу и дуб.

Двадцать шесть дней назад здесь погибли три человека. Четвёртый исчез. И всё это успели записать так, будто вопросов больше не осталось.

— Пойдём, — сказал Громов. — Надо поговорить с теми, кто живёт в низине.

И пошёл вперёд, не оглядываясь, ставя свои следы рядом с теми, что были здесь до него.

Глава четвёртая. КАК СКВОЗЬ ЗЕМЛЮ ПРОВАЛИЛСЯ

Первый выстрел прозвучал, когда до ближайшего дома оставалось шагов сорок.

Громов даже не успел понять, откуда стреляли.

Что-то с сухим треском ударило в камень справа от тропинки. В лицо брызнула мелкая каменная крошка. Один из осколков угодил майору в голову.

Он почувствовал короткий, ослепительный удар.

Земля качнулась.

И наступила темнота.

— Товарищ майор!

Кузьменко бросился к нему, но в ту же секунду над головой просвистела ещё одна пуля.

Сержант рухнул на колени, схватил Громова за ворот шинели и потянул вниз по склону.

— Матка Бозка! Матка Бозка! — бормотал он, упираясь сапогами в мёрзлую землю. — Да что ж это такое! Не уберёг! Молодой ведь ещё!

Громов не отвечал.

Из-под волос на виске выступала кровь. Она стекала по щеке, пачкала воротник, оставляла тёмные пятна на снегу.

— Не-не-не! Ты мне этого не делай! — заговорил Кузьменко уже громче. — Живи, Андрей Сергеевич! Живи! Мы ещё повоюем! Я ещё на свадьбе вашей гулять буду!

Он тащил майора волоком, пятясь и пригибаясь, пока не добрался до неглубокого оврага, прорезавшего склон перед хутором.

Сверху снова ударили выстрелы.

Но теперь стреляли с разных сторон.

Короткая автоматная очередь разорвала утреннюю тишину. Ей ответили несколько одиночных выстрелов.

Кузьменко замер.

Кто стрелял? По кому?

Они с Громовым спускались к хутору вдвоём. Ни о каких советских подразделениях поблизости сержант не знал.

А теперь над оврагом шёл настоящий бой.

Кузьменко уложил Громова на бок, приподнял ему голову и осторожно вытер кровь рукавом.

— Ну, товарищ майор… Ну, не надо так…

Он приложил два пальца к шее командира.

Пульс был.

— Живой! Слава тебе, Господи!

Сержант выдохнул, словно только теперь позволил себе испугаться.

Над головой трещали выстрелы. Пули сбивали с веток иней, и тот осыпался в овраг мелкой белой пылью.

Кузьменко достал бинт и дрожащими пальцами принялся перевязывать Громову голову. И вдруг, сам того не замечая, запел:

— А дорога узкою лентою вьётся…

Голос дрожал.

— А дорога… узкою…

Он остановился и наклонился к лицу Громова.

— Товарищ майор, слышите меня?

Ответа не было.

— Сейчас я вам искусственное дыхание сделаю. С усами, правда, но вы потерпите…

Сказал он это совершенно серьёзно или пытался пошутить — понять было невозможно.

— Только не помирайте, Андрей Сергеевич. Я ж вас в Киев живым привезти должен.

Он снова принялся перевязывать голову.

И тут Громов открыл глаза.

Несколько секунд он смотрел на сержанта, словно пытался вспомнить, кто перед ним.

Потом поморщился.

— Кузьменко…

— Я! Я здесь, товарищ майор!

— Ты… всё ещё поёшь?

— А что?

Громов с трудом пошевелил губами.

— Твоё пение… мёртвого воскресит.

Кузьменко замер.

А потом так облегчённо выдохнул, что едва не рассмеялся.

— Ну, слава богу!

— Я всё думал… — продолжил Громов, прикрывая глаза. — Зачем наши тёмные люди покойников отпевают…

Он перевёл дыхание.

— Теперь понял. Воскресить пытаются. Тебя бы в их хор…

— Сами вы тёмный, — пробормотал Кузьменко, затягивая повязку.

— Что?

— Говорю, шутите — значит, живой!

— А-а…

Громов попытался подняться.

Мир медленно поплыл перед глазами.

— Лежите! — приказал Кузьменко таким тоном, каким ещё никогда не разговаривал с майором. — Вам голову разбило.

— Пуля?

— Не похоже. Я видел, как она в камень ударила. Наверное, осколком вас задело.

— Откуда стреляли?

— Не знаю.

Громов прислушался.

Перестрелка продолжалась, но теперь выстрелы звучали дальше, со стороны хутора.

Он попытался приподняться на локте.

— Кто отвечает?

— Вот это и я хотел бы знать.

Снова ударила автоматная очередь.

Потом одиночный выстрел.

Ещё один.

И наступила тишина.

Не сразу полная.

Где-то осыпались ветки. Вдалеке каркнула ворона. Слышно было, как тяжело дышит Кузьменко.

А затем сверху донеслись голоса.

— По ходу, завалили уродца!

— Где он?

— В доме закрылся!

Громов повернул голову.

— Кто это?

Кузьменко осторожно выглянул из оврага.

— Не вижу. Наши вроде… По-русски говорят.

— Крикни.

Сержант набрал воздуха.

— Эй! Кто там?!

Наверху что-то зашуршало.

— Кто спрашивает?!

— Свои! Сержант Кузьменко! С майором Громовым!

Несколько секунд никто не отвечал.

Потом раздался знакомый голос:

— Кузьменко?! Это вы?!

Сержант удивлённо посмотрел на Громова.

— Товарищ майор… Да это ж наши!

— Кто?

— Сейчас!

Он снова крикнул:

— А вы кто такие?!

— Свои, свои! Крупеня! Не стреляйте!

Громов медленно сел, прислонившись спиной к земляному склону.

— Крупеня?..

Старший лейтенант Николай Павлович Крупеня, адъютант подполковника Седых.

Что он здесь делал?

И почему с вооружёнными людьми?

Через несколько минут Крупеня появился над оврагом. За ним стояли двое бойцов с автоматами.

— Андрей Сергеевич! — воскликнул он. — Вы живы?!

Громов посмотрел на него снизу вверх.

— Как видите.

— Мы услышали стрельбу! Думали, вас убили!

— Кто стрелял?

— Неизвестный. Из хутора.

— По кому?

Крупеня на мгновение замялся.

— По нам. Мы шли позади вас. Услышали первый выстрел, потом ещё несколько. Пришлось отвечать.

— Вы следили за мной?

— Никак нет, товарищ майор! Охраняли.

Громов нахмурился.

— Кто приказал?

— Подполковник Седых. Сказал обеспечить вашу безопасность, но не мешать работе. Не навязываться.

— И вы решили делать это тайно?

— Такой был приказ.

Громов посмотрел на двух бойцов.

Те стояли молча, держа автоматы у груди.

— Кто стрелял первым?

— Из дома, товарищ майор.

— Вы видели стрелявшего?

— Нет. Только вспышки из окна.

— Сколько человек?

— Не установили.

— Тогда откуда знаете, что он один?

Крупеня пожал плечами.

— По характеру огня предположили.

Громов попытался встать. Кузьменко подхватил его под руку.

— Осторожно, товарищ майор.

В голове гудело. Повязка уже пропиталась кровью, хотя сильное кровотечение остановилось.

— Где этот дом?

Крупеня указал за деревья.

— Вон там. Единственный целый на хуторе. Остальные пустые.

— И что сейчас происходит?

Старший лейтенант не успел ответить.

Сверху раздался крик:

— Николай Павлович! Он не выходит!

Крупеня резко обернулся.

— Держите его там!

— Давайте сожжём! — крикнул кто-то из-за деревьев. — Давайте его сожжём!

Громов поднял голову.

— Что значит — сожжём?

Крупеня посмотрел на него.

— Он вооружён. Не сдаётся.

— Вы предлагали сдаться?

— Предлагали.

— Когда?

— Только что.

— Я ничего не слышал.

— Вы были без сознания, товарищ майор.

Громов хотел ответить, но резкая боль заставила его замолчать.

Крупеня уже поднимался по склону.

— Николай Павлович! — окликнул его Громов.

Тот остановился.

— Да?

— Мне нужен этот человек живым.

— Понимаю.

— Тогда никакого огня.

— Есть, товарищ майор.

Крупеня исчез за деревьями.

Кузьменко помог Громову выбраться из оврага.

Они прошли несколько шагов, когда впереди что-то глухо хлопнуло.

Потом ещё раз.

Над крышами поднялся дым.

— Что это? — спросил Громов.

Кузьменко остановился.

— Товарищ майор…

Из-за деревьев показалось пламя.

Горел дом.

;

Хутор оказался меньше, чем выглядел с дороги.

Несколько покосившихся построек стояли вокруг заросшего двора. У одного сарая провалилась крыша. У другого вместо двери висела доска.

И только крайний дом сохранился почти целиком.

Невысокий, с тёмными окнами, тяжёлыми ставнями и толстыми дверями. На дверях хозяйственных построек висели большие амбарные замки. Ставни самого дома были закрыты, но одна из них стояла чуть приоткрытой.

Над крышей уже поднимались языки пламени.

Кузьменко поддерживал Громова за локоть. Майор шёл медленно, чувствуя, как при каждом шаге земля будто немного уходит из-под ног.

Возле дома стояли Крупеня и двое его людей.

Один держал автомат направленным на окно.

Другой наблюдал за задней стеной.

— Кто приказал поджечь?! — спросил Громов.

Крупеня повернулся.

— Товарищ майор, там вооружённый человек.

— Я спросил: кто приказал?

— Я.

— На каком основании?

— Он открыл огонь по советским военнослужащим. Возможно, диверсант.

— Возможно?!

Громов остановился, пережидая приступ головокружения.

— Вы знаете, кто внутри?

— Нет.

— Вы знаете, один он или их несколько?

— Нет.

— Вы знаете, почему он стрелял?

Крупеня молчал.

— И вместо того чтобы выяснить, вы подожгли дом?

— Товарищ майор, он мог перебить всех нас!

— Вы окружили дом?

— Да.

— Значит, он был блокирован?

— Был.

— Тогда зачем поджигать?

Крупеня сжал губы.

— Я отвечаю за жизнь своих людей. И за вашу тоже.

Громов посмотрел на окна.

Огонь уже охватил край крыши. Из-под ставен вырывался густой дым.

— Открывайте двери!

— Поздно, товарищ майор.

— Я не спрашиваю, поздно или нет!

Крупеня сделал шаг вперёд.

— Андрей Сергеевич, вам сейчас нужно к врачу. Вы едва на ногах стоите.

Громов отстранил руку Кузьменко и попытался пройти к дому.

Сделал два шага.

Перед глазами потемнело.

Кузьменко успел подхватить его прежде, чем он упал.

— Товарищ майор, не надо! Вы же сами сейчас туда свалитесь!

С треском обрушилась часть кровли.

Изнутри вырвался столб искр.

Кто-то из бойцов отступил.

В доме больше не стреляли.

И никто не кричал.

Громов смотрел на огонь.

Он не знал, был ли там человек.

Не знал, погиб ли он.

Не знал даже, откуда началась перестрелка.

Но одно обстоятельство не давало ему покоя.

Крупеня утверждал, что пришёл охранять московского следователя.

И в то же время с удивительной поспешностью уничтожил единственное место, где можно было найти человека, способного объяснить случившееся.

— Кто-нибудь видел, как он вошёл в дом? — спросил Громов.

— Нет, — ответил Крупеня. — Стреляли оттуда.

— А выходы проверили?

— Обошли.

— Все?

— Насколько смогли.

Громов медленно повернулся к нему.

— Насколько смогли…

Крупеня выдержал взгляд.

— Товарищ майор, если бы мы не открыли ответный огонь, вас сейчас могло бы не быть в живых.

Громов ничего не сказал.

Возможно, старший лейтенант был прав.

Возможно, именно его люди спасли им жизнь.

Но тогда почему у него было такое чувство, будто на хуторе произошло не спасение, а нечто совсем другое?

Глава пятая. СВЕТ В ТВОИХ ГЛАЗАХ

В Киев вернулись поздно.

Громову обработали рану и наложили новую повязку. Врач настоял, чтобы майор оставался под наблюдением: после удара по голове и потери сознания нельзя было исключить сотрясение мозга.

Громов выслушал его, задал несколько вопросов и попросил Кузьменко принести записную книжку.

— Вам отдыхать надо, товарищ майор, — сказал сержант.

— Знаю.

— Тогда зачем книжка?

— Чтобы записать то, что завтра могу забыть.

Кузьменко покачал головой.

— Упрямый вы человек.

— А ты плохо поёшь.

— Зато живой.

Громов посмотрел на него.

— Это верно.

Он открыл книжку. На одной странице стояли записи об акте номер сорок один. На другой — сведения, полученные от Кузьменко на лесной дороге.

Теперь появилась третья.

«Хутор. Перестрелка. Крупеня. Двое вооружённых. Приказ Седых об охране. Неизвестный стрелявший. Поджог дома».

Ниже он добавил:

«Кто находился внутри? Почему не взяли живым?»

Громов закрыл книжку. Завтра ему предстоял разговор с подполковником Седых.

;

Утром голова болела сильнее. Боль отзывалась в виске при каждом шаге и особенно — когда Громов наклонялся. Он задержался у двери кабинета Седых, выждал, пока перестанет кружиться голова, и постучал.

— Войдите!

Подполковник поднялся из-за стола.

— Андрей Сергеевич! Что с вами?!

— Ваш адъютант разве не доложил?

— Доложил, конечно. Но я не думал, что всё настолько серьёзно. Садитесь, ради бога!

Громов сел.

— Как самочувствие?

— Терпимо.

— Врач осматривал?

— Да.

— Слава богу. А ведь могли убить! Представляете, что бы мне пришлось объяснять Москве?

— Иван Дмитриевич, вы действительно приказали Крупене следовать за мной?

— Разумеется.

— Почему не предупредили?

— А вы бы согласились?

— Это другой вопрос.

— Вот именно. Вы человек самостоятельный. Не любите, когда вам мешают. Поэтому я распорядился обеспечить охрану незаметно.

— Трое вооружённых людей?

— В районе, где ещё недавно шли бои? А сколько, по-вашему, следовало отправить?

Громов промолчал.

— Андрей Сергеевич, поймите меня правильно. Вы прибыли из Москвы. Работаете по важному делу. Я обязан обеспечить вашу безопасность.

— Ваши люди сожгли дом.

Седых посмотрел на него внимательно.

— Мне доложили.

— В доме мог находиться вооружённый человек. Его не установили, не задержали, даже не выяснили, кто он.

— Но он же стрелял, а вдруг у него были бы гранаты?!

— Поэтому его следовало взять живым.

— Если бы это было возможно.

— Вы считаете, что невозможно?

Седых развёл руками.

— Я там не присутствовал. Не могу судить о каждой минуте боя. Но Крупеня — опытный офицер. Он действовал в сложной обстановке.

— Он приказал поджечь дом.

— А до этого его люди спасли вас.

Громов молчал.

— Вы ведь понимаете, Андрей Сергеевич, — продолжил Седых, — что неизвестный стрелял в вашу сторону? Что вы получили травму? Что без ответного огня последствия могли быть куда хуже?

— Понимаю.

— Так в чём же дело?

В голосе подполковника не было ни раздражения, ни угрозы. Он говорил спокойно, даже участливо. И доводы его выглядели разумными.

Крупеня мог спасти им жизнь. Но зачем тогда сжигать дом, не выяснив, кто в нём?

— Я хочу получить письменные объяснения всех троих, — сказал Громов.

— Разумеется. Прикажу подготовить.

— И сведения о том, кто жил на хуторе.

— Постараемся установить.

— Кроме того, необходимо осмотреть пожарище, как только это станет возможно.

— Конечно.

Громов поднялся. Седых тоже встал.

— Андрей Сергеевич, я всё-таки прошу вас поберечь себя. Москва прислала сюда следователя, а не штурмовую группу.

— Я и не собирался никого штурмовать.

— Вот и прекрасно.

Подполковник проводил его до двери.

— И ещё раз: рад, что вы живы.

— Благодарю, Иван Дмитриевич.

;

Вернувшись к себе, Громов не сразу сел за стол. Он подошёл к окну. За стеклом лежал серый декабрьский Киев — город, который совсем недавно освободили и который всё ещё жил войной.

Голова ныла. На столе ждали бумаги, но майор не стал открывать первую попавшуюся папку. Прежде следовало понять, что именно он расследует.

Он взял чистый лист.

Первый вопрос был самым большим: имела ли утечка сведений отношение к немецкому удару и потере Житомира? Или московская проверка и исчезновение Полякова лишь случайно сошлись в одном деле?

Никаких доказательств связи у него пока не было.

Второй вопрос: что случилось двенадцатого ноября на лесной дороге северо-восточнее Радомышля? По акту — обстрел и пожар. По словам Кузьменко — запах бензина, отсутствие воронок и отверстие от пули в затылке радиста. Значит, официальная версия требовала проверки.

Третий: где майор Поляков? Три тела обнаружили, четвёртого не было. Почему в акте написали «не опознан», если правильнее было указать «не обнаружен»? Если Поляков погиб, где тело? Если жив — где он сейчас?

Четвёртый: зачем полковник Белов приказал изменить формулировку? Подпись начальника штаба стояла на документе. Но означала ли она, что Белов знал правду, или он подписал чужую ложь, не вникая в подробности?

Пятый: куда исчез обгоревший кожаный портфель? Кузьменко видел, как старший лейтенант Рябов забрал его из кабины. В акте о находке ни слова. Почему Рябов промолчал? Кому передал портфель? Что было внутри?

Шестой: кто стрелял на хуторе? Почему Крупеня оказался рядом именно тогда? Если его действительно послали охранять Громова, отчего охрана закончилась пожаром? И был ли неизвестный человек в доме, когда загорелась крыша?

Громов перечитал написанное.

Шесть вопросов. Ни одного ответа, который можно было бы положить в основу обвинения.

Он потёр переносицу и тут же пожалел: боль резко отдала в висок.

«И куда теперь двигаться?»

Можно было снова поехать к сгоревшей машине. Но что нового найдётся там после стольких дней? Можно было искать неизвестного стрелка, не зная даже его примет. Можно было немедленно заподозрить Крупеню, Рябова и Белова разом. Только подозрение — ещё не доказательство. А если доказательство то чего именно?

Громов положил карандаш поперёк листа.

Слона целиком не съешь. Значит, надо разделить работу на части.

Сначала — установить, кем был Поляков, чем занимался и какие документы мог иметь при себе. Затем — выяснить судьбу портфеля.  И вообще зачем связисты туда поехали? Кто направил? После — проверить, кто составлял акт, кто менял формулировку и почему. Отдельно — восстановить события на хуторе .

И лишь тогда возвращаться к главному вопросу: была ли связь между всем этим и потерей Житомира.

Он пронумеровал пункты.

Впервые за утро беспорядок в голове немного отступил. Дело не стало проще. Но теперь у каждого вопроса было своё место.

Громов позвал дежурного.

— Принесите мне личное дело майора Павла Андреевича Полякова. И вызовите старшего лейтенанта Рябова.

Дежурный повторил поручения и вышел.

Громов снова посмотрел на лист. Подпись Белова, исчезновение Полякова, странное появление Крупени — всё это пока были отдельные нити. Стоило потянуть не за ту, и можно было порвать единственную, которая вела к истине.

В висок снова ударила боль.

Майор откинулся на спинку стула и прикрыл глаза.

В дверь постучали.

— Войдите.

На пороге стояла девушка в медицинском халате.

Яркие рыжие волосы выбивались из-под косынки. Кожа была удивительно белой, а светлые глаза смотрели прямо и спокойно. В них жила едва заметная искорка — не насмешка и не беспечность, а что-то тёплое, чему, казалось, совсем не место среди штабных коридоров и военных донесений.

Громов невольно выпрямился.

— Разрешите? Меня из медсанчасти прислали. Вам перевязку сделать.

— Проходите.

Она подошла ближе.

— Как вас зовут? — спросил Громов.

— Аннушка.

Он повторил про себя это имя.

Аннушка.

За последние дни перед ним проходили лица людей, которые что-то скрывали, боялись, подозревали друг друга или уже ничего не могли рассказать. И вдруг — эти рыжие волосы, светлые глаза, тихий голос.

Впервые за долгое время ему показалось, что в кромешной тьме мелькнуло что-то светлое.

— Голова сильно болит? — спросила Аннушка.

— Сильнее, чем вчера.

— Тогда не двигайтесь. Я осторожно.

Она принялась снимать старую повязку.

Громов смотрел перед собой. На столе лежал лист с шестью вопросами. Он должен был думать о Полякове, о портфеле, о подписи Белова. Вместо этого он вдруг поймал себя на том, что прислушивается к голосу девушки и ждёт, когда она снова заговорит.

Такого с ним ещё не случалось.

Впервые мысли о прекрасном мешали Андрею Громову думать о расследовании.

Конец первой части

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава шестая. ПОРТФЕЛЬ

— Аннушка…

Медсестра остановилась у двери и обернулась.

— Да, товарищ майор?

Громов, которому ещё минуту назад казалось, что он прекрасно знает, что собирается сказать, вдруг обнаружил, что подобрать нужные слова не так-то просто.

— Разрешите задать вам один вопрос? Только не по службе.

Она чуть улыбнулась.

— Попробуйте.

— У вас есть молодой человек? Я имею в виду… тот, кому уже принадлежит ваше сердце?

Аннушка опустила глаза, но улыбка осталась.

— Нет, Андрей Сергеевич. Пока нет. Сейчас моё сердце принадлежит нашим раненым. Они все мне очень дороги.

— Это я уже заметил.

Он помолчал.

— Тогда разрешите ещё один вопрос. Когда я закончу своё расследование… если, конечно, это не нарушит ваших планов и не покажется вам слишком большой вольностью… могу я пригласить вас на небольшую прогулку по Киеву?

Аннушка посмотрела на него внимательнее.

— Когда закончите расследование?

— Именно тогда.

— Значит, сначала вам придётся его закончить.

— Постараюсь.

— Вот и хорошо, — сказала она. — А пока вам следует побольше отдыхать.

— Боюсь, с этим будет труднее, чем с расследованием.

— Тогда я за вас не ручаюсь, товарищ майор.

Она поправила край повязки на его голове и направилась к двери.

Громов проводил её взглядом.

Несколько мгновений он сидел неподвижно, удивляясь самому себе.

Но на столе лежал акт номер сорок один.

И рядом — записная книжка.

Громов открыл её на странице, где были выписаны фамилии людей, имевших отношение к сгоревшей машине связи.

Старший лейтенант Рябов.

Именно он составлял первоначальный акт осмотра.

И именно с ним Громов собирался поговорить сегодня.

;

Рябов вошёл, осторожно прикрыв за собой дверь.

Это был человек лет тридцати, с усталым лицом и привычкой перед ответом слегка поджимать губы.

— Старший лейтенант Рябов по вашему приказанию прибыл, товарищ майор.

— Садитесь.

Рябов сел на самый край стула.

Громов не спешил начинать разговор. Перед ним лежал акт номер сорок один, рядом — несколько листов с выписками.

— Вы составляли этот документ?

— Так точно.

— Двенадцатое ноября. Лесная дорога северо-восточнее Радомышля. Сгоревшая машина связи.

— Всё верно.

— Осмотр проводили лично?

— Да, товарищ майор.

— И вещи погибших тоже осматривали? Я уже отвечал Вам на эти вопросы.

Рябов чуть замялся.

— Насколько позволяли обстоятельства. Машина сильно обгорела.

— Я не спрашиваю, насколько сильно она обгорела. Я спрашиваю, осматривали ли вы найденные вещи.

— Осматривал.

— Тогда объясните мне одну странность.

Громов придвинул к себе акт.

— Здесь перечислено имущество, обнаруженное на месте. Но кое-чего, насколько мне известно, в перечне нет.

Рябов поднял глаза.

— Чего именно?

— Портфеля.

Несколько секунд старший лейтенант молчал.

— Портфель действительно был, товарищ майор.

— Вот как?!

— Да.

— И где он?

— Я его передал.

— Кому?

— Старшему лейтенанту Крупене.

Громов положил карандаш на стол.

— Николаю Павловичу Крупене?

— Так точно.

— Почему?

— Потому что в портфеле могли находиться служебные документы. Я не считал себя вправе их просматривать.

— Откуда вы знали, что там документы, если не открывали портфель?

— Не знал. Предполагал.

— Понятно. А почему вы не указали портфель в акте?

Рябов снова замялся.

— Крупеня сказал, что сначала необходимо разобраться, какие там бумаги.

— И?

— И что пока не нужно включать его в опись. Когда выяснится, что именно находилось внутри, мне сообщат, как оформить.

— Кто сообщит?

— Крупеня сказал, что доложит подполковнику Седых и мне дадут указания.

— Вы эти указания получили?

— Нет.

— А сами не поинтересовались?

— Товарищ майор, там тогда столько работы было…

— Я спрашиваю, поинтересовались или нет.

— Нет.

Громов откинулся на спинку стула.

— Вы понимаете, что произошло, старший лейтенант? Вы обнаружили предмет на месте гибели военнослужащих. Передали его другому лицу. В акте не указали. Расписки о передаче, насколько я понимаю, тоже нет.

— Нет, товарищ майор.

— И теперь существование этого портфеля подтверждается исключительно вашими словами.

Рябов побледнел.

— Но я же не отрицаю! Я сам вам говорю!

— Вот именно. А если бы я не спросил?

Рябов опустил голову.

— Не знаю.

— А если бы портфель исчез?

— Но я передал его Крупене!

— Вы это уже говорили.

Громов немного помолчал.

— Послушайте меня внимательно. Сейчас меня интересует не то, какое взыскание вы заслужили за нарушение порядка оформления документов. Меня интересует судьба майора Полякова. Человека, который выехал на этой машине и с тех пор исчез.

— Я понимаю, товарищ майор.

— Пока я в этом не уверен.

Рябов поднял глаза.

— Я ничего не скрывал умышленно. Крупеня — адъютант начальника контрразведки. Я решил, что он лучше знает, как поступить с такими бумагами.

— Вы решили.

— Да.

— А в акте написали, что одно из тел не опознано.

— Мне было дано указание исправить формулировку.

— Это мы ещё будем выяснять отдельно.

Громов закрыл папку.

— Опишите портфель.

— Кожаный. Тёмный. Обгорел по краям. Один угол совсем почернел. Замок, кажется, уцелел.

— Где нашли?

— В кабине. Под сиденьем.

— Кто обнаружил?

— Я.

— При свидетелях?

— Рядом были люди, но кто именно видел, как я его доставал, сейчас не скажу.

— Постарайтесь вспомнить.

— Есть.

— И ещё. До нашего разговора вы кому-нибудь рассказывали о портфеле?

— Нет, товарищ майор.

— Почему?

Рябов посмотрел на него с растерянностью.

— Потому что считал, что он уже передан куда следует.

Громов несколько секунд изучал его лицо.

— Хорошо. Пока свободны. Но из расположения штаба без моего разрешения не отлучаться.

Рябов поднялся.

— Есть, товарищ майор.

У двери он остановился.

— Разрешите вопрос?

— Говорите.

— Вы считаете, что я виноват в исчезновении майора Полякова?

— Я пока считаю, старший лейтенант, что вы не выполнили своих обязанностей при оформлении вещественного доказательства.

— Ясно.

— А виноват ли кто-нибудь в исчезновении Полякова, нам ещё предстоит установить.

Рябов вышел.

Громов открыл записную книжку.

Напротив фамилии Рябова написал:

«Портфель обнаружил. Не вскрывал. Передал Крупене. В акт не внёс. Письменного подтверждения передачи нет».

Ниже добавил:

«Проверить».

;

С подполковником Седых удалось связаться вскоре после ухода Рябова.

— Иван Дмитриевич, мне необходимо поговорить с вашим адъютантом.

— С Крупеней?

— Да.

— Боюсь, сейчас это невозможно, Андрей Сергеевич. Я отправил его с важным поручением.

— Когда он вернётся?

— Пока точно сказать не могу. А что случилось?

— Выяснилось, что после осмотра сгоревшей машины связи ему передали портфель с документами. Мне необходимо его получить.

— Портфель? — переспросил Седых.

— Именно.

— Странно, что мне об этом не доложили.

— Возможно, ваш адъютант собирался сделать это позднее.

— Возможно. Сейчас распоряжусь проверить.

— Буду признателен.

— Как ваше самочувствие, Андрей Сергеевич? Голова не беспокоит?

— Терпимо.

— Врач разрешил вам работать?

— Врач хотел бы, чтобы я лежал.

— А вы, разумеется, не лежите.

— Не получается.

— Берегите себя. Нам здесь ещё нужны живые контрразведчики.

— Постараюсь, Иван Дмитриевич.

Громов положил трубку.

Он снова посмотрел на запись о портфеле.

Вещь, обнаруженная среди остатков сгоревшей машины, не попала в акт, оказалась у адъютанта контрразведки, а тот теперь отсутствовал.

Всё это могло объясняться обычной служебной неразберихой.

Но слишком многое в деле Полякова уже объясняли неразберихой.

;

Портфель принесли ближе к вечеру.

Его нашли в служебном сейфе, где Крупеня оставил несколько папок и документов перед отъездом.

Громов прежде всего осмотрел сам портфель.

Тёмная кожа действительно была обожжена. По одному краю шёл неровный след огня, металлические детали потемнели от копоти.

Он положил портфель на стол, открыл замок и осторожно приподнял крышку.

Внутри лежали бумаги.

Несколько листов с записями, служебные документы, материалы, относящиеся к работе шифровальной группы.

Громов начал разбирать их по одному.

Большая часть документов требовала отдельного изучения. Он раскладывал листы на столе, отмечая их содержание в записной книжке.

Но среди бумаг обнаружился один лист, который заставил его остановиться.

Обычная бумага.

Вверху было написано:

«Начальнику особого отдела

От майора Полякова П. А.»

Ниже, посередине листа:

«РАПОРТ».

Громов подвинул бумагу ближе к свету.

«Довожу до Вашего сведения, что при проверке материалов служебной радиосвязи мною были обнаружены обстоятельства, требующие немедленной проверки…»

На этом текст обрывался.

Ни даты.

Ни подписи.

Ни продолжения.

Громов перевернул лист.

Оборотная сторона была чистой.

Он ещё раз прочитал написанное.

Майор Поляков обнаружил какие-то обстоятельства, связанные с радиосвязью, и счёл необходимым сообщить о них начальнику особого отдела.

Но рапорт не закончил.

Почему?

Ему помешали?

Он передумал?

Или решил доложить лично?

Громов положил лист рядом с актом номер сорок один.

Двенадцатого ноября машина связи сгорела на лесной дороге. Трое военнослужащих погибли. Четвёртый исчез.

И теперь перед ним лежало свидетельство того, что пропавший майор незадолго до этих событий занимался вопросом, который сам считал требующим немедленной проверки.

Громов не знал, когда именно был начат рапорт.

Не знал, успел ли Поляков кому-нибудь рассказать о своих подозрениях.

И не знал, имели ли они хоть какое-то отношение к гибели машины.

Но теперь у него появилось новое направление расследования.

Он снова взял лист.

Поляков собирался сообщить о чём-то важном.

Начал писать.

И остановился.

Громов открыл записную книжку.

Написал:

«Почему рапорт не закончен?»

Ниже добавил:

«Кому Поляков успел доложить?»

И подчеркнул второй вопрос.

Глава седьмая. НАСТОЯЩИЙ ПОЛКОВНИК

Полковник Фёдор Кузьмич Белов вернулся с передовой утром.

Несколько дней он провёл в боевых частях, лично встречался с командирами, разговаривал с офицерами и солдатами, выяснял положение на местах. Не довольствовался донесениями, не ограничивался картами и телефонными докладами. Ему необходимо было самому видеть людей, от которых зависело выполнение приказов штаба.

О возвращении полковника Громов узнал почти сразу и попросил принять его.

Белов согласился без промедления.

Когда Андрей Сергеевич вошёл в кабинет, полковник стоял у стола, рассматривая разложенную карту.

— Разрешите войти, товарищ полковник?

— Входите, майор, входите!

Белов повернулся, и Громов невольно остановился на пороге.

Перед ним стоял настоящий богатырь.

Ростом никак не меньше метра восьмидесяти восьми, широкоплечий, могучий, в плечах, пожалуй, как два старших лейтенанта Рябова. Огромные руки, крепкая шея, тяжёлый подбородок. А голос — низкий, глубокий, с лёгкой хрипотцой — казалось, мог без всякого усиления перекрыть шум артиллерийской канонады.

Белов напоминал Илью Муромца, каким его изображали на старинных картинах. Глядя на него, можно было поверить, что, выйди этот человек один навстречу немецким печенегам, он сумел бы прогнать их с русской земли без помощи целой армии.

Но ещё удивительнее было другое.

В свои шестьдесят пять лет Фёдор Кузьмич сохранил не только физическую силу, но и редкую способность внимательно относиться к людям.

Он помнил имена и фамилии офицеров штаба, узнавал солдат, с которыми встречался всего однажды, мог неожиданно спросить о больной матери, о ребёнке, оставшемся в эвакуации, или о брате, служившем на другом фронте.

Если однажды человек рассказывал Белову что-нибудь о себе, полковник нередко помнил это спустя месяцы.

При этом никакой показной простоты в нём не было. Он оставался требовательным командиром, привыкшим к дисциплине и точному исполнению приказов. Но говорил с подчинёнными без высокомерия, уверенно и спокойно, иногда почти по-отечески.

До революции Фёдор Кузьмич работал мастером на Путиловском заводе. Потом была Гражданская война, военная служба, Финская кампания и теперь — новая, самая тяжёлая война.

Он мог бы добиваться генеральских званий, стремиться в Москву, к высоким должностям и просторным кабинетам. Но предпочитал оставаться там, где солдату нужен был не далёкий начальник, а командир, которому можно посмотреть в глаза.

Белов протянул Громову руку.

— Ну, здравствуйте, майор. Фёдор Кузьмич Белов.

— Майор Громов, Андрей Сергеевич.

— Знаю, знаю. Слышал о вас. Проходите, присаживайтесь.

Рукопожатие у полковника оказалось крепким, но не нарочито сильным.

Громов сел напротив.

— Товарищ полковник, прежде всего прошу извинить меня за беспокойство. Я понимаю, что вы только вернулись с передовой, наверняка устали. Благодарен, что согласились уделить мне время.

Белов усмехнулся.

— Если Москва говорит, что надо, значит, надо. А усталость, Андрей Сергеевич, у нас сейчас не уважительная причина. Вы чай хотите, молодой человек? Я распоряжусь.

— Не откажусь, товарищ полковник. Только, если можно, без сахара.

— Без сахара? — Белов удивлённо поднял брови. — Что же так? Не любите сладкого?

Громов едва заметно улыбнулся.

— Длинная история, Фёдор Кузьмич. Можно целую книгу написать. Но сегодня я по другому делу.

— Вот как! — Полковник добродушно хмыкнул. — Ну, книгу потом напишете. А пока чай попьём.

Он распорядился принести чай, затем вернулся к столу и устроился в кресле.

— Ну, выкладывайте, майор. Что у вас есть и чем я лично могу вам помочь?

Громов раскрыл записную книжку.

— Я прибыл сюда по распоряжению Москвы, чтобы проверить обстоятельства потери Житомира. Руководство хотело удостовериться, что город был потерян не вследствие диверсии или предательства. Я изучил имеющиеся материалы, проверил ряд обстоятельств и уже собирался возвращаться с докладом. Но обнаружилось одно обстоятельство, которое заставило меня продолжить расследование.

— Какое? — спросил Белов.

— Исчезновение начальника шифровальной группы майора Павла Андреевича Полякова.

Белов чуть подался вперёд.

— Поляков… Да, знаю. Продолжайте.

Громов кратко изложил обстоятельства дела.

Двенадцатого ноября на лесной дороге северо-восточнее Радомышля была обнаружена сгоревшая машина связи. В ней находилась группа военнослужащих, включая майора Полякова. Трое погибли, а сам Поляков исчез.

Официальный акт номер сорок один сообщал об обстреле и возгорании машины. Однако последующая проверка выявила обстоятельства, заставлявшие усомниться в первоначальном заключении.

— И самое существенное, товарищ полковник, — продолжил Громов, — формулировка, касающаяся Полякова.

Он достал копию акта.

— Первоначально было указано, что тело майора не обнаружено. Но затем появилась другая запись: «не опознано». Между этими формулировками принципиальная разница. В первом случае человек отсутствует. Во втором создаётся впечатление, что его тело найдено, но установить личность невозможно.

Белов слушал молча.

— Старший лейтенант Рябов, составлявший акт, сообщил, что изменение было сделано по вашему указанию.

Громов остановился.

— Простите, Фёдор Кузьмич. Я понимаю, насколько неприятны подобные вопросы. Но моя работа обязывает выяснить все обстоятельства.

Полковник некоторое время смотрел на него, затем спокойно кивнул.

— Всё правильно, майор. Вы свою работу делаете. И, судя по всему, добросовестно.

Он отодвинул чашку.

— Думаю, я даже знаю, какие вопросы вы собираетесь мне задать. Так что давайте сэкономим время. Вы записывайте, а я постараюсь ответить на всё сразу.

Громов взял карандаш.

— Первое. Да, я приказал написать «не опознано».

Громов поднял глаза.

— Именно вы?

— Именно я, — подтвердил Белов. — Хотел, чтобы Седых сам разобрался с этим вопросом в ближайшие дни. Полагал, что окончательные обстоятельства исчезновения майора установит контрразведка. А пока не хотел, чтобы в документах делали окончательные выводы.

— Но ведь формулировка…

— Знаю, майор. Сейчас понимаю, что выразился неудачно. Надо было отдельно указать, что судьба Полякова не установлена. Однако тогда рассчитывал, что Седых быстро во всём разберётся.

Он помолчал.

— Как идёт его расследование, я, признаться, не знаю. Последние дни провёл на передовой. Да и до того забот хватало.

Громов быстро записывал.

— Теперь о машине, — продолжал полковник. — Полагаю, это ваш следующий вопрос.

— Так точно.

— У нас был приказ проверить новую точку размещения средств связи. Нужно было установить качество передачи в тех условиях. Для этого направили испытательную группу. В её состав входил и майор Поляков.

— Кто определял маршрут?

— Утверждал я.

Громов остановил карандаш.

— Лично?

— Лично. Но готовили маршрут мне контрразведчики. Я рассмотрел представленные материалы и утвердил.

— Понятно.

— Не торопитесь, майор. Вы ещё не всё записали.

Белов подождал, пока Громов закончит строку.

— Что ещё? Ах да. Поляков.

Голос полковника стал серьёзнее.

— Я вам скажу совершенно определённо: Поляков не предатель.

Громов посмотрел на него.

— На чём основана ваша уверенность, товарищ полковник?

— Знаю этого парня. Не первый день. У него с фашистами свои счёты. Такие, которые человек до конца жизни не забывает.

— Вы знаете подробности?

— Знаю кое-что. Но лучше спросите капитана Зуева. Они с Поляковым друзья детства. Оба киевляне. Зуев вам расскажет больше.

— Зуев… — повторил Громов, записывая фамилию.

— Именно. Поговорите с ним. А что до Полякова, то я полагаю, что он либо ранен, либо похищен. Но в добровольную измену этого человека не поверю.

— Я обязан проверить и такую возможность, Фёдор Кузьмич.

— Разумеется. Потому вы здесь и сидите.

Полковник подвинул к нему чашку.

— Вы чай пейте, майор. Пейте, пока горячий. А то всё пишете да пишете.

Громов послушно взял чашку.

— Благодарю.

Белов посмотрел на него с неожиданным любопытством.

— А вы, кстати, не женаты, Андрей Сергеевич?

Вопрос застал Громова врасплох.

— Нет, товарищ полковник.

— Вот и зря! — добродушно заметил Белов. — У нас тут такие медсёстры, что хочется всех хороших девушек в надёжные руки отдать. А то война, война… Жизнь ведь не кончается на войне.

Громов невольно вспомнил Аннушку.

— Возможно, вы правы, Фёдор Кузьмич.

— Не возможно, а точно прав! — прогудел Белов.

Оба отпили чай.

Несколько мгновений в кабинете было тихо.

Затем полковник поставил чашку на блюдце.

— Ну что, майор? Ко мне ещё есть вопросы?

Громов посмотрел на исписанную страницу записной книжки.

— Пока нет, товарищ полковник. Благодарю вас за разъяснения. Буду уточнять, проверять, выяснять.

— Вот и правильно. Проверяйте. Для того вас Москва и прислала.

Белов поднялся.

Громов тоже встал.

— Если понадобится помощь, приходите, Андрей Сергеевич. Чем смогу — помогу.

— Благодарю. В таком случае у меня будет одна просьба.

— Слушаю.

— Разрешите привлечь к расследованию сержанта Кузьменко. Мне понадобится машина для выездов, а он человек толковый, наблюдательный и, что немаловажно, не болтливый.

Белов широко улыбнулся.

— Не болтливый, говорите? Это верно. Зато петь любит!

Громов не удержался и рассмеялся.

— Это я уже имел возможность проверить, товарищ полковник.

— Значит, знакомы с его репертуаром!

Полковник тоже засмеялся, и его низкий бас наполнил кабинет.

— Ладно, майор. Я распоряжусь. Будет вам и машина, и извозчик.

— Благодарю, Фёдор Кузьмич.

— Служите, Андрей Сергеевич. И берегите себя.

Они пожали друг другу руки.

Громов направился к двери.

Уже выходя из кабинета, он невольно оглянулся.

Белов снова стоял над картой. Огромный, широкоплечий, немного уставший после нескольких дней на передовой. Человек, который мог бы давно сидеть в московском кабинете, но предпочитал оставаться здесь, рядом с теми, кто воевал.

Громов вышел в коридор.

И в голове у него была только одна мысль:

Настоящий полковник!

Глава восьмая. ЧУЖОЙ ВЗГЛЯД

Вернувшись от полковника Белова, Громов остановился на пороге своего служебного кабинета.

Что-то было не так.

Он не сразу понял, что именно заставило его задержаться у двери. Комната выглядела совершенно обычно. На столе лежали бумаги, у стены стоял шкаф, возле окна — стул. Ничего не было перевёрнуто, ящики не выдвинуты, документы, насколько можно было судить с первого взгляда, находились на своих местах.

И всё-таки что-то изменилось.

Громов медленно вошёл, прикрыл за собой дверь и остановился возле стола.

Стул.

Перед уходом он задвинул его под столешницу. Теперь стул стоял немного наискосок, отодвинутый примерно на полшага.

Андрей Сергеевич хорошо помнил, как уходил. Привычка оставлять рабочее место в определённом порядке появилась у него давно. Она не имела ничего общего с любовью к чистоте. Просто человек, который привык работать с документами, должен помнить, где и что оставил.

Громов посмотрел на бумаги.

Папка с актом номер сорок один лежала сверху. Но перед уходом он оставил её под записной книжкой. Теперь книжка оказалась сбоку, а карандаш, который обычно лежал вдоль правого края стола, был положен поперёк.

Он подошёл к окну.

На подоконнике стоял стакан в металлическом подстаканнике.

Ручка была повёрнута влево.

Громов взял стакан, посмотрел на него и осторожно поставил обратно.

Он всегда поворачивал ручку вправо. Не задумываясь, автоматически. Так было удобнее брать стакан правой рукой.

Теперь кто-то поставил его так, словно собирался пользоваться левой.

Громов ещё раз оглядел кабинет.

Он открыл ящик стола, проверил содержимое, затем внимательно просмотрел лежавшие сверху документы.

Ничего не пропало.

Но порядок изменился.

— Любопытно, — негромко произнёс он.

Кто-то побывал здесь в его отсутствие.

И этот кто-то не очень хорошо знал его привычки.

;

— Скажите, пожалуйста, кто-нибудь заходил в мой кабинет? — спросил Громов у дежурного.

— Никак нет, товарищ майор.

— Вы уверены?

— При мне никто не заходил.

— А вы всё время находились на месте?

— Отлучался ненадолго. По службе.

— Понятно. А дверь была заперта?

— Не обратил внимания, товарищ майор.

— Ничего страшного. Только вот что: если кто-нибудь станет интересоваться моим кабинетом или документами, сообщите мне. Хорошо?

— Есть, товарищ майор.

— Благодарю.

Громов уже собирался уходить, но обернулся.

— И ещё. Вы не заметили здесь кого-нибудь постороннего?

— Нет, товарищ майор.

— Хорошо. Если вспомните что-нибудь необычное, дайте знать.

Он не стал объяснять дежурному причину своего интереса.

Отсутствие свидетелей делало случившееся ещё неприятнее.

Человек, побывавший в кабинете, либо воспользовался отсутствием дежурного, либо прекрасно знал, когда можно войти незамеченным.

А это уже заслуживало внимания.

;

К обеду Громов спустился в столовую.

У раздачи стояла небольшая очередь. Повар наливал суп из большого котла, рядом выдавали хлеб. Кто-то просил добавки, кто-то шутил, что после фронтовых сухарей даже самый простой горячий обед кажется праздничным.

Громов получил свою порцию, взял хлеб и сел за свободный стол.

В помещении было шумно.

Офицеры переговаривались, звенели ложки, кто-то громко рассказывал о дороге из Житомира, а за соседним столом спорили о том, сколько ещё продержится нынешняя погода.

Громов ел не спеша.

И вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд.

Он поднял голову.

Ничего необычного.

За столами сидели знакомые и незнакомые офицеры. Возле раздачи по-прежнему стояли люди. У окна двое военнослужащих разговаривали, склонившись друг к другу.

Громов снова принялся за суп.

Ощущение не исчезало.

Словно кто-то наблюдал за ним, стараясь при этом не привлекать внимания.

Он ещё раз оглядел столовую.

Ни одного подозрительного движения.

Ни одного человека, которого можно было бы выделить среди остальных.

Однако Андрей Сергеевич давно привык прислушиваться к подобным ощущениям. Не принимать их за истину, но и не отмахиваться.

Он доел суп, поблагодарил работника столовой и направился к выходу.

У дверей неожиданно остановился, будто вспомнив что-то, и оглянулся.

Несколько человек посмотрели в его сторону.

Обычные взгляды.

И всё-таки ему стало не по себе.

Утром кто-то побывал в кабинете.

Теперь, возможно, за ним наблюдали.

Неужели он действительно приблизился к чему-то настолько важному?

;

Вернувшись к себе, Громов закрыл дверь и сел за стол.

Перед ним лежала записная книжка.

Он открыл чистую страницу, взял карандаш и некоторое время сидел неподвижно.

— Ну что мы знаем, Андрей Сергеевич? — произнёс он наконец. — Давайте-ка разберёмся.

Он написал:

ЧТО ИЗВЕСТНО

Первое.

Машина связи отправилась для проверки качества радиопередачи на новой точке. Маршрут утвердил полковник Белов. Подготовили его сотрудники контрразведки.

Громов подчеркнул последние слова.

— Вот только кто именно готовил, мы пока не выяснили.

Второе.

Акт номер сорок один составил старший лейтенант Рябов. Формулировку об исчезнувшем майоре Полякове изменили по указанию Белова.

Полковник объяснил свои действия.

Он хотел, чтобы Седых разобрался в обстоятельствах исчезновения майора.

Громов вспомнил огромную фигуру Белова, его спокойный голос, внимательный взгляд.

— Настоящий полковник, — повторил он с улыбкой.

Но карандаш снова вернулся к бумаге.

— А всё-таки зачем понадобилось писать «не опознано», Фёдор Кузьмич?

Третье.

В портфеле Полякова найден незаконченный рапорт.

При проверке материалов служебной радиосвязи майор обнаружил обстоятельства, требовавшие немедленной проверки.

Какие именно?

Почему рапорт остался незаконченным?

— Полслова лучше молчания, — сказал Громов.

Он ещё раз вспомнил написанное рукой Полякова.

Человек собирался сообщить о чём-то важном.

И не успел.

Четвёртое.

Полковник Белов несколько дней находился на передовой. В разговоре ничего не скрывал, на вопросы отвечал прямо.

Громов записал:

«Белов. Дополнительная проверка маршрута».

Пятое.

Нападение возле лесной избушки.

Стрельба.

Ранение.

Крупеня и его люди.

Поджог дома вопреки распоряжению взять стрелявшего живым.

Громов нахмурился.

Слишком много странного происходило вокруг сгоревшей машины связи.

И всё сильнее складывалось впечатление, что кто-то из своих не хотел, чтобы он добрался до истины.

Шестое.

В его кабинет кто-то входил.

А за обедом он, возможно, почувствовал слежку.

Громов посмотрел на подстаканник.

Ручка теперь была повёрнута вправо.

Он усмехнулся.

— Вот ведь какая мелочь. А сколько вопросов.

Перевернув страницу, он написал:

ЧТО НЕИЗВЕСТНО

О чём был незаконченный рапорт Полякова?

Жив ли сам майор?

Связан ли рапорт с потерей Житомира?

Громов задержался на последнем вопросе.

Именно ради него Москва направила его сюда.

Если в штабе действительно действовал предатель, противник мог получить сведения, позволившие нанести удар по наиболее уязвимым участкам.

Но если исчезновение Полякова не имело отношения к Житомиру, расследовать его могли местные органы контрразведки.

Пока связь между событиями оставалась невыясненной.

Громов продолжил:

Почему Крупеня не доложил о портфеле даже Седых?

Где сейчас Крупеня?

Кто входил в кабинет?

Кто наблюдал за ним в столовой?

Он перечитал написанное.

— Вопросов, Андрей Сергеевич, у вас достаточно. Теперь бы ответами обзавестись.

На следующей странице появилось:

ЗАДАЧИ

Поговорить с капитаном Зуевым.

Изучить личное дело Полякова.

Выяснить, кто имел доступ к кабинету.

Он немного подумал.

Потом написал:

«Выбрать маршрут прогулки по Киеву с Аннушкой».

Посмотрел на строчку.

Улыбнулся.

— Аномалия со мной какая-то, — прошептал он.

Аккуратно зачеркнул запись.

— Так, сосредоточились, Андрей Сергеевич. Сосредоточились.

И позвал дежурного.

— Будьте добры, принесите мне личное дело майора Павла Андреевича Полякова. И узнайте, пожалуйста, где размещён капитан Зуев.

— Есть, товарищ майор.

;

Личное дело принесли во второй половине дня.

Громов раскрыл папку.

Майор Павел Андреевич Поляков.

Уроженец Киева.

Служебные сведения, назначения, характеристики, отметки о прохождении службы.

Он внимательно читал документы, стараясь представить себе человека, которого никогда не видел.

Подготовленный специалист.

Опытный офицер.

Человек, давно связанный с радиосвязью и шифровальной работой.

Громов выписывал отдельные сведения, возвращался к предыдущим страницам, сравнивал даты.

Затем дошёл до семейного положения.

Жена и ребёнок погибли в Киеве в 1941 году.

Он остановился.

Перечитал запись.

Теперь стали понятнее слова полковника Белова о личных счётах Полякова с немцами.

Громов медленно закрыл папку.

Война умела превращать человеческие трагедии в короткие канцелярские строки.

Громов снова открыл папку.

Изучил оставшиеся документы, выписал сведения о родственниках и закончил чтение.

Вскоре появился дежурный.

— Товарищ майор, капитан Зуев размещён в соседнем доме. Сейчас должен быть у себя.

— Спасибо. Очень хорошо.

Громов посмотрел на часы.

До вечера оставалось достаточно времени, чтобы привести записи в порядок.

А потом он собирался познакомиться с человеком, о котором так тепло отозвался Белов.

Глава девятая. КАМЕНЬ

Когда Громов постучал в дверь, капитан Зуев открыл почти сразу.

— Товарищ майор?

— Добрый вечер. Алексей Семёнович Зуев?

— Так точно.

— Андрей Сергеевич Громов. Не помешал?

— Нет, что вы. Проходите.

На лице капитана мелькнуло странное выражение.

Сначала радость, словно он давно ждал этого визита.

Потом тревога.

Громов заметил и то и другое.

— Я хотел бы поговорить с вами о вашем друге, Павле Андреевиче Полякове.

— О Пашке?

— О нём самом.

Зуев заметно оживился.

— Вы что-нибудь узнали?

— Кое-что узнал. Но мне очень нужна ваша помощь. Если вы не против, приглашаю вас к себе. Я тут неподалёку живу. Посидим, чаю попьём, поговорим спокойно. Не в служебном кабинете.

Зуев посмотрел на майора.

— Конечно, Андрей Сергеевич. С удовольствием.

Он взял шинель.

Перед выходом почему-то задержался у окна и посмотрел на улицу.

Громов заметил это, но ничего не сказал.

;

Комната, выделенная Громову для проживания, была небольшой.

Кровать, стол, два стула, шкаф для одежды. На подоконнике стояла кружка, возле кровати лежали несколько книг.

Ничего лишнего.

Громов снял шинель и предложил гостю раздеться.

— Проходите, Алексей Семёнович. Устраивайтесь. У меня, конечно, не ресторан, но горячим чаем угощу.

— Да мне и чай-то не обязателен.

— Ну уж нет. Раз пригласил в гости, значит, должен угостить. А то что обо мне подумают?

Зуев впервые за вечер рассмеялся.

— Подумают, что вы человек занятой.

— Занятой — это верно. Но не настолько, чтобы хорошего человека чаем не напоить.

Они устроились за столом.

Громов налил чай.

— Ну, Алексей Семёнович, рассказывайте. Полковник Белов сказал, что вы с Павлом Андреевичем друзья детства.

— Да мы с Пашкой почти братья.

— Вот и расскажите мне о брате. Только не как на допросе. Просто расскажите, каким он был.

Зуев немного помолчал.

— Хорошим человеком был Пашка. Упрямым, правда, до невозможности.

— Это плохо?

— Смотря для кого! — улыбнулся капитан. — Если он за что-нибудь брался, то обязательно доводил до конца. А если считал, что прав, спорить с ним можно было до утра.

— И кто обычно побеждал?

— Пашка, конечно. Даже когда был неправ.

Оба засмеялись.

— Мы ещё мальчишками радиотехникой увлекались, — продолжил Зуев. — Тогда ведь радио казалось настоящим чудом. Представляете? Где-то далеко человек говорит, а ты сидишь у себя дома и слышишь его голос.

— Представляю.

— Мы собирали приёмники, искали детали, спорили, у кого лучше получится. Пашка мог часами возиться с проводами, катушками. Я уже всё бросил бы, а он сидит. Пока не заработает — не успокоится.

— Значит, радиосвязь он полюбил ещё до армии?

— Конечно. Для него это было не просто службой. Он действительно понимал и любил своё дело.

Громов слушал внимательно.

Он не торопился доставать записную книжку.

Сейчас ему хотелось услышать не служебную характеристику, а живого человека.

— Алексей Семёнович, а почему вы так встревожились, когда я пришёл?

Улыбка исчезла с лица Зуева.

— Заметили?

— Заметил.

Капитан опустил глаза.

— Я ведь очень хотел, чтобы кто-нибудь занялся исчезновением Пашки. А потом узнал, что приехал майор из Москвы. Начал расспрашивать, проверять. И вдруг слышу — вас ранили.

— Было дело.

— Вот я и подумал… Если с вами такое произошло, что будет с теми, кто вам помогает?

Громов молчал.

— У меня здесь мать, Андрей Сергеевич. И сестра. Она астмой болеет, тяжело. Во время оккупации они чудом выжили. Я за них очень боюсь.

— Понимаю вас, Алексей Семёнович.

— А если кто-то узнает, что я с вами разговариваю? Если решат, что я что-нибудь знаю?

— А вы знаете?

— Нет. В том-то и дело. Ничего не знаю. Только Пашка пропал, а искать его словно никто не собирался.

Громов подвинул к нему чашку.

— Пейте чай. Остынет.

Зуев взял чашку обеими руками.

— Вы уж простите меня. Я, наверное, глупости говорю.

— Ничего подобного. Когда у человека мать и больная сестра, ему есть за кого бояться. И это совершенно естественно.

Капитан посмотрел на него с благодарностью.

— А я ведь потому и не решился к вам сразу подойти.

Громов чуть наклонил голову.

— Алексей Семёнович, а можно я вас кое о чём спрошу?

— Конечно.

— Записку мне в карман вы положили?

Зуев замер.

— Какую записку?

— «Проверьте акт номер сорок один».

Капитан медленно поставил чашку.

— Я.

Громов кивнул.

— Так и подумал.

— Вы сердитесь?

— За что?

— Ну… за то, что тайком. Не представился. Не объяснил ничего.

— Я бы предпочёл, конечно, чтобы вы просто подошли и поговорили со мной. Но теперь понимаю, почему не решились.

Зуев вздохнул.

— Я очень хотел, чтобы вы обратили внимание на этот акт. Пашка исчез, а в бумагах всё как-то странно получилось. Я боялся, что его просто запишут в погибшие и забудут.

— Откуда вы узнали об акте?

— Слышал о нём. Знал, что составляли документ после гибели машины. И когда понял, что вы проверяете обстоятельства потери Житомира, решил обратить ваше внимание.

— А почему не написали прямо, что Поляков ваш друг?

— Боялся, что тогда всё начнётся с меня. С расспросов, проверок. А мне хотелось, чтобы сначала посмотрели на сам документ.

Громов задумчиво посмотрел на него.

— Ну что ж, Алексей Семёнович. Теперь мы с вами знакомы. И больше записки по карманам друг другу раскладывать не будем. Договорились?

Зуев улыбнулся.

— Договорились, Андрей Сергеевич.

— Вот и хорошо.

Громов подлил ему чаю.

— А теперь расскажите, почему вы так уверены, что Поляков не мог предать.

Зуев сразу посерьёзнел.

— Потому что немцы убили его семью.

— Я видел запись в личном деле.

— Настю и ребёнка. В сорок первом, во время бомбёжки Киева.

Капитан долго смотрел в чашку.

— Вы знаете, Андрей Сергеевич, мы ведь все трое с детства дружили.

— Вы, Поляков и Настя?

— Да.

Он улыбнулся воспоминанию.

— Настя была такая… Даже не знаю, как объяснить. С ней всегда хотелось быть лучше, чем ты есть на самом деле.

Громов не перебивал.

— Мы оба за ней ухаживали. И я, и Пашка. Сначала всё было как-то несерьёзно. А потом поняли, что оба влюбились по-настоящему.

— И она выбрала Павла Андреевича?

— Да.

Зуев вздохнул.

— Конечно, было обидно. Молодые ведь были. Казалось, что жизнь кончилась. А потом посмотрел на них и понял: они действительно любят друг друга. Что тут поделаешь?

— И дружба сохранилась?

— Сохранилась. Пашка никогда не пытался показать, что победил. А Настя никогда не давала мне почувствовать себя лишним.

Зуев помолчал.

— Потом они поженились. Ребёнок родился. Я часто у них бывал.

Он замолчал.

Громов подождал.

— А потом началась война.

Капитан отвернулся к окну.

— После гибели Насти и ребёнка Пашка изменился. Он ведь даже плакать толком не мог. Сидел, смотрел в одну точку. Потом вернулся к службе. И с тех пор только работал.

— Вы часто с ним виделись после этого?

— Когда удавалось.

— И ни разу не замечали ничего, что заставило бы вас усомниться в нём?

Зуев повернулся.

— Андрей Сергеевич, я знаю Пашку всю жизнь. Он мог быть упрямым, мог ошибаться, мог поссориться с кем угодно. Но добровольно помогать тем, кто убил его жену и ребёнка…

Капитан покачал головой.

— Нет. Не поверю.

Громов внимательно посмотрел на него.

— Я вас услышал, Алексей Семёнович.

— Вы ведь не считаете его предателем?

— Я хочу найти его. И разобраться, что с ним произошло. Для этого мне и нужна ваша помощь.

Зуев кивнул.

— Всё, что смогу, сделаю.

;

— Я сегодня изучал личное дело Павла Андреевича, — продолжил Громов. — Там указано, что в Киеве осталась его тёща. Мать Насти.

— Да. Она жива.

— Вы её знаете?

Зуев улыбнулся.

— Она меня до сих пор Алёшенькой зовёт.

— Вот как!

— Сколько себя помню. Мы же с Настей рядом росли. Я у них дома чуть ли не каждый день бывал.

— Она знает об исчезновении Полякова?

— Знает, что пропал. Но верит, что жив.

— А как она к нему относится?

— Как к родному сыну. После гибели Насти и ребёнка он у неё один остался. И она у него.

Громов немного помолчал.

— Я собирался завтра к ней съездить.

— Зачем?

— Поговорить. Может быть, Павел Андреевич рассказывал ей что-нибудь перед последней поездкой. Может, оставил письма или какие-то записи. Не знаю. Но поговорить необходимо.

— Боюсь, она с вами не станет откровенничать.

— Вот и я об этом подумал.

Громов улыбнулся.

— Представьте: приходит незнакомый майор, показывает удостоверение и начинает расспрашивать о человеке, которого она любит как сына. Вы бы на её месте сразу всё рассказали?

— Наверное, нет.

— Поэтому у меня к вам просьба, Алексей Семёнович.

— Какая?

— Поедемте завтра вместе. Вы представите меня. А там уж постараемся поговорить по-человечески.

Зуев ответил не сразу.

— Поеду, конечно.

— Спасибо.

— Только вы с ней осторожнее. Она столько пережила…

— Обещаю.

Капитан поднял глаза.

— Она ведь всё ещё ждёт Пашку.

Громов кивнул.

— Значит, будем искать.

Они немного помолчали.

Затем Зуев спросил:

— Андрей Сергеевич, а вы сами-то верите, что он жив?

Громов посмотрел на него.

— Знаете, Алексей Семёнович, мне очень хочется, чтобы он оказался жив. И чтобы мы с вами смогли привести его к этой женщине.

Зуев опустил голову.

— Вот бы это было счастье.

— Вот ради этого и стоит постараться.

Громов взял чайник, собираясь подлить гостю чаю.

И в эту секунду за окном что-то резко свистнуло.

Раздался оглушительный звон разбитого стекла.

В комнату влетел тяжёлый предмет.

— ЛОЖИСЬ! — крикнул Громов.

Он бросился на пол, увлекая за собой Зуева.

Что-то ударилось о доски и покатилось среди осколков.

Оба замерли.

Граната!

Сейчас рванёт.

Прошла секунда.

Другая.

Тишина.

Только за окном слышались далёкие голоса

Громов осторожно поднял голову.

На полу лежал большой серый камень.

Самый обыкновенный булыжник.

Зуев посмотрел на него, потом на Громова.

— Андрей Сергеевич… Что это?

Громов медленно поднялся.

— Камень, Алексей Семёнович. Слава богу, всего лишь камень.

Он подошёл к разбитому окну.

За ним темнела улица.

Кто-то только что швырнул булыжник прямо в его комнату.

Громов посмотрел на осколки, разбросанные по полу, затем на Зуева.

Вспомнил утренние странности в кабинете.

Чужой взгляд в столовой.

И теперь — этот камень.

— Знаете, Алексей Семёнович, — тихо произнёс он, — кажется, кому-то очень не нравится, что мы с вами подружились.

Глава десятая. ТЁЩА

— По долинам и по взгорьям…

Сержант Кузьменко пел вдохновенно и совершенно без слуха.

Машина подпрыгнула на очередной выбоине, и голос водителя неожиданно взлетел на такую высоту, что сидевший рядом Громов невольно поморщился.

— Кузьменко!

— Я, товарищ майор!

— Вы машину ведёте или концерт даёте?

— Так точно, машину!

— А поёте зачем?

— Для настроения, товарищ майор!

С заднего сиденья послышался смех капитана Зуева.

— Андрей Сергеевич, да пусть поёт. Веселее ехать.

— Веселее-то веселее, Алексей Семёнович. Только боюсь, от такого пения немцы сами разбегаться начнут.

— Так это же хорошо! — обрадовался Кузьменко.

— Хорошо, сержант. Только вы сначала нас живыми довезите.

Кузьменко довольно улыбнулся, крепче взялся за руль и снова принялся напевать.

Громов покачал головой.

Вчера вечером, когда в окно его комнаты влетел булыжник, было совсем не до смеха. А сегодня он даже радовался бесхитростному веселью своего нового водителя.

Киев медленно возвращался к жизни.

На улицах ещё виднелись следы недавних боёв. Попадались разбитые здания, заколоченные окна, обгоревшие стены. Возле одного дома разбирали обломки кирпича, неподалёку мальчишки тащили вязанку дров.

— Здесь направо, — подсказал Зуев.

Кузьменко повернул.

— А теперь прямо, до следующего перекрёстка.

Капитан уверенно указывал дорогу. Эти улицы он знал с детства. Здесь жили его друзья, здесь прошла юность, здесь он когда-то вместе с Павлом Поляковым ухаживал за Настей Николаевой.

— Вот здесь остановите, — попросил Зуев.

Кузьменко притормозил возле старого жилого дома.

— Приехали, товарищ майор.

Громов посмотрел на капитана.

— Ну что, Алексей Семёнович, пойдёмте знакомиться?

— Пойдёмте.

— Кузьменко, подождите нас здесь.

— Есть!

Сержант проводил их взглядом и, едва они отошли от машины, снова затянул свою песню.

;

Зуев поднялся первым.

Перед дверью квартиры остановился, поправил гимнастёрку и постучал.

За дверью послышались шаги.

— Кто там?

— Анна Григорьевна, это я!

— Кто — я?

— Алёша, открывайте!

Дверь распахнулась.

На пороге стояла Анна Григорьевна Николаева.

— Алёшенька!

Она всплеснула руками и обняла капитана.

— Господи, да как же я рада! А я всё думаю, когда ты придёшь!

— Здравствуйте. Вот, выбрался наконец.

— Да проходи же! Что на пороге стоишь?

Только теперь Анна Григорьевна заметила Громова.

Улыбка исчезла.

— А это кто с тобой?

— Познакомьтесь. Андрей Сергеевич Громов. Майор. Из Москвы приехал.

Громов слегка поклонился.

— Здравствуйте, Анна Григорьевна. Простите, что без приглашения.

— Здравствуйте.

Она посмотрела на Зуева.

— По делу, значит?

— Да. Но Андрей Сергеевич хороший человек. Я за него ручаюсь.

Анна Григорьевна посторонилась.

— Ну, раз Алёшенька ручается, проходите.

В квартире было чисто, хотя мебель и стены хранили следы тяжёлых лет.

Женщина предложила гостям сесть.

— Чай будете?

— Спасибо, — ответил Громов. — Не откажемся.

— А я уж думала, вы там совсем забыли, что в Киеве старики остались, — сказала она Зуеву, хлопоча у стола.

— Как же вас забудешь?

— Всё шутишь. А сам похудел-то как.

— Это форма такая. В ней все худыми кажутся.

— Ох, Алёшенька…

Она покачала головой, но улыбнулась.

Громов наблюдал за ними.

Зуев держался здесь совершенно свободно. Анна Григорьевна смотрела на него с материнской нежностью, но при каждом обращении Громова становилась настороженной.

;

За чаем говорили о Киеве.

О пережитой оккупации, о родственниках Зуева, о холодах, о трудностях с продуктами.

Анна Григорьевна охотно отвечала капитану, но, когда Громов осторожно перевёл разговор на Полякова, замолчала.

— Алексей Семёнович рассказал мне, что вы были очень близки с Павлом Андреевичем, — сказал он.

— Был мне как сын.

— Вы давно его видели?

Анна Григорьевна опустила глаза.

— Давно.

— Я пытаюсь выяснить, что с ним произошло.

— А мне сказали, что он пропал.

— Да.

— Значит, и вы не знаете.

— Пока нет.

Анна Григорьевна поправила скатерть.

— Не знаю, чем могу вам помочь, товарищ майор.

Громов заметил, как она сжала край ткани.

— Я понимаю, что вам тяжело говорить об этом. Но мне хотелось бы узнать, не рассказывал ли Павел Андреевич чего-нибудь необычного перед последней поездкой.

— Нет.

Ответ последовал слишком быстро.

Зуев посмотрел на неё.

— А может, всё-таки рассказывал?

— Алёшенька, я же сказала — нет.

Капитан замолчал.

Громов не стал продолжать расспросы.

— Алексей Семёнович вчера много рассказывал о Насте, — сказал он. — И о том, как Павел Андреевич её любил.

Анна Григорьевна подняла голову.

— Рассказывал?

— Рассказывал, — ответил Зуев.

Анна Григорьевна медленно села.

— Хорошая у меня девочка была. Добрая. Весёлая. Всё в доме оживало, когда она приходила.

Она остановилась, подбирая слова.

— А Пашенька её очень любил. И она его. Я тогда радовалась, что дочка такого человека выбрала.

Громов слушал.

— А потом война… — Анна Григорьевна махнула рукой. — Всё у нас отняла.

Зуев осторожно накрыл её руку своей ладонью.

— Мы помним Настю.

— Знаю, Алёшенька.

Она вытерла глаза краем платка.

— Простите меня. Не люблю плакать при посторонних.

— Мы ведь не посторонние, — тихо сказал капитан.

Анна Григорьевна посмотрела на него, затем на Громова.

Несколько мгновений она колебалась.

— Андрей Сергеевич, — произнесла наконец, — вы действительно хотите найти Пашу?

— Да.

— Не арестовать?

— Я хочу с ним поговорить. Узнать, что произошло.

— А если он вам не поверит?

— Постараюсь заслужить его доверие.

— Он сейчас никому не верит.

Зуев поднял голову.

— Почему вы так говорите?

Анна Григорьевна испуганно посмотрела на дверь.

Потом снова на капитана.

— Алёшенька… Ты ведь не выдашь его?

Зуев застыл.

— Кого?

Она не ответила.

Громов осторожно поставил чашку на стол.

— Павел Андреевич жив?

Анна Григорьевна закрыла лицо руками.

— Господи… Зачем же я заговорила…

Зуев придвинулся ближе.

— Скажите мне. Пашка жив?

Она медленно кивнула.

— Жив.

Капитан вскочил со стула.

— Жив?!

— Тише, Алёшенька! Ради бога, тише!

Он сел обратно, не сводя с неё глаз.

— Вы его видели?

— Видела.

— Когда?

— Недавно. Я к нему хожу.

Громов подался вперёд.

— Он здоров?

Анна Григорьевна покачала головой.

— Ранен.

— Тяжело?

— Пуля задела руку. Не страшно, по касательной. А вот с грудью плохо.

— Что с грудью?

— Дыму надышался. Сильно. Теперь кашляет, грудь болит. Иногда так закашляется, что смотреть страшно.

Громов замер.

Он вспомнил лесную избушку, стрельбу и огонь, поднявшийся над крышей.

— После пожара на хуторе? — спросил он.

Анна Григорьевна кивнула.

Зуев переводил взгляд с неё на майора.

— Какого пожара?

— Позже расскажу, Алексей Семёнович.

Громов снова обратился к Анне Григорьевне:

— Вы сами за ним ухаживаете?

— А кто же ещё? У него ведь никого больше нет.

— Где он находится?

Анна Григорьевна сразу насторожилась.

— Нет. Этого я не скажу.

— Анна Григорьевна…

— Простите меня, Андрей Сергеевич. Не скажу.

Зуев наклонился к ней.

— Почему? Мы ведь хотим ему помочь.

— не верю я никому, Алёшенька, прости…!

Она произнесла это с такой горечью, что оба офицера замолчали.

— Его похищали. Несколько раз пытались убить. Он теперь каждого человека боится. Даже своих.

— Кто его похищал? — спросил Громов.

— Не знаю.

— А кто пытался убить?

— Он мне не рассказал. И я не спрашивала. Мне бы только, чтобы жив остался.

Анна Григорьевна прижала ладони к груди.

— Вы не представляете, что с ним сделали.

Громов немного помолчал.

— Ему нужна медицинская помощь. И защита.

— Он вам не поверит.

— А вам верит?

— Я у него одна осталась.

Громов посмотрел на Зуева.

— Алексей Семёнович, вы ведь тоже ему близкий человек.

— Ближе брата, Андрей Сергеевич.

— Тогда, Анна Григорьевна, давайте поступим так, чтобы Павел Андреевич сам решил, готов ли он встретиться с нами.

Она подняла глаза.

— Как?

— Вы поговорите с ним. Расскажите, что Алексей Семёнович приехал вместе со мной. Что мы хотим его выслушать.

Анна Григорьевна задумалась.

— Дайте мне один день.

— Для чего?

— Я должна сама с ним поговорить. Он теперь осторожный стал. Если я приведу вас без предупреждения, он может и убежать.

— Хорошо, — ответил Громов.

Зуев удивлённо посмотрел на него.

— Андрей Сергеевич…

— Один день, Алексей Семёнович, ничего не решит. А доверие мы можем потерять сразу.

Анна Григорьевна взяла Громова за руку.

— Спасибо вам.

— Только прошу: будьте осторожны. Никому не говорите о нашей встрече.

— Не скажу.

— А далеко он прячется?

Анна Григорьевна неожиданно улыбнулась.

— В самом надёжном месте!

— Вот как?

— Да.

Зуев посмотрел на неё, но ничего не спросил.

— Когда нам за вами приехать? — поинтересовался Громов.

— Завтра. Ровно в семь утра.

— Договорились.

Анна Григорьевна проводила гостей до двери.

У самого порога она задержала Зуева.

— Алёшенька…

— Что, Анна Григорьевна?

— Ты ведь Пашеньку не оставишь?

— Не оставлю.

Она обняла его.

— Господи, хоть бы всё обошлось…

;

Обратно ехали молча.

Даже Кузьменко перестал петь.

Зуев сидел, глядя перед собой. Потом вдруг повернулся к Громову.

— Живой, Андрей Сергеевич! Представляете? Пашка живой!

Громов улыбнулся.

— Представляю, Алексей Семёнович.

— А я ведь уже почти перестал надеяться.

— Теперь у нас есть возможность с ним поговорить.

— Почему же вы не настояли, чтобы она сразу назвала место?

Громов посмотрел в окно.

— После вчерашнего камня я не уверен, что за нами никто не наблюдает. Если сейчас поедем прямо к Полякову, можем привести к нему тех, от кого он прячется.

Зуев помрачнел.

— Значит, вы считаете, что опасность серьёзная?

— Судя по тому, что рассказала Анна Григорьевна, очень серьёзная.

Громов наклонился к водителю.

— Кузьменко, завтра выезжаем рано. К семи утра должны быть здесь.

— Есть, товарищ майор.

Сержант немного помолчал.

— А петь можно будет?

Зуев рассмеялся.

— Можно, сержант. Только потише.

;

На следующее утро машина остановилась у знакомого дома.

Было ещё сумрачно.

Громов первым вышел из машины. За ним Зуев и Кузьменко.

Капитан взглянул на окна квартиры.

— Странно. Света нет.

— Может, ещё не встала, — предположил сержант.

— Она сама назначила семь часов, — ответил Зуев.

Они вошли в дом.

Поднялись к квартире.

Зуев постучал.

— Анна Григорьевна!

Никто не ответил.

Он постучал сильнее.

— Это Алёша! Мы приехали!

Тишина.

Громов подошёл ближе.

— Попробуйте дверь.

Зуев нажал на ручку.

Дверь открылась.

— Анна Григорьевна?

Он шагнул внутрь.

И остановился.

Посреди комнаты, на полу, лежала Анна Григорьевна Николаева.

Мёртвая.

Глава одиннадцатая. ПОГОНЯ

— о , боже, Тётя Аня…нет ,нет нет( страдальческий с рёвом)

Зуев рухнул на колени рядом с Анной Григорьевной из груди которой торчал нож.

Господи… Господи, как же такое может быть?! — вопил Зуев.

Он схватил её за руку, прижал к щеке.

— Да что же это?! Что за напасть?! Тётя Аня, родная…

Голос капитана сорвался. Из груди вырвался протяжный, страшный звук — не то стон, не то вой. Он раскачивался над телом, всхлипывал и снова звал её, словно ещё надеялся услышать ответ.

Громов присел, осторожно коснулся шеи Анны Григорьевны. Пульса не было.

— Кузьменко, воды принесите.

Сержант бросился на кухню.

— За что же вас, тётя Аня… — Зуев задыхался от рыданий. — Вы ведь вчера… Мы же вчера…

Кузьменко вернулся со стаканом.

Громов молча указал на стол.

Он дал капитану ещё минуту.

Потом резко выпрямился.

— ТОВАРИЩ КАПИТАН! ПРИКАЗЫВАЮ ВСТАТЬ!

Зуев вздрогнул и вскочил, словно его ударило током.

— Смирно!

Тот невольно вытянулся.

Громов выдержал паузу. Теперь он говорил значительно тише:

— Алексей, я всё понимаю. Но нам нужно думать о Полякове. Сейчас. Пока не поздно. Её убили из-за него и последняя нитка его найти оборвалась.

Зуев смотрел на него совершенно пустыми глазами.

— Кузьменко! Зуев! Отвечайте оба. Вы кому-нибудь говорили о нашем вчерашнем посещении этой квартиры? О том, что сегодня утром мы сюда вернёмся?

— Да чтоб мне провалиться, товарищ майор! — выпалил сержант. — Я могила! Ни слова никому!

Громов повернулся к капитану.

Зуев стоял неподвижно, едва заметно качая головой.

— Я не слышу, капитан!

— Нет… — с трудом выдавил тот.

— Значит, за нами следили. Подозрение подтвердилось.

Громов на мгновение замолчал.

Позавчера кто-то бросил камень в его окно. Сегодня убили женщину, которая согласилась привести их к исчезнувшему шифровальщику.

Совпадений становилось слишком много.

— Зуев! Соберитесь!

Капитан провёл ладонями по лицу.

— Она ведь ничего плохого никому не сделала…теперь и её нет.

— Знаю. Но здесь мы уже ничем не поможем. А Павлу Андреевичу ещё есть шанс .

Громов взял капитана за плечи.

— Вчера Анна Григорьевна сказала, что Поляков скрывается в САМОМ  НАДЕЖНОМ МЕСТЕ. Помните? Я даже записал эти слова.

Зуев молчал.

— Вы слышите меня, Алексей?!

— Да…

— Вы знали Полякова с детства. Анну Григорьевну — тоже. Что она могла иметь в виду? Думайте, Алексей!

Капитан прикрыл глаза.

— Самое надёжное место… — повторил он едва слышно.

Громов не отпускал его плеча.

— Вспоминайте. Думайте быстрее мы не знаем сказала ли она убийце это место!

Зуев вдруг перестал раскачиваться.

— Подождите…

— Что?

— Я, кажется…

Он снова замолчал.

— Что кажется, Зуев?!

Капитан поднял голову.

— Я кажется догадываюсь, где он может быть!

— Где?

— В гимназии! В старой гимназии!

Зуев заговорил быстро, сбиваясь:

— Мы там мальчишками всё облазили. В восемнадцатом, когда Киев обстреливали, наши семьи прятались в подвале. Стены там толстенные. Мы с Пашкой потом часто туда забирались играть. Он всегда говорил: «Это наше самое надёжное место!»

— Подвал сохранился?

— Конечно! Там раньше дед Тихон сторожем был. Ещё до революции служил. Не знаю жив ли ещё?!

— Дорогу покажете?

— Да я её с закрытыми глазами найду!

— Тогда едем. Немедленно.

Громов уже направился к двери, но остановился.

В комнате осталась Анна Григорьевна.

— Мы вернёмся, — тихо сказал он.

Зуев оглянулся.

Его губы дрогнули.

— Прощайте, Анна Григорьевна…

;

Кузьменко завёл «эмку» ещё до того, как офицеры подошли к машине.

— Куда, товарищ майор?

— Алексей Семёнович покажет.

— Понял.

Машина тронулась.

Зуев сидел на заднем сиденье, глядя в окно. Слёзы уже высохли, но лицо оставалось серым, безжизненным.

— Здесь прямо, — произнёс он. — Потом налево.

Кузьменко прибавил скорость.

Зимний Киев ещё не проснулся окончательно. Над крышами стоял серый рассвет. На обочинах темнели остатки обгоревших строений, местами мостовую перегораживали груды кирпича.

Громов следил за дорогой.

В боковом зеркале что-то мелькнуло.

Кузьменко тоже заметил.

— Товарищ майор…

— Вижу.

— трофейная за нами едет

По той же улице за ними двигался тёмный «Опель».

Расстояние между машинами оставалось почти неизменным.

— Давно он за нами? — спросил Громов.

— От дома. Я ещё тогда приметил. Стоял дальше по улице.

Громов посмотрел на Зуева.

— Алексей Семёнович, где следующий поворот?

— Направо, за перекрёстком.

— Кузьменко, поворачивайте. Только спокойно.

«Эмка» свернула.

Через несколько секунд на перекрёстке появился «Опель».

И тоже повернул.

— Может, случайно, — пробормотал сержант.

— Сейчас проверим, — ответил Громов. — На следующей улице налево.

Зуев насторожился.

— Андрей Сергеевич, нам ведь прямо.

— Знаю.

Кузьменко выполнил команду.

В зеркале на мгновение опустело.

Потом показался знакомый капот.

Громов вынул пистолет.

— Теперь ясно.

Зуев обернулся.

— Они?

— Не думаю, что кто-нибудь ещё так интересуется нашими поездками.

«Опель» начал сокращать расстояние.

— Кузьменко, прибавьте.

— Есть!

Двигатель «эмки» загудел громче.

Стрелка спидометра поползла вправо.

Первую выбоину Кузьменко обошёл. На второй машину тряхнуло так, что Громов ударился плечом о дверцу.

— Полегче!

— Тут полегче не получается, товарищ майор либо быстро и живы либо медленно и грустно!

Позади раздался выстрел.

Ударило по кузову.

Второй выстрел разбил заднее стекло.

Зуев пригнулся.

— Стреляют!

— Не высовывайтесь! — скомандовал Громов.

В зеркале он успел рассмотреть двоих.

Водитель в военной форме. Рядом человек с пистолетом, высунувший руку из открытого окна.

«Опель» был быстрее. Он приближался, несмотря на все старания сержанта.

— Кузьменко! Держите машину!

— Держу!

Впереди из-за поворота показалась телега, нагруженная мешками.

Кузьменко резко нажал на тормоз.

Машину повело.

Зуев ударился о спинку переднего сиденья.

— Чёрт!

— Держитесь!

Сержант вывернул руль, обошёл телегу слева, едва не зацепив колесо.

А «Опель» уже всё приближался. Его водитель не стал тормозить. Он проскочил справа, между телегой и грудой битого кирпича, сбив крылом деревянный ящик. ( спешно)

Ящик разлетелся в щепки.

— Лихой, зараза! — вырвалось у Кузьменко.

— Смотри вперёд!

Громов опустил боковое стекло.

Холодный ветер ударил в лицо.

Снова хлопнул выстрел.

Пуля пробила обшивку возле задней двери.

Зуев пригнулся ещё ниже.

— Дайте мне стрелять!

— Сидите!

Громов высунул руку с пистолетом и выстрелил назад.

Преследователь на мгновение исчез в салоне.

Но «Опель» не отставал.

Впереди улица расширялась.

— Кузьменко, он сейчас пойдёт на обгон!

— Вижу!

«Опель» вышел из-за их машины.

Сначала показалась решётка радиатора. Потом капот. Затем лобовое стекло.

Преследователь попытался обойти «эмку» справа, со стороны Громова.

Теперь между автомобилями оставалось совсем немного места.

Сквозь стекло немецкой машины Громов увидел водителя. Тот показался ему знакомым. Похож на одного из тех что был на хуторе.

Тот вцепился в руль, пытаясь удержать автомобиль на неровной дороге.

Пассажир снова поднял пистолет.

— получай! — крикнул Громов.

Он выстрелил почти одновременно с нападавшим.

Ветровое стекло «Опеля» пошло трещинами.

Водитель дёрнулся.

На мгновение автомобиль продолжил движение прямо.

Потом резко ушёл влево.

Раздался визг тормозов.

«Опель» пересёк улицу, ударился передним колесом о высокий край тротуара и врезался в каменный угол здания.

Грохот прокатился по пустой улице.

Из-под смятого капота поднялся пар.

— Тормози!

Кузьменко остановил «эмку».

;

Громов выскочил первым.

Следом Зуев.

Пассажир «Опеля» уже выбирался наружу.

На секунду их взгляды встретились.

Преследователь бросился в ближайший переулок.

— Стой! — крикнул Зуев.

Тот даже не обернулся.

Капитан побежал следом.

Но беглец успел нырнуть в проход между домами.

Когда Зуев достиг угла, там уже никого не было.

— Ушёл! — крикнул он.

Громов подошёл к разбитой машине.

Водитель лежал грудью на руле.

Майор проверил пульс.

Мёртв.

Кузьменко подошёл с другой стороны.

— Что с ним?

— Всё.

Громов оглядел салон.

Под ногами валялись осколки стекла. На заднем сиденьи лежали бумаги

Среди них был путевой лист

Он быстро просмотрел их

- Накладная на получение автомобиля. Маршрутный лист. - сказал Громов

На документах стояли печати и подписи.

Несколько секунд он смотрел на фамилию.

Потом перечитал ещё раз.

— Алексей …

Зуев вернулся от переулка.

— Что там?

Громов протянул ему маршрутный лист.

— Читайте.

Капитан пробежал глазами строки.

— Подполковник Жданов?

— Ефим Маркович.

Зуев посмотрел на майора.

— наш? Заместитель Белова?

Громов кивнул.

На накладной стояла та же фамилия.

— Вот тебе и раз, — произнёс капитан.

Громов забрал документы и убрал их в свою полевую сумку.

— Поехали.

— А этот? — Зуев указал на разбитый автомобиль.

— Передадим патрулю. Здесь оставаться нельзя.

Кузьменко уже осматривал их машину.

Заднее стекло выбито. В кузове несколько пулевых отверстий. Зато колёса целы, двигатель работал.

— Довезу, товарищ майор!

— Тогда садитесь.

Через два квартала они встретили военный патруль.

Громов приказал остановиться, предъявил удостоверение и коротко сообщил о двух происшествиях: убитой женщине в квартире на Подоле и разбитом «Опеле» с мёртвым водителем.

Указал оба адреса, потребовал охранять места происшествий и немедленно доложить военному коменданту.

Старший патруля записал сведения.

— Будет исполнено, товарищ майор.

— И передайте: второй участник нападения вооружён и скрылся.

Больше Громов не задерживался.

— Кузьменко, поехали!

«Эмка» рванулась с места.

;

Старая гимназия стояла за высоким кирпичным ограждением.

Здание было трёхэтажным, с широкими окнами и тяжёлой входной дверью. Когда-то здесь звенели звонки, шумели гимназисты, звучали французские и латинские слова.

Теперь часть окон была заколочена, а над главным входом темнело место, где прежде висела вывеска.

— Здесь, — сказал Зуев.

Кузьменко остановился.

Капитан вышел первым.

Он быстро поднялся по ступеням и несколько раз ударил кулаком в дверь.

— Есть кто ?! Открывайте!

Тишина.

Он постучал сильнее.

За дверью что-то загремело.

Послышался скрежет засова.

Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щели показалось старческое лицо.

— Кого там принесло?

— Меня, дед Тихон!

Старик прищурился.

— кого тебя Ирод окаянный в такую рань ?

— не узнаёте?

—  Царица Небесная, он ещё в угадайки со мной. Играет. Назовись или провались!

— Зуев я! Алексей!

Дверь открылась шире.

На пороге стоял сухой старик лет семидесяти пяти. Лицо морщинистое, точно печёное яблоко, редкие седые волосы, выцветшие, но удивительно цепкие глаза. На плечах — старый тулуп.

Он оглядел военную форму капитана.

— Живой, значит…

— Живой.

— А я думал, всех вас война поразбросала.

— Разбросала, дед Тихон. Но сейчас не об этом.

Старик заметил Громова и Кузьменко.

Лицо его сразу стало настороженным.

— А этих зачем привёл?

— Нам к Пашке надо.

Тихон не ответил.

— Дед Тихон, — настойчиво произнёс Зуев, — Пашка Поляков здесь?

— А мне откуда знать?

— Очень надо. Пустите нас.

Старик перегородил проход.

— Сначала скажи, что за люди с тобой.

— Майор Громов. Военная контрразведка. А это сержант Кузьменко, его водитель. Они мои товарищи.

Тихон пристально посмотрел на Громова.

— Контрразведка, значит?

— Да.

— А Пашка вам зачем?

— Чтобы жив остался, — ответил майор.

Старик не двинулся.

Зуев шагнул ближе.

— Дед Тихон…  Анну Григорьевну  убили.

Тот вздрогнул.

— Кого?

— Анну Григорьевну. Сегодня утром нашли.

Старик медленно опустил голову.

— Господи… Бедная Анечка…. Я её девочкой ещё помню хоть у нас лет десять разница

Он отступил в сторону.

— Заходите.

;

Внутри гимназии было холодно.

Их шаги гулко отдавались под высокими потолками.

У стены стояла старая школьная скамья. Рядом — несколько ящиков. Из приоткрытой двери сторожки выглянула кошка и тут же скрылась.

Тихон молча повёл их по коридору.

У лестницы остановился.

— Он плох, Алёша.

— Насколько?

— Третий день почти не встаёт. Сначала хоть разговаривал. А вчера совсем захворал.

Громов ускорил шаг.

— Почему врача не вызвали?

Старик повернулся.

— А вы думаете, он разрешил бы? Он даже меня сначала к себе не подпускал.

Больше вопросов Громов не задавал.

Тихон открыл низкую дверь под лестницей.

Из темноты потянуло сыростью.

— Осторожно. Ступени крутые.

Они спустились в подвал.

Кирпичные своды терялись во мраке. Старик зажёг керосиновую лампу. На стенах задвигались длинные тени.

В конце узкого прохода была ещё одна дверь.

Тихон открыл её.

— Вот он.

;

Поляков лежал на узкой железной кровати.

Зуев едва узнал друга.

Лицо осунулось, щёки запали. Волосы были мокрыми от пота. На правой руке белела повязка, местами проступившая желтоватыми пятнами.

Дышал он тяжело, с хрипом.

— Пашка…

Зуев опустился возле кровати.

— Паша, слышишь? Это я

Поляков не отозвался.

— Пашка!

Он осторожно коснулся плеча друга.

Тот вздрогнул.

Губы его зашевелились.

Он был в бреду и его сильно колотило

Сначала прозвучало что-то невнятное.

Потом  отчётливо каждый услышал:

— Ich bin ein sowjetischer Soldat…

Он замер.

Поляков говорил по-немецки.

— Ich wei; nichts… Ich wei; nichts…

Он повернул голову, словно от кого-то отворачиваясь.

— Bitte… Schlagen Sie mich nicht…

Зуев беспомощно посмотрел на Громова.

Поляков вдруг вскинул здоровую руку, пытаясь закрыть лицо.

— Nein! Ich wei; nichts! Ich werde nichts sagen!

— Nein! Ich wei; nichts! Ich werde nichts sagen!

Конец второй части

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава двенадцатая. ЧУЖОЕ ИМЯ

— Nein! Ich wei; nichts…

Голос Полякова сорвался на хрип и затих.

Рука, которой он закрывался, медленно опустилась на одеяло.

В подвале стало так тихо, что было слышно, как потрескивает фитиль керосиновой лампы.

Кузьменко первым пришёл в себя.

— Это что ж такое, товарищ майор? — Он попятился от кровати. — Он что, по-немецки шпарит? Как немец прямо?

Дед Тихон поднял лампу повыше и уставился на Полякова так, будто увидел в своём подвале чёрта.

— Царица Небесная… Я ж его, ирода, три дня выхаживал… Это кого ж мы тут прятали?

— Вот и я говорю! — подхватил Кузьменко. — Двадцать дней пропадал невесть где, а теперь по-ихнему лопочет. Да он предатель, что ли, товарищ майор?!

Громов не ответил. Он смотрел на Зуева.

Капитан стоял на коленях возле кровати и даже не обернулся. Лицо у него было мокрое, но спокойное. Он осторожно поправил на друге одеяло, как поправляют ребёнку.

— Не предатель он, сержант, — сказал Зуев тихо. — И не немец.

— А как же…

— Пашка немецкий с первого класса знал лучше всех в гимназии. Учитель наш, Карл Фёдорович, старый немец, говорил, что у него произношение берлинское, не наше. Пашка на спор Гёте наизусть читал. А потом, на службе, это ему и пригодилось.

Зуев наконец обернулся.

— Мы ведь вместе начинали, Кузьменко. Я так и остался капитаном. А Пашку двинули в майоры, начальником группы. Знаешь почему? Потому что он не просто шифровальщик. Он немецкий эфир слушает, как мы с тобой радио. Немецких радистов по почерку на ключе узнаёт. Его и в радиоигры с немцами привлекали. Он за немца в эфире работал, понимаешь? За немца! Так, что они верили.

Кузьменко растерянно моргал.

— Так это ж… совсем другое дело.

— Другое, — подтвердил Громов.

Он опустился на корточки рядом с Зуевым.

— Знать язык, сержант, ещё не значит служить врагу. Важно не то, на каком языке человек говорит. Важно, что именно он говорит.

Он посмотрел на Полякова.

— А я понял, что он говорил. Каждое слово. Хотите знать?

Кузьменко кивнул.

Громов говорил медленно, отчётливо, будто диктовал протокол.

— «Ich bin ein sowjetischer Soldat». Это значит: «Я советский солдат».

— «Ich wei; nichts». «Я ничего не знаю».

— «Bitte, schlagen Sie mich nicht». «Пожалуйста, не бейте меня».

Громов помолчал.

— И последнее. Он кричал это дважды. «Nein! Ich wei; nichts! Ich werde nichts sagen!» «Нет! Я ничего не знаю! Я ничего не скажу!»

В подвале снова стало тихо.

— Понимаете теперь? Человек не разговаривает с немцами. Он им отвечает. Его допрашивали. А он твердил одно и то же: советский солдат, ничего не знаю, ничего не скажу.

Громов осторожно взял исхудавшую руку Полякова, ту, что была без повязки, и повернул её к свету.

На запястье темнела полоса. Широкая, с багровыми краями, уже начавшая подживать. Такие следы оставляет верёвка, если человека подолгу держат связанным.

Громов отогнул край рубахи.

На ключице и ниже, на груди, были видны маленькие круглые рубцы. Пять. Шесть. Одинаковые, ровные.

Кузьменко шагнул ближе, посмотрел и выругался сквозь зубы.

— Папиросы, — сказал он глухо. — Об него папиросы тушили.

— Да, — ответил Громов. — Связывали. Жгли. Били. Он и сейчас там, на допросе. Только допрос этот у него в голове. И даже в бреду он им ничего не сказал.

Зуев закрыл лицо ладонями.

— Пашка… Я же знал… Я же говорил…

— Вы говорили, — подтвердил Громов. — И вы были правы.

Кузьменко стянул с головы шапку и мял её в руках.

— Вот оно как, — пробормотал он. — А я, грешным делом, товарищ майор… Простите. И вы, товарищ капитан, простите.

— Все бы подумали, сержант. На это и расчёт был.

Дед Тихон перекрестился, не стесняясь ни формы, ни погон.

— Прости меня, Господи, дурака старого… За что ж его так?

— Вот это, отец, я и собираюсь выяснить, — ответил Громов.

;

Он снова наклонился к Полякову и прислушался к дыханию.

Хрип. Короткий вдох. Снова хрип.

— Сколько он так?

— Третий день, — сказал Тихон. — Анечка травы носила, отвар варила, грудь растирала. Вчера ещё узнавал меня. А нынче ночью совсем ушёл. Бредит.

— Врача не было?

— Какой врач, товарищ майор? Он как услышит, что кто чужой идёт, так за наган хватался. Анечка у него наган забрала. Вон, в ящике лежит.

Громов кивнул.

— Ему нужен госпиталь. Сегодня. Сейчас. Иначе мы его потеряем.

Зуев вытер лицо рукавом.

— Так поехали! Чего ждём?

— Подождите, Алексей.

Громов выпрямился и обвёл взглядом всех троих.

— Анну Григорьевну убили сегодня ночью. За нами следили от самого её дома. В нас стреляли на улице. Если мы привезём его в госпиталь под его настоящей фамилией, через сутки об этом будут знать все, кому надо. И кому не надо — тоже.

— А как же тогда?

— Под чужим именем.

Кузьменко поднял голову.

— Это как, товарищ майор?

— Обыкновенно. Боец. Контужен. Документы утеряны при бомбёжке. Подобран на улице патрулём. Фамилию в бреду назвать не может.

Громов посмотрел на старика.

— Отец, как вас по фамилии?

— Тихонов я. Тихон Тихонов. Мать с отцом не мудрствовали.

Громов едва заметно улыбнулся.

— Вот и хорошо. Значит, будет рядовой Тихонов. Павел. Пусть хоть имя своё останется.

— А в какой госпиталь? — спросил Зуев. — Там же документы спросят. Записывать станут.

Громов ответил не сразу.

Он думал об одном человеке.

О человеке, которого знал всего несколько дней. О рыжих волосах под косынкой. О светлых глазах, которые смотрели прямо и спокойно. О тихом голосе: «Тогда не двигайтесь. Я осторожно».

Втягивать её в это было нельзя.

И никого другого у него не было.

— В медсанчасть при штабе армии, — сказал он. — Там есть человек, которому я доверяю.

;

Полякова вынесли из подвала на старом одеяле, вчетвером.

Он был лёгкий. Страшно лёгкий, словно внутри у него ничего не осталось, кроме хрипа и жара.

Во дворе гимназии было уже светло. Серое декабрьское утро лежало на разбитых окнах, на заснеженных ступенях, на кирпичной ограде.

Полякова уложили на заднее сиденье «эмки». Зуев сел рядом и положил голову друга себе на колени.

Громов задержался у ворот.

— Отец, — сказал он Тихону, — если кто-нибудь придёт и станет спрашивать о нём, вы ничего не знаете. Никого не видели. Никого не прятали.

— А если спросят, кто у меня утром был?

— Скажете: капитан Зуев заезжал. Старый знакомый. Узнать, живы ли вы.

Старик пристально посмотрел на майора своими выцветшими цепкими глазами.

— А вы, значит, не из тех, — сказал он.

— Из каких?

— Из тех, кто его мучил.

Громов не ответил.

Тихон помолчал, потом протянул ему жёсткую сухую ладонь.

— С Богом, сынок.

;

До медсанчасти доехали быстро.

Громов вошёл первым.

В коридоре пахло карболкой и мокрыми шинелями. В конце коридора стояла она.

Аннушка увидела его и сразу пошла навстречу. Быстро. Встревоженно.

— Андрей Сергеевич? Что случилось? Повязка?..

— Повязка в порядке. Аннушка, мне нужна ваша помощь. И мне нужно, чтобы вы мне поверили. Не спрашивая.

Она остановилась.

Несколько секунд внимательно смотрела ему в лицо.

— Говорите.

— У меня в машине раненый. Тяжёлый. Ранение руки, ожог лёгких, жар, бред. Документов при нём нет. Зовут его Павел Тихонов. Рядовой. Контужен, подобран на улице.

— А на самом деле?

— На самом деле, — тихо сказал Громов, — если кто-нибудь узнает, кто он, его убьют. И, возможно, не только его.

Аннушка не отвела взгляда.

— Кто должен знать?

— Вы. Врач, который будет его лечить, но только то, что нужно для лечения. И больше никто. Ни начальник госпиталя, ни штаб, ни контрразведка.

— Даже контрразведка?

— Особенно контрразведка.

Она задумалась лишь на мгновение.

— В конце коридора есть угловая палата. Маленькая, на две койки. Там лежит старик-обозник, глухой как пень. Я положу вашего Тихонова туда. Доктор Левин хороший человек и лишних вопросов не задаёт. Скажу, что парня привёз патруль.

— Спасибо.

— Не благодарите, товарищ майор. Несите его. Быстрее.

;

Полякова уложили на узкую койку у окна.

Доктор Левин, сутулый, седой, с красными от бессонницы глазами, долго слушал его грудь, хмурился, качал головой.

— Ожог дыхательных путей. Воспаление. Рана на руке загноилась. Истощение. — Он снял стетоскоп. — Где ж вы его подобрали, такого?

— На улице, — ответил Громов.

Доктор посмотрел на него поверх очков, на следы верёвки на запястьях больного, на круглые рубцы на ключице. Потом снова на Громова.

— На улице, — повторил он без всякого выражения. — Ну что ж. Бывает.

И больше ничего не спросил.

— Выживет? — тихо спросил Зуев.

— Не знаю, капитан. Сердце крепкое. Молодой. Но он долго был без помощи. Дня три-четыре всё будет решаться. Может, и больше. В сознание придёт не скоро. А может, и… — он не договорил.

Зуев отвернулся к стене.

Аннушка принесла таз с тёплой водой, чистые бинты, села на край койки и начала осторожно снимать старую, присохшую повязку.

— Андрей Сергеевич, — сказала она, не поднимая головы, — вы идите. Здесь вы ничем не поможете. А я присмотрю.

;

Во дворе медсанчасти Громов остановился возле «эмки» с выбитым задним стеклом.

Кузьменко и Зуев ждали его.

— Слушайте приказ. Оба.

Они выпрямились.

— О том, что Поляков жив, знаем мы трое, дед Тихон, медсестра и доктор. Больше никто. Ни в штабе, ни в столовой, ни во сне. Если кто-нибудь спросит, где мы были утром, — нашли убитую Анну Григорьевну, попали под обстрел, доложили патрулю. Всё. Остальное — не было.

— Есть, — сказал Кузьменко.

— Капитан?

— Есть, — ответил Зуев. Голос его окреп. — Андрей Сергеевич… Я теперь за Пашку…

— Знаю. Поэтому вы будете приходить сюда каждый день. Под любым предлогом. Посидеть с глухим обозником, принести табаку. Но так, чтобы никто не связал вас с этой палатой.

Зуев кивнул.

Громов посмотрел на окна угловой палаты.

Двадцать дней назад на лесной дороге сгорела машина связи.

Сегодня майор Поляков перестал быть пропавшим без вести.

Перестал быть подозреваемым.

Теперь он был свидетелем.

Единственным живым свидетелем того, что произошло двенадцатого ноября.

И пока он не заговорит, Громову придётся добираться до правды самому.

;

В штаб вернулись к полудню.

Громов поднялся к себе, но дойти до кабинета не успел. Навстречу по коридору почти бежал дежурный.

— Товарищ майор! Вас срочно. Подполковник Седых просил зайти, как только появитесь.

— Что случилось?

Дежурный понизил голос.

— Старшего лейтенанта Крупеню нашли, товарищ майор.

Громов остановился.

— Где?

— Под Белой Церковью. В лесополосе.

Дежурный помолчал.

— Мёртвого.

Глава тринадцатая. ДЕЛО ЗАКРЫТО

Подполковник Седых стоял у окна, заложив руки за спину.

Когда Громов вошёл, он обернулся не сразу. Сначала досмотрел что-то во дворе штаба, потом медленно повернулся, и Громов увидел его лицо: усталое, серьёзное, без тени обычной улыбки.

— Садитесь, Андрей Сергеевич. Вам уже доложили?

— В общих чертах.

— Тогда я подробно.

Седых сел за стол и положил на него ладони.

— Сегодня на рассвете под Белой Церковью, в лесополосе у просёлка, патруль обнаружил тело старшего лейтенанта Крупени. Убит ножом. Документы при нём. Оружие не тронуто. А вот это…

Он выдвинул ящик и выложил на стол два предмета.

Первым был тонкий блокнот в клеёнчатой обложке. Громов раскрыл его. Колонки цифр, по пять в группе. Страница за страницей.

— Шифроблокнот, — сказал Седых. — Немецкий. Таких у нас не делают.

Вторым был плотный свёрток, перевязанный бечёвкой. Седых развернул газету, и на стол легли рейхсмарки. Новые, хрустящие, аккуратной пачкой.

— Две тысячи, — сказал он. — Я пересчитал.

Громов молча смотрел на деньги.

— Белая Церковь, Андрей Сергеевич, — продолжал Седых негромко. — Оттуда до немецких позиций рукой подать. Думаю, картина ясная. Шёл к своим хозяевам. А хозяева решили, что он им больше не нужен. Знал слишком много. Вот и встретили.

Он тяжело вздохнул.

— Мой адъютант. Человек, которому я доверял. Которого сам рекомендовал. Вы понимаете, каково мне сейчас?

— Понимаю, Иван Дмитриевич.

— И ведь всё сходится. Портфель от меня скрыл. Дом на хуторе сжёг, чтобы свидетель не заговорил. Исчезновение Полякова, думаю, тоже на нём. — Седых покачал головой. — Вот ваш предатель, Андрей Сергеевич. Жаль только, что спросить с него уже некому.

Громов взял газету, в которую были завёрнуты деньги, разгладил её на краю стола и сложил вчетверо.

— Разрешите взглянуть на тело?

Седых чуть приподнял брови.

— Зачем? Медик всё опишет.

— Привычка, Иван Дмитриевич. Хочу закончить дело, как положено.

— Ну что ж. Тело привезли в госпиталь на Печерске. Распоряжусь, чтобы вас пустили.

;

В мертвецкой было холодно и тихо.

Военврач, пожилой капитан с прокуренными усами, откинул простыню и отошёл в сторону.

Крупеня лежал на оцинкованном столе. Широкоплечий, тяжёлый, с упрямым квадратным подбородком. Даже мёртвый он выглядел так, будто вот-вот поднимется и спросит, по какому праву его беспокоят.

Громов долго смотрел ему в лицо.

— Причина смерти? — спросил он.

— Один удар, товарищ майор. Вот сюда.

Врач указал на узкую рану слева, под рёбрами.

— Снизу вверх. Прямо в сердце. Лезвие узкое, длинное. Удар один, точный. Человек умер почти сразу.

— Следы борьбы?

— Почти никаких. Костяшки чистые. Ногти чистые. Его не ждали в драку. Его подпустили близко.

— Подпустили, — повторил Громов.

— Давно?

— Двое суток. Может, чуть больше. Мороз держал, иначе сказал бы точнее.

— Так бьют те, кого учили, — добавил врач. — Не в горячке. Спокойно. Знают, куда.

Громов кивнул.

Он вспомнил квартиру на Подоле. Серый рассвет в окне. Анну Григорьевну на полу. Нож в груди. Слева. Снизу вверх.

Один удар. Без борьбы.

Её тоже подпустили близко.

Громов достал записную книжку и записал несколько строк. Ровно, без нажима.

Кузьменко, стоявший у двери, подошёл ближе и снял шапку.

— Злой был мужик, — сказал он негромко. — Слова доброго ни от кого не слышал. А на хуторе, товарищ майор, первым под пули пошёл. Не прятался.

— Помню, сержант.

Кузьменко хотел что-то добавить, но, встретив взгляд майора, промолчал.

— Благодарю вас, доктор, — сказал Громов. — Прошу никому, кроме меня, ваших выводов не пересказывать. Только в официальном заключении.

Врач пожал плечами.

— Мне, товарищ майор, пересказывать некому. Мои клиенты не болтают.

;

Обратно ехали через весь город.

Кузьменко вёл машину осторожно. Заднее стекло так и не вставили, его затянули брезентом, и брезент на ветру хлопал, как парус.

Сержант долго молчал. Громов видел, что ему не терпится, но тот держался.

— Говорите уже, Кузьменко.

— Да я так, товарищ майор… Не про мертвецкую.

— А про что?

— Про деда Тихона.

Громов чуть повернул голову.

— Я всё думаю, — сказал Кузьменко. — Он ведь вас тогда спросил: вы, мол, не из тех, кто его мучил? А вы промолчали. Я ещё удивился. Вы ж могли сказать: нет, отец, мы свои. А вы ничего.

Громов посмотрел в окно. Мимо проплывали разбитые дома, заколоченные витрины, очередь у колонки.

— А как ему ответить, сержант? Подумайте. Сколько ему лет?

— Да под восемьдесят, поди.

— Вот. При царе служил. Сторожем в гимназии, когда тут ещё гимназисты по-латыни зубрили. Потом германская война. А потом…

Громов помолчал.

— Вы знаете, сколько раз Киев переходил из рук в руки за три года? С семнадцатого по двадцатый?

— Ну… раза три?

— Больше десяти. Центральная Рада. Потом пришли красные, Муравьёв. Потом немцы, и при них гетман Скоропадский. Потом Директория, Петлюра. Потом снова красные. Потом Деникин. Потом опять красные. Потом поляки. И снова красные. А между ними ещё атаманы всякие, банды, кто во что горазд.

Кузьменко присвистнул.

— Это ж сколько властей…

— И каждая приходила со своими людьми. И каждая говорила: мы свои, а те были чужие. И каждая кого-нибудь ставила к стенке. А старик в своём подвале всех пересидел. И сына, может, кого из них хоронил, и соседей.

Громов помолчал.

— А теперь опять война. Опять немцы в Киеве были. Опять ушли. И вот приходят в его подвал трое в форме. Один в бреду, двое с оружием. Кто тут свой, кто чужой? Он и сам уже не разберёт. Заговаривается старик. А я что ему скажу? «Мы свои»? Все так говорили, Кузьменко. Все до единого.

Сержант долго молчал.

— Выходит, слова тут не помогут.

— Не помогут. Тут только дело может помочь. Вот я и не ответил. Пусть по делу судит.

Кузьменко покачал головой, крутанул руль, объезжая воронку.

— Мудрёно, товарищ майор. Но правильно.

Через минуту он, сам того не замечая, тихонько затянул «По долинам и по взгорьям».

Громов не стал его останавливать.

;

Полковник Белов принял его ближе к вечеру.

Он выглядел постаревшим. Огромные плечи будто опустились, а голос, который мог перекрыть артиллерийскую канонаду, звучал глухо.

— Слышал, майор. Всё слышал. Седых уже доложил.

Он помолчал.

— Крупеня… Я ведь его знал. Мало, но знал. Жёсткий был человек. Неудобный. Но чтобы вот так…

— Следствие ещё не закончено, Фёдор Кузьмич.

Белов посмотрел на него внимательно.

— А по-моему, закончено, Андрей Сергеевич. И не только по-моему.

Он взял со стола бланк и протянул Громову.

Телеграмма из Москвы. Короткая, как все такие телеграммы.

«Материалы по делу получены. Считать установленным. Майору Громову закончить оформление и в трёхдневный срок прибыть в Москву для доклада».

Громов дважды прочёл текст.

— Быстро они, — сказал он.

— Седых отправил донесение ещё утром, — пояснил Белов. — По своей линии. Он, знаете ли, человек расторопный.

Он тяжело вздохнул и вдруг улыбнулся. Устало, но тепло.

— Ну что ж, майор. Спасибо вам. Честно скажу, у меня камень с души свалился. Предатель был не среди моих связистов. Поляков, выходит, чист. Хоть одна добрая весть.

Громов ничего не сказал о Полякове.

Ни слова.

;

По дороге к себе Громов завернул в медсанчасть.

В угловой палате горела коптилка. Глухой обозник спал, отвернувшись к стене, и храпел так, что дрожало стекло. На табурете возле второй койки сидел Зуев и держал в руке кисет, будто и правда пришёл угостить старика табаком.

Увидев майора, он поднялся.

— Как он? — тихо спросил Громов.

— Без перемен, Андрей Сергеевич. Жар не спадает. Один раз глаза открыл, посмотрел на меня — и не узнал. Опять ушёл.

В дверях появилась Аннушка, с тазом в руках.

— Доктор Левин говорит, что это даже хорошо, — сказала она. — Пусть спит. Во сне силы копятся. Только кашель плохой.

Она поставила таз, поправила одеяло на рядовом Тихонове и посмотрела на Громова.

— А вы, товарищ майор, опять не спали.

— Откуда вы знаете?

— По глазам видно. Я же медсестра.

Громов чуть улыбнулся.

— Алексей Семёнович, — сказал он Зуеву, — сегодня в штабе объявили, что предатель найден. Крупеня.

Зуев побледнел.

— Крупеня?..

— Так считают. И Москва так считает. Если вас спросят, вы этому верите. Понятно?

Капитан долго смотрел на него.

— А вы?

Громов не ответил. Только кивнул на спящего Полякова и вышел.

;

Вечером он сидел у себя в комнате и складывал вещи.

Белье. Бритва. Две книги. Запасная гимнастёрка.

Окно, разбитое булыжником, так и стояло забитое фанерой. По фанере стучал ветер.

Громов взялся за полевую сумку, и из неё выпала сложенная вчетверо газета. Та самая, из кабинета Седых.

Он развернул её машинально, просто чтобы выбросить.

«Красная Армия». Фронтовая газета.

Громов скользнул взглядом по заголовкам. Потом по шапке.

И замер.

Дата под названием газеты: двенадцатое декабря.

Он медленно опустился на кровать.

Достал записную книжку. Нашёл страницу, где после разговора с Седых о портфеле было записано: «Крупеня отбыл с поручением. 9 декабря. Со слов Седых».

Девятого.

Крупеня уехал из Киева девятого декабря. А газета, в которую завёрнуты его немецкие деньги, вышла двенадцатого.

Значит, эти деньги завернули уже после его отъезда.

И сделал это не он.

Громов долго сидел неподвижно.

Потом аккуратно сложил газету и убрал её во внутренний карман гимнастёрки, туда, где лежала записная книжка.

Вынул из чемодана бельё и бритву. Положил обратно на полку.

Взял чистый лист и написал крупно, разборчиво:

«Москва. Лично. Срочно. Прошу полные сведения о прохождении службы старшего лейтенанта Крупени Николая Павловича с 1918 года. Характеристики, места службы, участие в операциях. Майор Громов».

Перечитал. Сложил.

Отправлять через особый отдел он не собирался.

Громов надел шинель и вышел в тёмный коридор. Узел связи комендатуры работал всю ночь.

Глава четырнадцатая. ТАМБОВСКИЙ ВОЛК

Ответ из Москвы пришёл на рассвете.

Дежурный по узлу связи комендатуры, молоденький лейтенант с красными от бессонницы глазами, протянул Громову бланк и расписался в журнале.

— Шифровка, товарищ майор. Лично вам. Пришла в пять сорок.

— Спасибо, лейтенант. Кто-нибудь ещё её видел?

— Никак нет. Только я и шифровальщик.

Громов кивнул, сложил бланк и вышел на улицу.

Читать он не стал. Дошёл до своей комнаты, закрыл дверь на ключ, сел к столу и только тогда развернул лист.

«Крупеня Николай Павлович. 1899 года рождения. Уроженец Луганска. Из рабочих. В РККА с 1918 года.

1918–1920. Продовольственные отряды. Изъятие хлеба в Тамбовской и Воронежской губерниях.

1921. Части особого назначения. Подавление антоновского мятежа в Тамбовской губернии. Участвовал в очистке лесов. Отмечен приказом.

1929–1932. Работа по коллективизации на Украине.

С 1938 года в органах военной контрразведки.

Характеристики: предан делу партии беззаветно. Груб. Склонен к самоуправству. С подчинёнными жесток. К личной выгоде равнодушен. Взысканий за корысть, хищения, пьянство не имел. Неоднократно отказывался от наградных выплат в пользу семей погибших».

Громов дочитал и долго сидел неподвижно.

«Очистка лесов» под Тамбовом.

Он знал, что стоит за этими двумя словами. Двадцать первый год. Лес, в котором прятались мужики Антонова со своими семьями. И приказ выкуривать их оттуда. Чем угодно. Огнём. Газом.

Человек, который выполнял такие приказы, мог поджечь дом на хуторе и не спросить, кто внутри. Даже не задуматься.

Но вот здесь, в самом конце: «К личной выгоде равнодушен. Отказывался от наградных выплат».

Громов положил лист на стол и прижал его ладонью.

— Ну что, Андрей Сергеевич, — сказал он вполголоса. — Давайте-ка разберёмся. Только честно.

;

Он открыл записную книжку на чистой странице и разделил её вертикальной чертой.

Слева написал: «Против Крупени».

Справа: «За Крупеню».

— Начнём с того, что против.

Карандаш пошёл по левой колонке.

«Сжёг дом на хуторе, не выяснив, кто внутри».

— Было. Сам видел.

«Взял портфель Полякова. Не внёс в акт. Не доложил».

— Тоже было.

«Исчез из Киева в самый нужный момент».

«При убитом — немецкие деньги и шифроблокнот».

«Водитель "Опеля" — один из его людей с хутора».

Громов посмотрел на колонку.

— Неплохо. Для трибунала хватит с лихвой. Ещё вчера, Андрей Сергеевич, вы и сами в это верили. Признайтесь.

Он помолчал.

— Признаюсь. Верил.

Карандаш перешёл в правую колонку.

«Газета от 12 декабря. Уехал 9-го. Деньги завёрнуты без него».

Громов подчеркнул эту строку дважды.

— Вот с этого всё и началось. Мёртвый человек не заворачивает деньги в свежие газеты. Значит, ему их подложили. А если подложили деньги, то почему бы не подложить и шифроблокнот?

«Портфель не уничтожил. Хранил в своём сейфе. Рапорт Полякова цел».

— А вот это странно. Будь я предателем и попади мне в руки рапорт о том, что кто-то в эфире шалит, я бы сжёг его в тот же вечер. А он запер. Сберёг. Зачем предателю беречь улику против самого себя?

«Портрет из Москвы: фанатик. К деньгам равнодушен».

— Тамбовский волк, — произнёс Громов. — Есть такие люди. Научи дурака Богу молиться, он и лоб расшибёт. Такой за идею убьёт. Сожжёт. Не задумается. Но чтобы за рейхсмарки… Нет. Такие не продаются. Им продаваться не за что. У них всё уже отдано.

Он отложил карандаш.

И тут же снова взял.

Внизу страницы, под обеими колонками, он записал третий столбик, без заголовка.

«Удар ножом. Снизу вверх, в сердце. Крупеня — так же, как Анна Григорьевна».

«Путевой лист "Опеля". Подпись Жданова».

— Вот это, Андрей Сергеевич, ни к какой колонке не пристёгивается. Крупеню убили так же, как тётю Аню. Значит, убийца у них один. Но Крупеня был за сто километров от Подола, когда её убили. Значит, это не он резал. Резали его люди. Скорее всего, те двое бойцов, что были с ним на хуторе. Один из них лежит в морге с моей пулей. А второй…

Громов вспомнил переулок. Спину человека в шинели, мелькнувшую между домами.

— А второй бегает по Киеву. С ножом.

Он посмотрел на подпись Жданова, переписанную в книжку.

— А машину им выписывал заместитель начальника штаба. Или кто-то за него.

Громов закрыл книжку.

Вывод получался осторожный. Неуютный.

Крупеня, может быть, и виноват. В самоуправстве, в жестокости, в нарушении порядка. Но он был не один. И, похоже, не главный.

Кто-то подписывает документы. Кто-то режет. Кто-то заворачивает деньги в свежие газеты.

А Москва ждёт его через два дня с докладом о том, что дело закрыто.

;

Полковник Белов выслушал его стоя, у карты.

— Ещё два дня? — переспросил он. — Андрей Сергеевич, вам же Москва ясно написала.

— Написала, Фёдор Кузьмич. Но у Крупени были сообщники. Двое. Один убит во время погони. Второй скрылся. Если я уеду, не установив, кто они и кто ещё мог быть с ними связан, я привезу в Москву половину дела. А за половину дела, вы знаете, спрашивают строже, чем за пустое.

Белов хмыкнул.

— Это верно. Спрашивают.

Он посмотрел на Громова с прищуром.

— А может, вас тут не только сообщники держат, майор? Мне доложили, вы в медсанчасть зачастили.

Громов почувствовал, как у него потеплели уши.

— Перевязки, товарищ полковник.

— Перевязки, — с удовольствием повторил Белов. — Ну конечно. Перевязки.

Он рассмеялся своим раскатистым басом.

— Ладно. Два дня дам. Телеграфирую в Москву сам, от себя. Скажу, что задержал вас по служебной необходимости. Только уж вы, майор, не подведите.

— Не подведу, Фёдор Кузьмич.

;

Подполковник Седых встретил его приветливо, как всегда.

— Андрей Сергеевич! А я думал, вы уже чемодан закрываете.

— Задержусь на пару дней. Полковник разрешил.

— Вот и хорошо. Мне вас будет не хватать. Чаю?

— Благодарю, в другой раз. Я по делу, Иван Дмитриевич.

Громов сел напротив.

— Во время погони на Подоле я хорошо разглядел водителя «Опеля». Того, что разбился. Я его узнал. Он был на хуторе. Вместе с Крупеней. Один из двух бойцов, которых старший лейтенант взял с собой.

Седых медленно кивнул.

— Вот как. Значит, сообщники. — Он покачал головой с горечью. — Завербовал, мерзавец. Своего же бойца. Под самым моим носом.

— Я хотел бы ознакомиться с их личными делами. С обоими.

Седых улыбнулся. Мягко, почти по-отечески.

— Андрей Сергеевич, голубчик. Вы меня совсем без работы не оставляйте. Это мои люди. Мой отдел. Мой позор, если хотите. Я с ними сам разберусь. Второго найдём, никуда не денется. А потом — трибунал. Показательный. И к стенке, по законам военного времени. Чтоб другим неповадно было.

— Понимаю.

Громов помолчал. Потом сказал спокойно, будто между делом:

— С одним, впрочем, я уже разобрался. Сам. В погоне.

Седых поднял на него глаза.

И Громов увидел то, чего не ожидал.

Не облегчения. Не удовлетворения от того, что враг получил своё.

В светлых глазах подполковника на одно короткое мгновение мелькнуло что-то другое. Злость. Глухая, тяжёлая. Как у хозяина, которому соседский хулиган с ухмылкой признался, что пришиб его пса.

Мгновение. Не больше.

Потом лицо Седых снова стало мягким и усталым.

— Жаль, — сказал он и вздохнул. — Вы меня простите, Андрей Сергеевич, но жаль. Не его, конечно. А того, что он теперь ничего не расскажет. Живой он был бы нам дороже золота. Он бы нам всю цепочку выложил. А мёртвый… — Седых развёл руками. — Мёртвый, как известно, молчит.

Громов кивнул.

— Вы правы, Иван Дмитриевич. Там не до выбора было. Или он, или мы.

— Да я понимаю, понимаю. Это я так. Профессиональное. — Седых слабо улыбнулся. — Всю жизнь учу молодых: свидетеля надо брать живым. А тут, видите, сам рассердился, как мальчишка.

;

Из штаба Громов поехал в военную комендатуру.

Комендант, грузный майор с одышкой, долго рылся в бумагах, прежде чем нашёл нужную.

— Вот. Рапорт патруля по вашему происшествию на Подоле. Разбитый «Опель», один убитый. Второго ищем, товарищ майор, но пока без толку. Город большой, развалин много. Нырнул куда-нибудь — и поминай как звали.

— Никаких следов?

— Почти никаких. — Комендант перевернул лист. — Вот разве что. Вчера вечером на контрольном пункте на Брест-Литовском шоссе, у Святошина, задержали попутку. Проверили документы. Всё в порядке. А часовой потом доложил: перед этим к машине подходил боец, просил подвезти. Увидел патруль — развернулся и ушёл в переулок. Часовой не придал значения. Боец как боец.

— Приметы?

— Средний рост. Шинель. Шапка надвинута. — Комендант поднял глаза. — И вот ещё: хромал. На левую ногу. Часовой говорит, заметно хромал.

Громов вспомнил, как беглец выбирался из разбитого «Опеля». Как неловко перевалился через порог машины, прежде чем броситься в переулок. Удар о каменный угол дома был страшный. Мог и ногу зашибить.

— Благодарю вас, товарищ майор. Прошу передать всем постам: хромой боец, шинель, один. Задержать живым. Повторяю: живым. И сообщать лично мне. Только мне.

— Будет сделано.

;

Вечером Громов снова сидел над записной книжкой.

Он вспоминал этот взгляд.

Злость.

Громов потёр висок. Голова ныла с самого хутора и никак не проходила. Он почти не спал. Перед глазами всё ещё стояли мертвецкая, оцинкованный стол, узкая рана под рёбрами.

Мало ли что может показаться уставшему человеку.

А Седых только что потерял адъютанта. Человека, которому верил. Узнал, что тот предатель. Что рядом, в его собственном отделе, работали враги. Как тут не злиться? И объяснил он всё сам, честно и сразу: свидетель был нужен живым.

Профессионал. Разумно.

Громов перевернул страницу и записал:

«Сообщников двое. Один мёртв. Второй в бегах. Вооружён. Убивает ножом. Хромает на левую ногу.

Личные дела — у Седых.

Седых прав: живой свидетель дороже золота».

Он подчеркнул последнюю строку.

Ветер стучал в фанеру, которой было забито окно. Ту самую, что закрыла дыру от булыжника. Громов посмотрел на неё и подумал, что тот, кто бросил камень, тоже, наверное, хромал теперь где-то по ночному Киеву. Прятался в развалинах, грел руки над костерком, прислушивался к шагам патрулей.

И боялся.

Не патрулей. Своих.

Потому что своим он теперь был опаснее, чем чужим.

Громов подумал и дописал ниже:

«Найти второго. Раньше всех».

Глава пятнадцатая. ОХОТА

Рапорт патруля был короткий, на половину страницы.

«…Автомобиль "Опель" врезался в угол дома по Нижнему Валу. Водитель убит. При нём обнаружена красноармейская книжка на имя рядового Ткачука Семёна Остаповича, 1919 года рождения, уроженца г. Киева. Второй находившийся в машине скрылся…»

Громов перечитал строчку про место рождения.

— Киевлянин, — сказал он вслух.

Кузьменко, стоявший рядом, заглянул через плечо.

— И что с того, товарищ майор?

— А то, сержант, что второго мы ищем уже третий день. Патрули, посты, мосты. А он как сквозь землю. Чужой человек в разбитом городе так не прячется. Так прячется тот, кто здесь каждую подворотню знает. И если водитель был киевлянин, то, может, и товарищ у него тоже здешний.

Личного дела Ткачука Седых ему так и не дал. Но в штабе тыла хранилась картотека призывников, и в ней, после получаса поисков, нашлась карточка. Адрес до войны: Подол, Ярославская улица.

;

Дом на Ярославской уцелел наполовину. Левое крыло стояло, правое осело грудой кирпича.

Во дворе старуха в ватнике колола щепу для печки. Увидев офицеров, она выпрямилась и прищурилась.

— Ткачуки? — переспросила она. — Так нету их. Старики в сорок первом померли, а Сенька в армии. А вам он зачем?

— Служили вместе, мамаша, — сказал Громов. — Хотел про семью узнать.

Старуха помолчала, глядя на него недоверчиво.

— Хороший был хлопец Сенька. Тихий. Только дружка себе нашёл… — Она махнула рукой в сторону соседнего двора. — Гришку Лозового. С малых лет не разлей вода.

— А что Гришка?

Лицо старухи потемнело.

— А Гришка при немцах в полицию пошёл. Повязку надел. Ходил с ними по дворам. — Она опустила топорик. — В сорок первом, в конце сентября, когда евреев собирали… Он Рабиновичей наших сам вывел. Из соседней квартиры. Старика, жену его и двух девочек. Я в окно видела. Девочки с узелками шли. Младшей шесть лет было.

Кузьменко отвернулся и тяжело выдохнул.

— А потом? — тихо спросил Громов.

— А потом, говорят, с немцами ушёл, когда наши пришли. Мать его ещё в сорок втором померла. Дом пустой стоит.

Старуха помолчала и добавила, понизив голос:

— Только, товарищ командир, по ночам у Лозовых в подвале будто кто ходит. Я уж думала — крысы. А крысы, они дверью не скрипят.

— Спасибо, мамаша. Вы нам очень помогли.

Старуха снова взялась за топорик, но колоть не стала. Постояла, глядя на соседний двор.

— Девочки те, Рабиновичи, мне по воду помогали ходить, — сказала она, ни к кому не обращаясь. — Младшая всё песни пела. А теперь вон, на Сырце, за Бабьим Яром… Все там.

Громов ничего не сказал. Он слышал о Бабьем Яре ещё в Москве. Слышал цифры, от которых не верилось. Но цифры — это одно. А шестилетняя девочка с узелком, которая пела песни и помогала соседке носить воду, — это совсем другое.

;

Дверь в подвал была прикрыта, но не заперта.

Громов спустился первым, с пистолетом. Кузьменко с фонарём — за ним.

Пусто.

Но пусто было недавно. Это Громов понял сразу.

В углу стояла самодельная печурка из ведра. Он приложил к ней ладонь. Тёплая. На полу лежал соломенный тюфяк, примятый. Рядом — пустые консервные банки, аккуратно сложенные одна в другую. Кружка. Огрызок свечи.

Громов присел на корточки.

У тюфяка валялись бинты. Грязные, заскорузлые от крови. Он поднял один, развернул.

— Ногу перевязывал, — сказал он. — Левую. Кровь свежая, вчерашняя. Ушёл часа два назад, не больше. Печка ещё не остыла.

— Почуял, гад, — сплюнул Кузьменко.

— Или увидел, как мы во двор вошли. Окошко вон, под самым потолком. Как раз на ворота смотрит.

Громов медленно обвёл подвал фонарём.

На полке у стены лежал брусок. Точильный. Стёртый посередине почти до половины.

Громов взял его и повертел в пальцах.

— Нож он тут точил, сержант. Каждый день. Долго.

Он вспомнил оцинкованный стол в мертвецкой. Узкую рану под рёбрами.

Потом положил брусок на место и стал простукивать стену.

Третий кирпич снизу, у самого пола, сидел неплотно. Громов поддел его ножом и вытащил. За ним, в нише, лежал свёрток в промасленной тряпке.

Он развернул тряпку при свете фонаря.

Белая нарукавная повязка. Чёрные буквы: «Polizei».

И серая книжечка с орлом на обложке. Кеннкарте. Оккупационный паспорт.

«Лозовой Григорий Тарасович. Киев. Ярославская, 14».

С фотографии смотрел молодой парень с узким лицом и тяжёлым подбородком.

Кузьменко долго смотрел на повязку.

— Девочки с узелками, — сказал он глухо. — Шесть лет.

Громов не ответил.

Он стоял посреди подвала и думал.

«Я искал бойца. Сообщника Крупени. Человека в шинели, из отдела. А искать надо было полицая. Местного. Которому в наших руках — только стенка. Ему некуда идти, Андрей Сергеевич. Совсем некуда. Ни к нашим, ни к немцам. Такой будет делать всё, что скажут. Резать, поджигать, следить. Лишь бы его не выдали».

Он сунул свёрток во внутренний карман.

«Ошибся я, выходит. Думал, в «Опеле» сидели оба бойца с хутора. А рядом с Ткачуком сидел чужой. Полицай. Значит, второй боец с хутора тут, может, и ни при чём. А вот сколько их всего — неизвестно».

;

Подполковник Седых выслушал доклад, не перебивая.

Когда Громов положил на стол повязку и кеннкарте, он долго разглядывал фотографию.

— Полицай, — проговорил он наконец. — Вот же гнездо, Андрей Сергеевич. Вот же гнездо свил мой адъютант. Через водителя, значит, и этого подобрал. Ну, Крупеня… Ну, тамбовский волк…

Он покачал головой.

— А второй мой боец? — спросил Громов. — Тот, что был на хуторе вместе с Ткачуком.

— Проверил, — сразу ответил Седых. — В тот вечер, когда вас на Подоле обстреляли, он сидел у меня в допросной. С девяти вечера до утра. Выбивал… — Он запнулся, усмехнулся и поправился. — Записывал показания. Двое, между прочим, признались в измене. Так что парень чист. Работает хорошо.

Он поднялся.

— Чаю? Не откажитесь хоть сегодня.

На этот раз Громов не отказался.

Седых снял с плитки чайник, налил в стаканы. Наливал он левой рукой, держа чайник за ручку уверенно, привычно. Потом левой же чиркнул спичкой и закурил.

— А вот подписывать буду правой, — сказал он, придвигая к себе бланк акта об изъятии повязки и паспорта. Поймав взгляд Громова, он рассмеялся. — Левша я, Андрей Сергеевич. С детства. В школе учитель по рукам линейкой лупил, пока писать правой не научился. Так и живу. Пишу правой, а всё остальное — левой.

Он расписался и протянул бланк.

Громов принял его и только теперь заметил: на левой руке подполковника мизинец был короче остальных пальцев. Не хватало верхней фаланги. Срез был ровный, давно заживший.

Седых проследил за его взглядом и снова рассмеялся.

— Это у меня, Андрей Сергеевич, от боевого коня осталось. Двадцатый год, Конная армия. Был у меня жеребец, Буян. Зверь, а не конь. Я его с ладони сахаром кормил. Однажды дал кусок, а он, сволочь, вместе с сахаром и палец прихватил. Хрусь — и нету.

Он покачал головой с весёлой укоризной.

— Вот так, майор. Всю гражданскую прошёл, ни одной царапины. А палец конь откусил. Кому рассказать — не поверят.

Громов улыбнулся.

— Хорошая история, Иван Дмитриевич.

— А то! Я её молодым всегда рассказываю. Чтоб с лошадьми осторожнее были.

;

Кузьменко сидел в «эмке», откинувшись на спинку сиденья, и пел вполголоса, глядя в лобовое стекло на серый двор штаба:

«Там, вдали, за рекой зажигались огни, в небе ясном заря догорала…»

Увидев майора, он оборвал песню и выпрямился.

— Куда теперь, товарищ майор?

— В медсанчасть.

Машина тронулась.

Громов некоторое время молчал, потом сказал, глядя в окно:

— А знаете, сержант, мне сегодня подполковник историю рассказал. Про коня, который ему палец откусил.

И пересказал. С Буяном, с сахаром, с «хрусь — и нету».

Кузьменко сначала слушал, потом хмыкнул. Потом засмеялся. Потом захохотал так, что едва не выпустил руль.

— Ой, брешет подполковник! Ой, брешет!

— Почему брешет?

— Да как же, товарищ майор! Я ж у Будённого служил, в Первой конной, четыре года при лошадях. Конь так не кусает! Конь, если хватит, — он рвёт. Мясо рвёт, кость дробит, всю кисть измочалит, потом месяц в лазарете. Видал я такое. А чтобы ровненько одну фалангу, как ножиком… Не бывает такого. Ровно так режет осколок. Или шашка. А конь — нет.

— Может, приукрасил подполковник, — пожал плечами Громов. — Начальство любит красиво рассказать.

— Это да, — согласился Кузьменко, утирая глаза. — Это они любят. Буян… Зверь, а не конь…

И снова затянул вполголоса свою песню.

Громов достал записную книжку и, не говоря ни слова, записал одну строку:

«С. — мизинец. Конь?»

И ничего больше.

;

Аннушка встретила его в коридоре медсанчасти. Встревоженная, бледная.

— Андрей Сергеевич. Хорошо, что вы пришли.

— Что-то с ним?

— С ним всё так же. — Она понизила голос. — Днём приходил человек. В шинели, без погон. Спрашивал у санитарки на входе, не привозил ли сюда на днях майор с повязкой на голове раненого без документов. Санитарка позвала меня.

Громов почувствовал, как у него похолодели пальцы.

— И что вы ответили?

— Что никакого майора не было. Раненых нам привозит патруль. И что посторонним здесь находиться нельзя.

— А он?

— Поблагодарил и ушёл.

Она помолчала.

— Андрей Сергеевич… Он хромал. На левую ногу. Сильно.

Громов долго молчал.

Хромой знал, что майор с повязкой на голове кого-то увёз. Откуда?

Громов прикинул по порядку.

Анну Григорьевну убили ночью. Утром «Опель» уже ждал у её дома и пошёл за нами. Значит, за ней следили не один день. Видели, куда она ходит с узелками. В старую гимназию, к деду Тихону.

После аварии хромой ушёл переулками. Пешком, с разбитой ногой, нас не догнать. Но догонять и не нужно было. Он и так знал, куда идти. К гимназии.

А там двор, окна, соседи. Кто-нибудь да видел, как утром двое офицеров и сержант вынесли из подвала человека на одеяле и уложили в «эмку» с выбитым задним стеклом.

И теперь он ходит по госпиталям. Один за другим. Спрашивает.

Громов вдруг подумал о деде Тихоне, одном в его подвале, и у него сжалось сердце.

Сюда он уже пришёл.

— Аннушка, — сказал Громов, — капитана Зуева я сейчас же отправлю в гимназию, к старику. А сегодня ночью у дверей угловой палаты будет сидеть сержант Кузьменко. И завтра тоже. Скажите, что это мой приказ.

— А если он вернётся?

— Он вернётся, — тихо ответил Громов. — Обязательно вернётся. Только теперь мы будем его ждать.

Она посмотрела на него долгим взглядом. В её светлых глазах не было страха. Только тревога. За кого — за раненого Тихонова или за него, Громова, — он не понял.

— Я тоже никуда не уйду, — сказала Аннушка. — У меня дежурство.

Глава шестнадцатая. ПОЧЕРК

Подполковник Жданов поднял голову от бумаг и снял очки.

— Андрей Сергеевич! Вы же, говорят, в Москву собирались.

— Собирался, Ефим Маркович. Задержался. Есть один вопрос, без вас никак.

— Присаживайтесь.

Громов сел, достал из полевой сумки сложенные листы и положил их на стол.

— Это нашли в «Опеле». В той машине, что гналась за нами на Подоле. Накладная на получение автомобиля и маршрутный лист.

Жданов надел очки и взял верхний лист.

Читал он недолго. Потом медленно положил бумагу на стол, как кладут что-то горячее.

Лицо у него посерело.

— Это… моя подпись.

— Вот я и пришёл спросить, Ефим Маркович. Ваша?

Жданов не ответил. Он снова взял лист, поднёс его ближе к лампе и долго смотрел на подпись.

— Андрей Сергеевич, — сказал он наконец, и голос у него сел. — Я никакого «Опеля» не выдавал. Я даже не знаю, откуда у нас этот «Опель».

— Давайте проверим.

Жданов вызвал адъютанта.

— Журнал выдачи транспорта за декабрь. И журнал трофейного парка. Быстро.

Пока адъютант ходил, Жданов сидел неподвижно, сцепив пальцы. Громов видел, как у него подрагивает уголок рта.

Журналы принесли. Жданов листал их сам, торопливо, слюнявя палец, водя по строчкам.

— Вот. Трофейный парк. «Опель-Олимпия», серый… Нет, тёмный… Вот он. Номер совпадает. Поступил двадцать девятого ноября. Значится на хранении. На хранении, Андрей Сергеевич! Никому не выдавался!

— А журнал выдачи?

Жданов пролистал второй журнал. Потом ещё раз, медленнее.

— Нет его здесь. Нет такой записи.

Он поднял глаза на Громова.

— Значит, машину просто взяли. Со стоянки. А бумагу подсунули, чтобы на постах не останавливали. С моей подписью.

— Похоже на то.

Жданов снял очки и потёр переносицу.

— Андрей Сергеевич… Вы ведь не думаете…

— Я пока ничего не думаю, Ефим Маркович. Я смотрю. Распишитесь, пожалуйста. Вот здесь, на чистом листе. Как обычно расписываетесь.

Жданов взял ручку и, не задумываясь, расписался. Быстро. Одним движением. Перо пробежало по бумаге, сделало петлю и оборвалось длинным хвостом вниз.

Громов положил чистый лист рядом с маршрутным.

Похоже. Очень похоже. Та же петля, тот же хвост.

Он наклонился ближе.

Но на маршрутном листе линия была другой. Она не бежала — она шла. Медленно, ровно, старательно. В начале каждого штриха чернила собирались крохотной каплей, как бывает, когда перо ставят на бумагу и на мгновение задерживают, прежде чем повести. А хвост внизу был не оборван, а аккуратно доведён до конца.

— Видите? — Громов показал карандашом. — Вы расписываетесь одним махом. А здесь человек рисовал. Ставил перо, думал, вёл. Это не подпись, Ефим Маркович. Это копия. Срисовали с образца.

Жданов облегчённо выдохнул и тут же снова нахмурился.

— С образца… Так ведь образцы…

— Что образцы?

— Образцы подписей всех заместителей хранятся в особом отделе. Для сверки документов. Так положено. У меня брали, у начальника тыла, у всех.

Громов кивнул, будто именно это и ожидал услышать.

— Кто имеет к ним доступ?

— Сотрудники отдела. Начальник отдела. — Жданов помолчал. — И адъютант начальника, разумеется. Он же все бумаги через себя пропускает.

— Крупеня.

— Крупеня, — повторил Жданов и покачал головой. — Ну вот и всё ясно, Андрей Сергеевич. Вот вам и ответ. Мерзавец. Мою подпись… Мою!

Громов аккуратно сложил оба листа.

— Ефим Маркович, я попрошу вас никому об этом разговоре не говорить. Никому. Даже подполковнику Седых. Пусть пока думают, что я ничего не заметил.

— Но почему…

— Так нужно для дела.

Жданов посмотрел на него внимательно и ничего больше не спросил.

;

Второго бойца с хутора Громов нашёл в полуподвале особого отдела, где размещалась допросная.

Это был невысокий, крепко сбитый старшина лет двадцати пяти, с широким деревенским лицом и тяжёлыми руками. Звали его Савчук. Увидев майора, он вскочил и вытянулся.

— Вольно, старшина. Садитесь. Разговор есть.

Савчук сел на край табурета.

— Вы были на хуторе восьмого декабря. Со старшим лейтенантом Крупеней и рядовым Ткачуком.

— Так точно.

— Расскажите, как было. Всё, что видели. С самого начала.

Савчук помялся.

— Нам приказали за вами идти, товарищ майор. Тихо, на расстоянии. Старший лейтенант сказал: охраняем, но не показываемся. Мы и шли. За деревьями. Видели, как вы с сержантом к хутору спускаетесь.

— Дальше.

— Дальше… — Старшина потёр ладонью колено. — Дальше Ткачук вдруг вскинул винтовку и выстрелил. По дому.

Громов поднял глаза.

— Ткачук? Первым?

— Так точно. Первым. Я рядом стоял. Старший лейтенант на него зашипел: ты чего, мол, сдурел? А Ткачук говорит: там в окне кто-то с оружием, я видел. А я, товарищ майор, ничего в окне не видел. Только потом уже из дома ответили. И пошло.

— А меня ранило когда?

— Когда из дома ответили. Пули полетели во все стороны. Вас камнем посекло, я видел, как вы упали.

Громов долго молчал.

Значит, человек в доме не начинал. Он отвечал. Он увидел вооружённых людей за деревьями, услышал выстрел по своему окну — и стал стрелять в ответ. Как стал бы любой, за кем гонятся.

— Дальше, старшина.

— Потом стрельба стихла. Старший лейтенант кричал в окно: сдавайся, выходи, не тронем. Раза три кричал. Из дома молчали. Тогда он оставил нас с Ткачуком у дома, а сам пошёл к вам, в овраг. А Ткачук ему вслед кричит: давайте сожжём, Николай Павлович, чего ждать!

— Это он кричал «давайте сожжём»?

— Он, товарищ майор. И бутылка у него была. С бензином. В вещмешке. Я ещё подумал: зачем ему бутылка с бензином в охранении? Не к рыбалке же.

— А старший лейтенант?

Савчук опустил голову.

— Старший лейтенант вернулся от вас, говорит: майор велел живым брать, никакого огня. А Ткачук своё: он нас всех перестреляет, пока мы тут стоим, сгорит — и чёрт с ним. Старший лейтенант постоял, посмотрел на окно… Потом махнул рукой. Делай, говорит. Ткачук и запалил. — Старшина помолчал. — А вам он потом сказал: я приказал. Он всегда так. За своих людей всегда сам отвечал. Хоть и ругался на нас страшно.

— Почему вы никому об этом не рассказали?

— Никто не спрашивал, товарищ майор. — Савчук поднял на него простые светлые глаза. — А старший лейтенант велел молчать. Сказал: я сам доложу, куда надо. А потом он уехал. А потом… — Голос его дрогнул. — А потом говорят, что он предатель. А Ткачук разбился. Я уж и не знал, кому теперь говорить.

Громов поднялся.

— Вы правильно сделали, что сказали мне. А теперь — забудьте этот разговор. Если кто-нибудь спросит, о чём говорил с вами майор, — о хуторе, о пожаре. Всё как в рапорте.

— Есть.

У двери Громов обернулся.

— Старшина. Каким был старший лейтенант Крупеня?

Савчук подумал.

— Злым, товарищ майор. Строгим. Как кремень. — Он помедлил. — Но чтобы он немцам продался… Не знаю. Он немцев ненавидел так, что зубами скрипел. Не верится мне.

;

Зуев пришёл к нему в комнату, когда уже стемнело.

Он был бледен, но держался.

— Тихон жив, Андрей Сергеевич.

Громов выдохнул.

— Рассказывайте.

— Вчера, под вечер, к нему приходил человек. Хромой. В шинели без погон. Спрашивал про постояльца. Говорит, мол, папаша, у тебя тут раненый жил, куда его увезли?

— А Тихон?

Зуев невольно усмехнулся.

— А Тихон глухим прикинулся. Какого, говорит, постояльца? Крысы у меня одни постояльцы. Говорите громче, не слышу. Тот походил по подвалу, посмотрел, плюнул и ушёл.

— Старик его разглядел?

— Ещё как. — Зуев посерьёзнел. — Он его узнал, Андрей Сергеевич. Говорит, это Гришка Лозовой, с Ярославской. Мальчишкой в гимназический сад лазил, яблоки воровал. Тихон его тогда крапивой отходил. А при немцах, говорит, видел его на улице с повязкой. Людей гнал.

— Узнал ли Лозовой Тихона?

— Не знаю. Может, и нет. Столько лет прошло.

— Где старик сейчас?

— Я его к своей матери отвёз. Упирался, ругался, говорил, что из своего подвала только ногами вперёд уйдёт. Но поехал. Мать его кормит. Говорит, теперь у неё два старика: я да он.

Громов невольно улыбнулся.

— Спасибо, Алексей Семёнович.

;

Ночью он долго сидел над записной книжкой.

Лампа коптила. Ветер стучал в фанеру на окне.

Громов писал медленно, по пунктам.

«Подпись Жданова — не подпись. Копия с образца. Образцы — в особом отделе. Доступ: сотрудники отдела, начальник отдела, адъютант».

«На хуторе первым выстрелил Ткачук. По дому. Без причины. Поляков отвечал».

«Бутылка с бензином у Ткачука была заранее. Поджог предложил Ткачук. Крупеня разрешил, потом взял на себя».

Он остановился и перечитал.

— Вот так, Андрей Сергеевич, — произнёс он вполголоса. — Заранее. Человек идёт охранять московского майора и берёт с собой бутылку бензина. Значит, знал, что жечь придётся. Значит, шёл не охранять. Шёл за тем, кто в доме. Чтобы тот не вышел живым.

Он подчеркнул слово «заранее».

— А Крупеня? Крупеня кричал: сдавайся. Три раза. Хотел взять живым. Мне сказал «есть», а потом махнул рукой. Ослушался. Потому что рядом стоял свой боец и твердил: перестреляет, сгорит — и чёрт с ним. Тамбовский волк решил, как привык. А отвечать стал сам. Как привык. И мне соврал, что первым стреляли из дома. Своего прикрыл.

Громов отложил карандаш.

Картина складывалась странная.

Крупеня, которого все считали главным, на хуторе выглядел не командиром преступников, а человеком, которого обвели вокруг пальца. Его же собственный боец.

А кто тогда командовал Ткачуком?

Громов снова взял карандаш. Посмотрел на строчку: «Доступ: сотрудники отдела, начальник отдела, адъютант».

Адъютант мёртв. Предатель — так написано в донесении в Москву.

Но если Крупеня был не тем, кем его сделали… Тогда что он знал? Что видел? Почему спрятал от собственного начальника портфель с рапортом Полякова?

— Что же ты знал, старший лейтенант? — тихо спросил Громов. — Что же ты такое знал, что тебя пришлось убрать?

Ответа не было.

Только ветер стучал в фанеру.

Громов закрыл книжку и посмотрел на часы. Половина второго.

Завтра он пойдёт туда, где жил Крупеня.

Глава семнадцатая. НОЧНЫЕ ЗАПИСИ

Крупеня жил в бывшем доходном доме на Липках, где теперь размещались офицеры штаба.

Комната была на втором этаже, в конце коридора. Дверь опечатана. На полоске бумаги стоял штамп особого отдела и чья-то торопливая подпись.

Комендант дома, однорукий старшина, долго вертел в руке предписание Громова.

— Тут уж смотрели, товарищ майор. Позавчера. Из отдела приходили, двое. Всё перерыли.

— Ничего. Я ещё раз посмотрю.

Старшина сорвал печать и отпер дверь.

Громов вошёл и остановился на пороге.

Комната была перевёрнута. Матрас вспорот и брошен поперёк кровати. Ящики стола выдвинуты, пусты. Шинель на вешалке вывернута подкладкой наружу, карманы распороты. С подоконника снята доска.

Искали основательно. И, судя по всему, что-то нашли. Или решили, что нашли.

— Чисто сработали, — пробормотал Кузьменко из-за его плеча.

— Чисто, — согласился Громов. — Только искали они предателя. А мы, сержант, с вами будем искать Крупеню.

— Это как?

— А так. Предатель прячет деньги. Шифры. Явки. А Крупеня что бы спрятал? И куда?

Громов медленно прошёлся по комнате.

На полке над столом стояли книги. Немного. Устав внутренней службы. Наставление по стрелковому делу. Подшивка «Правды». И толстый том в коричневом переплёте: «История ВКП(б). Краткий курс».

Книги тоже вытаскивали, листали и ставили обратно, это было видно по тому, как неровно они стояли.

Громов снял с полки «Краткий курс».

Книга была зачитана до мягкости. Страницы испещрены карандашными пометками. Подчёркнуто, обведено, на полях — восклицательные знаки.

— Читал, — сказал Кузьменко с удивлением. — Гляньте, товарищ майор. Всерьёз читал.

— Всерьёз, — кивнул Громов. — Для него это была не книга. Это было Евангелие.

Он раскрыл наугад. На полях, напротив абзаца о бдительности, рукой Крупени было выведено жирно, с нажимом: «Враг — рядом. Враг — свой. Не верить никому».

Громов долго смотрел на эти слова.

Он перевернул том и посмотрел на корешок.

Переплёт чуть отходил от блока. Совсем немного. Так бывает со старыми книгами. А бывает, если в корешок что-то засунуть.

Громов поддел край ногтем.

Между переплётом и блоком лежали сложенные в узкую полоску листки. Три листка из блокнота, исписанные мелким, рубленым почерком.

Кузьменко тихо присвистнул.

— Так они ж эту книгу в руках держали…

— Держали, — сказал Громов. — Листали. Трясли. А в корешок не полезли. Кто же полезет в «Краткий курс»? Святое.

Он развернул листки у окна.

;

Записи были короткие. Без подлежащих, без объяснений. Так пишет человек, который пишет только для себя.

«8.11. Поляков. Говорит: ночью в эфире чужой ключ. Наш район. Почерк не немецкий и не наш. Работает из города. Сказал ему: разберусь».

«10.11. 2:40. Штаб. 3 эт. Свет. Дверь приоткр. Сам. Наушники. Ключ. Меня не видел».

«11.11. Сам: радиоигра, по линии отдела, не твоего ума. Ладно».

«12.11. Машина связи. Поляков пропал».

«13.11. Портфель от Рябова. Рапорт Полякова. Начальнику ОО. Не отдал. Спрятал».

«14.11. Маршрут готовил наш отдел. Сам».

«19.11. Житомир сдали».

«8.12. Хутор. Ткачук стрелял первым. Бензин с собой. Зачем?»

И последняя запись, сделанная, видно, наспех, другим карандашом:

«9.12. Посылает в Белую Церковь. Срочно. Вернусь — сам в Москву. Доложить здесь некому».

Громов прочёл всё дважды.

Потом ещё раз.

Он стоял у окна и чувствовал, как холодеют пальцы.

— Товарищ майор, — тихо спросил Кузьменко. — А кто это — «Сам»?

Громов не сразу ответил.

— Адъютанты, сержант, так своего начальника называют. Между собой.

Кузьменко открыл рот. Потом закрыл.

И больше ни о чём не спросил.

;

Вечером он зашёл в медсанчасть.

В угловой палате было тихо. Глухой обозник спал. Кузьменко дремал на табурете у двери, держа на коленях автомат. Поляков лежал неподвижно, только грудь поднималась тяжело и хрипло.

— Без перемен, — шёпотом сказала Аннушка. — Доктор Левин говорит, кризис ещё не прошёл.

Она стояла у окна, кутаясь в платок поверх халата. Рыжие волосы выбились из-под косынки, и в свете коптилки казались почти красными.

— Вы устали, — сказал Громов.

— Мы все устали, Андрей Сергеевич. Война.

Она помолчала.

— Вы найдёте того, кто это с ним сделал?

— Найду.

— Я вам верю, — просто сказала она.

Громов хотел ответить. Хотел сказать ей что-нибудь простое, человеческое. Про прогулку по Киеву, которую он ей обещал. Про то, что, когда всё кончится…

Но не сказал. Только кивнул и вышел.

;

Ночью Громов не ложился.

Листки Крупени лежали во внутреннем кармане гимнастёрки, рядом с записной книжкой и газетой от двенадцатого декабря. Перед ним на столе был чистый лист.

Он долго не решался написать первое слово.

Потом всё-таки написал.

И сразу же провёл под ним черту.

— Ну что ж, Андрей Сергеевич, — сказал он вполголоса. — Давайте честно. Как с Крупеней. Что у вас есть?

Он начал писать.

«Подстаканник. В кабинете, когда я был у Белова, ручкой влево. С. — левша».

«Конь. Палец. Кузьменко говорит: конь так не откусывает. Солгал. Зачем лгать о мелочи?»

«Образцы подписей — в отделе С.».

«Маршрут машины связи готовил отдел С.».

«Дело Полякова Белов передал С. Три недели — ничего».

«Крупеню отослал в тот день, когда я про него спросил».

«Деньги в газете — из ящика стола С.».

«Взгляд, когда сказал, что убил Ткачука. Злость».

«"Сам". Наушники. Ключ. 2:40 ночи».

Он отложил карандаш и посмотрел на столбик.

Потом пересел на другой стул, напротив. Как будто там сидел кто-то другой.

— А теперь, товарищ адвокат, ваше слово.

И сам себе ответил. Спокойно, рассудительно, голосом опытного защитника.

— Левшей на свете много, майор. Каждый десятый. Подстаканник мог повернуть уборщик. Дежурный. Кто угодно.

— Байку про коня подполковник приукрасил. Кто из нас не приукрашивает, когда рассказывает о молодости?

— К образцам подписей имеет доступ весь отдел.

— Маршрут готовил отдел, а утверждал полковник Белов.

— Три недели без результата — так у контрразведки ещё сто дел, а за Днепром бои.

— Взгляд вам показался. Вы контужены. Не спите. Голова болит.

— А «Сам» — это не фамилия. Что если Крупеня, фанатик с тамбовским прошлым, всё перепутал? Увидел начальника за законной работой и навыдумывал? Радиоигры у контрразведки действительно бывают. И о них действительно не докладывают адъютантам.

Громов замолчал.

Пересел обратно.

Посмотрел на столбик.

Каждая строчка по отдельности ничего не стоила. Мелочь. Догадка. Совпадение.

А вместе…

— А вместе, Андрей Сергеевич, — тихо сказал он, — это пока тоже ничего. Для вас — картина. Для трибунала — ничего.

Он встал и подошёл к забитому фанерой окну.

Что у него было?

Раненый без сознания, лежащий под чужой фамилией. Если очнётся. Если вообще очнётся.

Мёртвый адъютант, которого Москва уже записала в предатели.

Три листка из корешка «Краткого курса», исписанные рукой этого самого предателя.

И против всего этого — подполковник. Начальник контрразведки армии. С двадцатилетним стажем. С безупречной анкетой. С наградами. С друзьями в Москве, в управлении, которые знают его много лет и подпишутся за него не глядя.

Громов представил себе, как это будет выглядеть.

Московский майор, присланный проверить Житомир, ничего не нашёл. Задержался вопреки приказу. Зачастил в медсанчасть, это весь штаб видел, сам Белов при свидетелях шутил о «перевязках». И вот, вместо того чтобы закрыть ясное дело, майор начинает копать под заслуженного начальника контрразведки. На основании подстаканника и лошадиной байки.

Что скажут в Москве?

Скажут: влюбился майор. Голову потерял. Провалил задание и решил свалить вину на того, кто под руку подвернулся.

И это будет ещё в лучшем случае.

А в худшем — с ним самим начнут разбираться. По всей строгости. Как с человеком, который мешает работе органов в прифронтовой полосе.

Громов вернулся к столу.

Взял лист со столбиком. Долго смотрел на первое слово, которое написал в самом начале. Над чертой.

Одно слово.

«Седых?»

С вопросительным знаком.

Он сложил лист вчетверо и спрятал его туда же, к листкам Крупени.

— Нужны доказательства, — сказал он в темноту. — Железные. Такие, чтобы ни одна московская дверь их не закрыла.

;

Утром он столкнулся с Седых в коридоре штаба.

Подполковник шёл навстречу, свежевыбритый, бодрый, с папкой под мышкой. Увидел Громова и заулыбался.

— Андрей Сергеевич! Доброе утро. Что-то вы бледный. Опять не спали?

— Работа, Иван Дмитриевич.

— Работа, работа… — Седых покачал головой. — Всё у нас работа. Берегите себя. Голова-то как? Не беспокоит?

— Терпимо.

— Это хорошо. Перевязки помогают?

Громов промолчал.

Седых подошёл на шаг ближе. Улыбка его стала ещё теплее, почти отеческой.

— Вы, говорят, в медсанчасть зачастили, Андрей Сергеевич. — Он понизил голос, как говорят о чём-то дружеском, приятном. — Хорошая девушка Аннушка. Рыженькая. Глаза светлые.

Он чуть помолчал.

— Берегите её.

Подполковник легонько похлопал Громова по плечу, кивнул и пошёл дальше по коридору. Ровной, спокойной походкой. Не оборачиваясь.

Громов стоял на месте.

В коридоре было людно. Мимо проходили офицеры, связные с пакетами, кто-то здоровался с ним, кто-то смеялся у окна. Где-то хлопнула дверь.

Он ничего этого не слышал.

«Берегите её».

Седых знал про Аннушку.

Знал, куда ходит майор. Знал, к кому.

А что, если он знает и про угловую палату? Про рядового Тихонова, контуженного, без документов, которого будто бы привёз патруль?

Громов медленно повернулся и посмотрел вслед подполковнику.

Коридор был пуст.

Конец третьей части

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

Глава восемнадцатая. ЭФИР

Полковник Белов не предложил сесть.

Он стоял у окна, спиной к двери, и Громов по одной этой спине понял, что разговор будет тяжёлым.

— Звонили из Москвы, майор, — сказал Белов, не оборачиваясь. — Час назад.

— Слушаю, Фёдор Кузьмич.

Белов повернулся. Лицо у него было серое, недоспавшее.

— На вас бумага пришла. Что вы задерживаетесь здесь вопреки приказу. Что вместо работы, извините, роман крутите с медсестрой. Что мешаете работе армейской контрразведки в прифронтовой полосе. — Он помолчал. — Подписи нет. Но написано грамотно. Человеком, который знает, как такие бумаги пишутся.

Громов промолчал.

Он знал, кто умеет так писать.

— Я сказал, что задержал вас по служебной необходимости, — продолжал Белов. — Что медсанчасть вы посещаете для перевязок, у вас ранение головы. Что дело Крупени требует доработки. — Полковник тяжело вздохнул. — Мне поверили. Пока. Но больше, майор, я вас прикрыть не смогу. Сутки. Завтра утром вы садитесь в поезд.

— Понял, Фёдор Кузьмич.

— Понял он… — Белов махнул рукой. — Идите. И, ради бога, сделайте так, чтобы мне не было стыдно за то, что я сейчас наговорил Москве.

;

Дивизион радиоразведки размещался на окраине, в бывшей школе. Окна заложены мешками с песком, во дворе антенны на растяжках, в классах — столы с аппаратурой, наушники, мерцание ламп.

Начальником смены был капитан Лапин, сухой, сутулый, с жёлтыми от табака пальцами. Он долго разглядывал удостоверение Громова, потом хмыкнул и пододвинул ему табурет.

— Ночной эфир за ноябрь и декабрь? Пожалуйста. У нас всё записано. Мы, товарищ майор, народ дотошный.

Он выложил на стол толстый журнал в дерматиновой обложке.

Громов листал медленно.

Позывные. Частоты. Время. Пеленги. Немецкие станции за Днепром, немецкие под Житомиром, свои армейские.

И вот.

«10.11. 02:38–02:51. Неизвестная станция. Пеленг — центр города, р-н Липок. Работа короткая, группами по пять».

Напротив записи, другим почерком, карандашом:

«Своя игра. По линии ОО. Подп. Седых. Не пеленговать».

Громов перевернул страницу.

«14.11. 01:50–02:04. Та же станция. Тот же пеленг».

И та же пометка карандашом.

«17.11». «18.11». «21.11».

Он листал дальше. Декабрь.

«4.12». «7.12». «11.12».

Громов остановился.

Одиннадцатое декабря. Крупени в Киеве уже не было. Он уехал девятого.

«14.12. 02:20–02:31».

Позавчера.

— Капитан, — негромко спросил Громов, — что значит «не пеленговать»?

Лапин пожал плечами.

— А то и значит. Пришёл человек из особого отдела, показал бумагу с подписью подполковника. Сказано: станция своя, работает по линии контрразведки, не трогать, не уточнять, в сводки не включать. Наше дело — слушать, а не спрашивать.

— Кто приходил?

— Боец из отдела. Шофёр подполковника. Молодой, тихий такой, глаза в пол. Фамилию не спрашивал. Бумагу показал, и всё.

Громов достал из полевой сумки красноармейскую книжку Ткачука, которую комендант отдал ему вместе с рапортом патруля, и раскрыл её на фотографии.

— Этот?

Лапин надел очки, вгляделся.

— Он. Точно он. А что, натворил чего?

— Уже ничего, — сказал Громов и убрал книжку.

Громов медленно закрыл журнал.

— А почему вы решили, что почерк немецкий?

Лапин впервые за весь разговор оживился.

— Так ведь почерк, товарищ майор, это как голос. Каждый радист по-своему бьёт. Наши, кого в Москве или Горьком учили, работают ровно, без затей. А этот бьёт с оттяжкой. Тире тянет, точку щёлкает коротко, а перед каждой группой — пауза, будто вдох берёт. Так учат в немецких школах. Я за войну этих птичек наслушался, ни с кем не спутаю.

— Вы кому-нибудь об этом говорили?

— А кому? — Лапин развёл руками. — Сказано же: своя игра. Может, у них там нарочно немецким почерком работают, чтоб немцы верили. Мне откуда знать?

Громов кивнул и снова раскрыл журнал.

Лапин слышал немецкую руку. И поверил, что это игра. Он и не мог не поверить: откуда капитану радиоразведки знать, какие игры ведёт контрразведка армии?

— Вы позволите мне выписать даты?

— Выписывайте, товарищ майор. Только меня не впутывайте. Мне ещё служить.

;

Журнал дежурного по штабу Громов изучал вечером, у себя в комнате, сверяя столбик за столбиком.

Дежурные записывали всех, кто оставался в здании после двадцати трёх часов. Так было положено.

Он выписал даты передач в левую колонку. В правую — фамилии из журнала.

«10.11. Седых — до 3:15».

«14.11. Седых — до 2:40».

«17.11. Седых — до 3:00».

Он писал и писал. Даты совпадали. Все до одной. В те ночи, когда в эфир выходила «своя игра», подполковник Седых задерживался в штабе.

А в те ночи, когда Седых уходил домой рано, эфир молчал.

Громов отложил карандаш.

;

Зуев пришёл, как договаривались, к десяти.

— Алексей Семёнович, вы мне как-то говорили, что Павел Андреевич работал в радиоиграх. Расскажите, как они устроены. Как начинаются.

Зуев сел, подумал.

— Пашка мне немного рассказывал. Без подробностей, конечно. Но одно я запомнил. Он говорил: радиоигра — это не самодеятельность. Это операция. У каждой игры есть кодовое название. Есть разрешение из Москвы. Её регистрируют в управлении. Потому что если две контрразведки, не зная друг о друге, начнут кормить немцев враньём, то немцы быстро поймут, что их кормят. Всё летит к чертям.

— То есть без Москвы игра не начинается?

— Ни одна, Андрей Сергеевич. Пашка говорил: даже командующий фронтом не может своей властью начать. Только с санкции.

Он помолчал.

— И ещё. Любая игра в армии идёт через шифровальщиков. Таблицы, ключи, легенды для передач — всё готовит шифровальная группа. Без неё игру не начнёшь. Так что если бы на нашем участке шла игра, Пашка узнал бы о ней первым. Он бы её сам и готовил.

Громов медленно поднял голову.

Вот оно.

Лапин слышал немецкий почерк и поверил, что это игра. Крупеня поверил, что это игра. Все поверили. А Поляков не мог поверить. Потому что знал наверняка: никакой игры нет. Иначе она прошла бы через его руки.

Он услышал в эфире станцию, которой не должно было существовать. И начал писать рапорт.

«…мною были обнаружены обстоятельства, требующие немедленной проверки…»

;

Узел связи комендатуры работал всю ночь. Громов дождался очереди на ВЧ и попросил соединить с Москвой.

Голос полковника Панкратьева, далёкий, с треском, он узнал сразу.

— Андрей? Ты где пропадаешь? Тут на тебя такое пишут…

— Знаю, Александр Михайлович. Разрешите доложить.

И он доложил. Коротко, по пунктам, как привык. Акт номер сорок один. Хутор. Портфель. Газета от двенадцатого. Ночные записи Крупени. Журнал радиоразведки. Совпадения с журналом дежурного.

Про медсестру — одной фразой. Что перевязки и что больше ничего.

На том конце долго молчали.

— Андрей, — сказал наконец Панкратьев. — Я тебя знаю не первый год. Ты не тот человек, кто станет служебное положение в личных делах использовать. И бабником ты никогда не был, хоть, может, и зря. — Он помолчал. — Но бумагу эту Седых направил не мне. Выше. Генералу. И тут я, Андрей, ничего сделать не могу. Понимаешь?

— Понимаю.

— А вот радиоигру проверить — это в моей власти. Это я сделаю. Жди. Через час-другой перезвоню.

Связь оборвалась.

;

Громов вышел на крыльцо комендатуры.

Ночь была морозная, тихая. Где-то за Днепром глухо работала артиллерия.

Он достал папиросы. Закурил. Табак показался горьким.

«Ну вот, Андрей Сергеевич. Сейчас всё и решится».

Если игра окажется зарегистрированной, значит, он ошибся. Значит, Седых по ночам делал свою законную работу, о которой не докладывают ни адъютантам, ни московским майорам. Значит, подстаканник, конь, газета — пустое. Значит, Седых прав, и надо ехать в Москву, и отвечать за бумагу о «романе», и всё это будет справедливо.

Он затянулся.

Хотя нет. Не всё объяснимо.

Бутылка бензина у Ткачука — объяснима? Нет.

Ткачук первым стреляет по дому — объяснимо? Нет.

Крупеня, который пишет «доложить здесь некому», а через неделю лежит в лесополосе с ножом под рёбрами, — объяснимо?

Нет.

Громов докурил одну папиросу и сразу зажёг вторую.

Он был честен с собой. Если Москва скажет «игра есть», половина его подозрений рассыплется. Но половина останется.

А если скажет «нет»…

Дверь за спиной открылась.

— Товарищ майор! — Дежурный телефонист запыхался. — Москва, товарищ майор!

Громов бросил папиросу в снег и вошёл.

— Слушаю.

— Андрей, — голос Панкратьева был сухой и очень спокойный. — Проверил. Лично. По всем управлениям. Никакой радиоигры на вашем участке не регистрировалось. Ни в ноябре. Ни в декабре. Никто её не визировал. Никто о ней не знает.

Громов закрыл глаза.

— Понял, Александр Михайлович.

— Андрей. Ты понимаешь, на кого замахиваешься?

— Понимаю.

— Тогда без доказательств не возвращайся. С пустыми руками тебя здесь съедят. И меня вместе с тобой.

;

Белов открыл ему сам, в нательной рубахе, с наброшенным на плечи кителем.

— Майор? Третий час ночи…

— Мне нужно с вами поговорить, Фёдор Кузьмич. Сейчас.

Белов посмотрел ему в лицо и молча посторонился.

Громов выложил на стол всё. Записи Крупени. Выписки из журнала радиоразведки. Сверку с журналом дежурного. Показания Савчука. Маршрутный лист с поддельной подписью Жданова. Газету от двенадцатого декабря.

И последним — ответ Москвы.

Белов читал долго. Надел очки, снял, снова надел.

Потом откинулся на стуле и долго смотрел в тёмное окно.

— С ноября сорок первого, — сказал он наконец. — С ноября сорок первого я его знаю. Под Москвой вместе мёрзли. Он ко мне в окоп пришёл в первый же день, с термосом чая. Я ещё подумал: какой душевный человек.

Белов помолчал.

— Что вам нужно, майор?

— Взять его с поличным, Фёдор Кузьмич. Иначе не поверят. Ни в Москве, ни здесь.

Полковник снял очки и потёр глаза огромной ладонью.

Потом кивнул.

— Говорите, что делать, майор.

Громов посмотрел на него и впервые за все эти дни почувствовал, что больше не один.

— Только, Фёдор Кузьмич, утром у меня поезд.

— Поезд я отменяю, — сказал Белов. — Под свою ответственность. Сутки, майор. Ещё одни. Больше у нас с вами нет.

За окном начинало сереть.

Глава девятнадцатая. НАЖИВКА

— Вы были правы, Иван Дмитриевич.

Седых поднял голову от бумаг.

Громов стоял у двери, с шинелью через руку, усталый, небритый. Именно таким он и хотел сейчас выглядеть.

— Дело закрыто. Завтра утром уезжаю. Пришёл попрощаться.

Лицо подполковника осветилось искренней, тёплой улыбкой.

— Андрей Сергеевич, голубчик! Ну наконец-то. Садитесь. Чаю?

— Не успею. Сборы.

Громов сделал шаг к двери и будто вспомнил.

— Да, кстати. В медсанчасти у меня там раненый лежит. Без документов. Записан как рядовой Тихонов. Патруль подобрал. Я всё приглядывался… Похоже, Иван Дмитриевич, это Поляков.

Седых медленно положил карандаш.

— Поляков? Живой?

— Пока живой. Без сознания. Но врач говорит, к утру должен очнуться. Кризис прошёл. Заберу его с собой в Москву. Пусть там сами разбираются, где он был и что делал.

— Вот это новость… — Седых покачал головой. — Вот это новость. А я ведь, грешным делом, уже похоронил его. — Он поднялся из-за стола. — Давайте я своих бойцов пришлю. Для охраны. Мало ли что.

— Благодарю. Полковник Белов уже дал своих.

— Ну, раз Белов… — Седых развёл руками и снова улыбнулся. — Счастливого пути, Андрей Сергеевич.

В коридоре Громов остановился у окна.

Он не обернулся. Но спиной чувствовал: подполковник стоит сейчас у своей двери и смотрит ему вслед.

«Проглотил», — подумал Громов.

;

Полякова вынесли из угловой палаты в два часа дня.

Под простынёй, с головой, на носилках. Как выносят умерших.

Это придумала Аннушка.

— В морг у нас носят через задний двор, — сказала она. — Никто и смотреть не станет. Покойников все стороной обходят.

У заднего крыльца ждала санитарная машина. Носилки задвинули внутрь, рядом сел Зуев, напротив — доктор Левин с саквояжем. Машина ушла не к моргу, а через весь город, на Липки, к дому, где квартировал полковник Белов.

Там, в маленькой комнате за кухней, Полякова уложили на хозяйскую кровать. Белов сам принёс второе одеяло и долго стоял в дверях, глядя на исхудавшее, заросшее лицо шифровальщика.

— Вот он какой, — проговорил полковник. — А я ведь его помню. На совещаниях всегда в углу сидел. Молчал. А спросишь — ответит так, что все рты раскроют.

Зуев придвинул к кровати табурет.

— Я с ним побуду, Фёдор Кузьмич.

— Побудьте, капитан. Если очнётся, первым должен увидеть своего.

У дома Седых, на соседней улице, с вечера встали двое бойцов Белова. Без шума, в тени подворотни. Если подполковник ночью куда-нибудь двинется в сторону вокзала или Днепра, его возьмут.

Вечером Белов привёл в медсанчасть троих.

— Знакомьтесь, майор. Старшина Гаврилов. И двое его ребят. Армейская разведрота. Вчера с той стороны Днепра вернулись. Подполковника Седых в глаза не видели и в отделе не числятся. Приказ — устный. Мой.

Гаврилов был невысокий, жилистый, с обветренным, как кора, лицом. Он молча пожал Громову руку, оглядел палату, ширму, окно, дверь.

— Двое за ширмой, — сказал он негромко. — Один в коридоре, за поворотом. Брать живым?

— Живым, старшина. Обязательно живым.

— Понял.

Аннушку Громов попросил уйти домой.

Она посмотрела на него так, что он сразу понял: бесполезно.

— У меня дежурство, Андрей Сергеевич. Если на посту меня не будет, он сразу поймёт, что здесь что-то не так.

Громов хотел возразить. И не нашёл чем.

— Тогда слушайте меня внимательно, Аннушка. Что бы ни случилось — не кричите. Не бегите. Делайте, что он скажет. Мы рядом. Всё время рядом.

— А если он…

— Не успеет. Обещаю.

Она долго смотрела на него. Потом кивнула.

— Я вам верю, Андрей Сергеевич. Я же говорила.

Она поправила косынку, взяла со стола журнал дежурств и ушла на пост. Обычной лёгкой походкой. Только у самого поворота на мгновение обернулась.

;

В половине одиннадцатого вечера к нему подошёл Савчук.

— Вышел, товарищ майор. Один. В штатском пальто. Пешком. На Подол пошёл.

Громов взглянул на Кузьменко.

— Сержант. «Эмку» к чёрному ходу. Фары погасить. Увидишь во дворе хромого — дважды мигни в окно палаты. Понял?

— Понял, товарищ майор.

Они с Савчуком вышли в ночь.

Седых шёл быстро, уверенно, не оглядываясь. Сначала по Андреевскому спуску, потом переулками вниз, к Житнему рынку. Громов и Савчук держались далеко, по другой стороне, прижимаясь к стенам.

У разбитого дома, от которого остался один фасад с пустыми глазницами окон, подполковник остановился. Огляделся. И шагнул внутрь.

Громов с Савчуком обошли развалины с другой стороны. Пролезли через пролом в стене. Замерли за грудой кирпича.

Голоса.

Два. Один хриплый, сдавленный.

— …нога, говорю, гниёт. Не могу я больше по подвалам. Найдут меня.

— Найдут, если сделаешь глупость.

Голос подполковника. Но Громов не сразу его узнал.

Он был другой. Не мягкий, не отеческий. Злой, тяжёлый. И слова в нём звучали по-другому, кругло, с ударом на каждое «о».

— Слушай меня, Гриша. Он в медсанчасти. Угловая палата. Ночью там одна сестра. Рыжая. Чтобы к утру его не было. Понял? Ни его, ни рыжей, ежели под руку попадётся.

— А потом?

— А потом уходи. Документы получишь, как Обещано. Ты меня знаешь.

Тишина. Потом шаги. Ровные, лёгкие.

Громов не дышал.

Так говорят на Севере. В Вологде. В Архангельске. Двадцать дней он слушал подполковника Седых и ни разу не слышал этого «о». Безупречная московская речь. А сейчас, в развалинах, ночью, в злости, оно прорвалось. Само.

Савчук рядом стоял белый, как мел.

— Товарищ майор, — одними губами прошептал он. — Это ж он… Это ж сам…

Громов сжал его плечо.

Брать сейчас было нельзя. Слово против слова. Начальник армейской контрразведки против московского майора, которого уже обвинили в романе с медсестрой. Нужен был нож. В руке. Над койкой.

— Назад, старшина. Бегом.

Обратно они почти бежали. Савчук отстал на подъёме, задохнулся, но не остановился. Громов думал на бегу.

Ткачук мёртв. Крупеня мёртв. Других рук у подполковника не осталось. Вот почему он пошёл сам, ночью, в штатском, на Подол. Последний его человек — хромой полицай с гниющей ногой.

И этого последнего он сейчас посылал убивать.

;

Палата тонула в темноте.

Громов лежал на койке Полякова, укрытый одеялом с головой, в одной гимнастёрке. Под подушкой — пистолет. На соседней койке храпел глухой обозник. За ширмой, не шевелясь, сидели Гаврилов и второй разведчик.

Время тянулось.

Час ночи. Два.

В коридоре изредка скрипели половицы, это Аннушка ходила от поста к палатам. Тихие, лёгкие шаги. Громов узнавал их, не открывая глаз.

Без двадцати три сквозь щель между одеялом и подушкой он увидел, как окно на мгновение вспыхнуло жёлтым.

Погасло.

И вспыхнуло снова.

Кузьменко.

Громов перестал дышать.

Прошла минута. Другая.

В конце коридора скрипнула дверь чёрного хода.

Потом шаги. Неровные. Одна нога ступает твёрдо, другая тянется, шаркает.

Шаги дошли до поста. Остановились.

Тишина.

Короткий вскрик, оборвавшийся на полуслове.

И снова шаги. Теперь двое. Её — лёгкие, спотыкающиеся. Его — хромые.

Дверь палаты отворилась.

Громов видел их сквозь щель. Аннушка шла первой, неестественно прямо, запрокинув голову. За её спиной темнела фигура в шинели. Левой рукой он держал её за волосы. Правой прижимал к её горлу нож.

За ширмой не шелохнулись. Громов знал: Гаврилов видит. И ждёт. Стрелять нельзя. Броситься нельзя. Одно движение, и лезвие уйдёт ей в горло.

Аннушка шла молча. Она знала, кто лежит под одеялом. Могла крикнуть. Могла дёрнуться. И погубить всех.

Она молчала.

Они остановились у койки.

Лозовой постоял, прислушиваясь к дыханию. Потом рывком отшвырнул Аннушку к стене, перехватил нож поудобнее и занёс его над одеялом.

Громов сбросил одеяло и перехватил его запястье.

В ту же секунду из-за ширмы метнулась тень. Гаврилов ударил Лозового сапогом под больное колено. Тот взвыл и рухнул. Второй разведчик навалился сверху, заломил руки за спину. В дверях уже стоял третий, с автоматом.

Нож звякнул об пол.

Всё длилось три секунды. Может, четыре.

— Есть, товарищ майор, — спокойно сказал Гаврилов, затягивая ремень на запястьях Лозового. — Живой.

В коридоре загрохотали сапоги. В палату ворвался Кузьменко, с пистолетом, без шапки, запыхавшийся.

— Взяли?! Товарищ майор, взяли?!

— Взяли, сержант.

Кузьменко посмотрел на Лозового, скорчившегося на полу. Потом на нож. Потом на Аннушку у стены. И медленно опустил пистолет.

На соседней койке глухой обозник перевернулся на другой бок и захрапел ещё громче.

;

Аннушка сидела у стены, прижимая к шее платок.

Громов опустился рядом с ней на корточки.

— Покажите.

Она отняла платок. Через шею тянулась тонкая красная полоска. Царапина. Неглубокая.

— Ерунда, Андрей Сергеевич, — сказала она и даже попыталась улыбнуться. — Йодом помажу — и всё. Я ж медсестра.

Голос у неё был ровный. А платок в пальцах мелко дрожал.

Громов ничего не сказал. Он просто накрыл её руку своей ладонью.

И держал, пока дрожь не утихла.

В дверях появился запыхавшийся связной от Белова.

— Товарищ майор, полковник велел передать. Подполковник Седых вернулся домой в начале первого. Свет погасил. Наши на месте. Никуда не выходил.

— Спасибо. Передайте полковнику: взяли.

Значит, спит, подумал Громов. Или делает вид, что спит. Ждёт утра. Ждёт, что ему доложат: в угловой палате нашли зарезанного раненого, а рядом рыжую медсестру.

Не дождётся.

;

Лозового подняли на ноги. Он стоял, согнувшись, припадая на больную ногу, с разбитыми губами, и смотрел на Громова исподлобья.

Потом сплюнул кровью на пол и хрипло засмеялся.

— Всё равно не докажешь, майор. Он подполковник, а я полицай. Кому поверят?

Громов подошёл к нему вплотную.

— А мне и не нужно, чтобы ты доказывал, Гриша, — сказал он тихо. — Мне нужно, чтобы ты рассказал.

Глава двадцатая. ГРИШКА

В подвале комендатуры пахло сыростью и керосином.

Лозовой сидел на табурете посреди комнаты, вытянув больную ногу. Штанина была распорота, колено распухло и посинело. Губы разбиты. Руки связаны за спиной.

У двери, прислонившись к стене, стоял старшина Гаврилов.

Громов сел напротив. Положил на стол записную книжку. И молчал.

Тишина работает лучше крика. Человек, которому есть что скрывать, начинает заполнять её сам.

Лозовой не выдержал первым.

— Чего молчишь, майор? Спрашивай. Только всё равно ничего не докажешь. — Он ухмыльнулся разбитым ртом. — Он подполковник. Начальник. Орденоносец. А я кто? Полицай. Скажу, что он меня послал, — так меня ж первого и пристрелят. За клевету на органы. Понял?

Громов не ответил.

Он открыл полевую сумку, достал промасленный свёрток и развернул его на столе.

Белая повязка. Чёрные буквы: «Polizei».

Рядом лёг серый кеннкарте. Фотографией вверх.

Лозовой глянул и отвёл глаза.

— Ну и что? Служил. Многие служили. Жрать было нечего.

Громов посмотрел на него спокойно, без злости.

— Рабиновичи, — сказал он. — Ярославская. Соседняя квартира. Старик, жена и две девочки. С узелками.

Он помолчал.

— Младшей было шесть лет.

В подвале стало очень тихо. Было слышно, как потрескивает фитиль в лампе.

Лозовой дёрнул щекой.

— Не я их… Приказ был. Всех собирали. Все водили.

— Не все, — сказал Громов.

Лозовой открыл рот, чтобы ответить. И не ответил.

Он смотрел на повязку. Долго. Потом опустил голову.

Но ещё держался.

Девочка с узелком задела его, но не сломала. Совесть у таких засыпает быстро. Но у каждого есть что-то одно, своё. То, что не отдашь.

И Громов уже знал, что это.

;

Громов достал из сумки вторую вещь. Красноармейскую книжку. Раскрыл на фотографии и положил рядом с кеннкарте.

Два лица. Два мальчишки с одной улицы.

— А это Семён, — тихо сказал Громов. — Ткачук. Твой друг. С малых лет не разлей вода, так мне соседка ваша сказала.

Лозовой медленно поднял глаза на фотографию.

— Он сейчас в морге, Гриша. С моей пулей. Он вёз тебя. За рулём сидел. А мог бы жить.

Громов наклонился вперёд.

— Ответь мне на один вопрос. Только на один. Седых держал его чем? Чем можно было так держать человека, который мухи не обидит?

Лозовой молчал.

— Окружение? Плен? За это, Гриша, проверка. Штрафбат. В худшем случае лагерь. Но не стенка. С этим можно жить. — Громов говорил всё тише. — Значит, держали его не его прошлым. Держали чужим. Тем, за что полагается стенка. Тобой. Правда, Гриша?

Лицо Лозового вдруг исказилось.

Он согнулся на табурете, насколько позволяли связанные руки, и из горла у него вырвался не то хрип, не то стон.

— Мной… — выдавил он. — Мной держали. Сенька из-за меня… Из-за меня…

И его прорвало.

;

Он говорил долго, сбивчиво, захлёбываясь. Громов не перебивал.

Они с Сенькой выросли в соседних дворах. Вместе лазили в гимназический сад за яблоками, вместе удирали от сторожа, деда Тихона, который гонял их крапивой.

В сорок первом, когда объявили мобилизацию, Гришка спрятался. В подвале того же дома на Ярославской.

— Дурак я, что ли, за большевиков помирать? — сказал он, глядя в пол. — Один раз живём. Я так всегда жил, майор. Бери, что плохо лежит. А что хорошо лежит — бей и забирай.

Сенька знал, где он прячется. Сенька уходил на фронт. Мать Гришкина бегала к Ткачукам, плакала, просила: не говори никому. Сенька и не сказал. Ни военкому, ни участковому. Уходил на войну — и никому не сказал.

— Ещё и хлеба мне на прощанье сунул, — сказал Лозовой. — Дурень.

Девятнадцатого сентября в Киев вошли немцы. Гришка вылез из подвала. А на Подоле уже висели объявления: в полицию набирают местных.

Немцы предложили ровно то, чего ему хотелось. Власть. Жалованье. Паёк. Сапоги. А прятаться по подвалам он устал.

— А в сентябре, когда евреев собирали… — Лозовой замолчал, сглотнул. — Я не смотрел на них. Я на них не смотрел, майор. Я смотрел в землю.

Громов ничего не сказал.

В октябре в подвал на Ярославской ночью постучали. На пороге стоял Сенька. Оборванный, вшивый, кожа да кости. Из Дарницы, из лагеря за колючкой, где пленные ели кору с деревьев, а тиф косил сотнями. Бежал с работ. Пришёл к единственному человеку в городе, которому мог довериться.

— И я его спрятал, — сказал Лозовой. — Днём в повязке ходил. Людей гонял. А вечером ему хлеб в подвал носил. Два года. Сам не знаю, зачем. Он мне как брат был.

Когда в ноябре сорок третьего пришли наши, Сенька сам пошёл в полевой военкомат. Про плен говорить не стал. Сказал, что вышел из окружения и два года жил у тётки на Куренёвке. Тогда так говорили тысячи. Записали со слов: окруженец, проживал на оккупированной территории. Сунули винтовку, отправили в запасной полк. А проверку таких, как он, оставили на потом. Особому отделу.

А через неделю его забрал к себе шофёром подполковник Седых. Киевлянин, город знает. Удобно.

Сенька и тогда не бросил Гришку. По ночам бегал к нему на Ярославскую, носил хлеб, тушёнку из пайка. Теперь уже он кормил Гришку. Долг возвращал.

— Вот за ним-то Седых и проследил, — сказал Лозовой. — Раз, другой. И понял, к кому он ходит.

— А потом Седых его вызвал. По этой самой проверке. Анкету раскрыл. Сентябрь сорок первого, котёл. А дальше — тётка на Куренёвке. Только тётка его, говорит, ещё в феврале сорок второго померла, соседи подтвердили. И никакого Сеньки у неё не жил. Где был? — Лозовой криво усмехнулся. — Сенька молчал. А тот сам всё раскопал. Про меня. И говорит ему: не скажешь — лагерь. Скажешь — стенка тому, кто тебя прятал. А потом предложил: работайте на меня оба. Будете живы. Потом документы сделаю, уйдёте чистыми.

— И Семён согласился.

— Ради меня, — сказал Лозовой. — Говорил: он меня два года прятал, я ему жизнь должен.

;

Дальше Громов спрашивал коротко, а Лозовой отвечал.

Приказ «не пеленговать» в дивизион радиоразведки отнёс Сенька. Двенадцатого ноября на лесной дороге сидел за рулём. Что там было, Гришке не рассказывал. Только сказал однажды, что людей не убивал. Возил.

На хутор Седых дал ему бутылку бензина. И приказ: тот, кто в доме, живым не выходит.

Девятого декабря — «Опель» и путевой лист. С подписью какого-то Жданова. Сенька за рулём, Гришка рядом. Под Белую Церковь.

— Крупеня тот думал, что встречает связного, — глухо сказал Лозовой. — Подполковник ему так и сказал: в лесополосе у просёлка будет человек, передашь пакет, получишь пакет. Он и пошёл. Один. Подошёл близко. Совсем близко. Руку протянул за пакетом. Я и…

Он не договорил.

— А деньги немецкие? Шифроблокнот?

Лозовой поднял голову, удивлённо.

— Какие деньги? Не было никаких денег. Мне подполковник сказал: сделаешь — и уходи, ничего не трогай. Я и ушёл.

Громов медленно положил карандаш.

Газета от двенадцатого декабря лежала у него во внутреннем кармане. Крупеню убили на два дня раньше. Деньги не могли быть при нём в лесополосе.

Тело нашёл патруль. Вещи убитого передали в особый отдел. И уже там, в кабинете, на столе подполковника, они появились. Немецкие рейхсмарки, завёрнутые в свежую газету. И шифроблокнот.

Только один человек держал в руках вещи Крупени между лесополосой и тем утром, когда их выложили перед Громовым.

Громов записал: «Запросить опись патруля. Что было при теле на самом деле».

Тётку на Подоле — тоже он. Ночью. Постучал, сказал через дверь: от Паши записка. Она открыла сразу, даже не спросила, кто.

Камень в окно майору — тоже он. Подполковник велел: напугать дружка.

— А в столовой, — спросил Громов, — за мной кто смотрел?

— Сенька. Его посылали глядеть, куда вы ходите.

— Передатчик где? У подполковника?

Лозовой пожал плечами.

— Не знаю я про передатчик. Сенька говорил только: у него в кабинете чемоданчик стоит. Кожаный, тяжёлый. В сейфе. Никому трогать не велено. Даже смотреть.

Всё сходилось. Каждая строчка ложилась в книжку, как патрон в обойму.

;

— После хутора, — вдруг сказал Лозовой, — Сенька ко мне пришёл. В подвал. Ночью. Белый весь, трясётся.

Громов поднял голову.

— Говорит: «Я его убью, Гриша. Седых. Он ночью из штаба поедет, как всегда, сзади сядет. Я сверну в тёмный переулок, встану, будто мотор заглох. Обернусь — и из нагана. Не могу я больше. Я человека живьём сжёг».

Лозовой помолчал.

— А я его отговорил. Не дури, говорю. Убьют обоих. Тебя — за подполковника. Меня — за повязку.

Он поднял на Громова мокрые, красные глаза.

— Лучше бы не отговаривал. Сенька живой бы сейчас был. И тётка та. И Крупеня ваш.

Громов долго смотрел на две фотографии, лежащие рядом на столе.

— В сорок первом он тебя не выдал, — сказал он наконец. — В сорок первом ты его спрятал. Друг друга хотели спасти, Гриша. И друг друга погубили.

Лозовой уронил голову и заплакал. Беззвучно, трясясь всем телом.

Громов закрыл записную книжку.

— На трибунале повторишь? Всё. Про подполковника.

Долгая пауза.

— Повторю, — сказал Лозовой, не поднимая головы. — Мне теперь всё одно.

Громов достал из сумки бланки. Протокол допроса он писал сам, ещё час, слово в слово. Лозовому развязали руки, и он подписал каждую страницу. Свидетелем расписался старшина Гаврилов.

;

Громов поднялся наверх.

Светало. Над крышами висело серое декабрьское небо.

Он закурил. Затянулся. Табак показался горьким, как полынь.

Две фотографии всё ещё стояли у него перед глазами. Два мальчишки с Подола, которых когда-то гонял крапивой из гимназического сада дед Тихон. Один стал полицаем и убийцей. Другой — пленным, который так и не посмел никому сказать правду.

А между ними — человек с мягкой улыбкой и тёплым голосом, который превратил их дружбу в верёвку. И затянул.

На крыльцо вышел Кузьменко. Встал рядом. Ничего не спросил. И не запел.

Следом поднялся Гаврилов. Постоял, глядя на светлеющее небо.

— Всякого я повидал, товарищ майор, — негромко сказал он. — А чтоб из дружбы верёвку сплели — такого нет.

Громов не ответил.

;

В доме полковника Белова, в маленькой комнате за кухней, горела коптилка.

Зуев дремал на табурете, уронив голову на грудь.

И не видел, как человек на кровати шевельнулся.

Медленно повернул голову.

И открыл глаза.

Глава двадцать первая. РЯДОВОЙ ТИХОНОВ

Зуев встретил его в дверях. Глаза у капитана были красные, мокрые, но он улыбался.

— Очнулся, Андрей Сергеевич. Узнал меня. Говорит.

Из комнаты за кухней вышел доктор Левин, вытирая руки полотенцем.

— Десять минут, майор. Не больше. Он ещё очень слаб. Лёгкие ни к чёрту. Будет кашлять — сразу уходите.

— Понял, доктор.

Поляков лежал на высокой подушке. Исхудавший до костей, обросший, с тёмными провалами под глазами. Но глаза были ясные. Живые.

Сначала он посмотрел на Зуева. И слабо улыбнулся.

— Постарел ты, Лёшка.

— Сам-то, — буркнул Зуев и отвернулся к окну.

Потом Поляков перевёл взгляд на Громова. Долго смотрел.

— Вы тот майор, — сказал он сипло. — С повязкой. Мне Анна Григорьевна про вас говорила. Как она?

Громов и Зуев переглянулись.

— Потом, Пашка, — тихо сказал Зуев. — Всё потом.

Громов сел на табурет у кровати.

— Павел Андреевич. Мне нужно, чтобы вы рассказали всё. С самого начала.

;

Поляков говорил медленно, с паузами. Часто заходился кашлем, и тогда Зуев подносил ему кружку с водой.

— В начале ноября… ночью дежурил. Слушал эфир. И слышу — чужой ключ. Из Киева работает. Почерк немецкий, школа абверовская, я их руку знаю, как голос. Но не в этом дело.

Он помолчал, собираясь с силами.

— Дело в том, что я точно знал: игры такой нет. Любая радиоигра в армии через мою группу идёт. Таблицы, ключи, легенды — всё мы готовим. Будь это игра, я бы её сам и вёл. А я про неё ничего не знал. Значит, это не игра. Значит, у нас в штабе кто-то работает на немцев.

— Кому вы сказали?

— Восьмого — Крупене. Адъютанту. Он только буркнул: разберусь. Я сел за рапорт. Начальнику особого отдела. Написал первые строчки… и порвал бы, да не успел. Решил лично доложить. Так вернее. Одиннадцатого пришёл к Седых. Рассказал всё.

— Что он ответил?

— Поблагодарил. Руку пожал. Сказал: «Проверим, Павел Андреевич. Никому ни слова». — Поляков горько усмехнулся. — А на следующий день мне маршрут дали. Новую точку для связи проверить.

Он закашлялся. Долго, мучительно. Зуев придерживал его за плечи.

— Двенадцатого, — продолжил Поляков, отдышавшись. — Лесная дорога. Остановили нас. «Опель» поперёк дороги. Из него вышел Седых. И двое с ним. Одного я знаю, он Седых возил. Второго никогда не видел. Ковалёв, радист наш, обрадовался, из кабины выскочил: «Товарищ подполковник!» А тот ему… в затылок.

В комнате стало тихо.

— Я дёрнулся. И всё. Прикладом по голове. Очнулся уже, когда меня немцам передавали.

— Водителя, сержанта кто убил?

— Не видел. Я ж без памяти был.

Громов записал.

;

— Немцам ключи нужны были, — говорил Поляков. — Таблицы армейской связи. Я их наизусть знаю, все. Они это знали. От него знали. Вот за ключами меня и везли.

Он отвернулся к стене.

— Допрашивал офицер. Вежливый. По-русски чисто говорил, лучше нас с вами. Сигареты предлагал. Сказал: «Ваш подполковник говорил, что вы умный человек, Павел Андреевич. Не разочаровывайте нас».

Поляков помолчал.

— Вот тогда я всё и понял. До конца. А потом уже не вежливо было. Били. Папиросы тушили. Спрашивали по-немецки, по-русски. А я им одно: я советский солдат, я ничего не знаю, ничего не скажу.

Зуев сжал его руку.

— А Житомир, — вдруг сказал Поляков, поворачивая голову. — Майор, вы про Житомир спросите. Передатчик этот каждую ночь работал. Перед самым их контрударом. Они знали, где у нас стык между дивизиями. Знали, куда танки бросить. Всё знали. От него.

Громов долго молчал. Потом записал и это. И подчеркнул дважды.

— Как вы бежали?

— Держали меня в сарае. Под охраной. А тут налёт. Наши. Всех там пришибло. А меня брёвнами завалило. Не судьба, видать. — Он попытался улыбнуться. — Свои своих не убьют. Выбрался из-под досок — и бежать.

— Куда?

— К Анне Григорьевне, в Киев. Больше у меня никого. Да сил не хватило. Рука горит, ноги не держат, третьи сутки без еды. А тут — бабушкин хутор. Я там мальчишкой каждое лето жил.

Голос его вдруг потеплел.

— Бабушка у меня ещё крепостной родилась. В пятьдесят втором. Девяносто лет прожила. Ровно. Чуть ли не день в день. В сорок втором схоронили. Дом пустой стоял. Думал, отлежусь день-два, печку натоплю — и дальше.

Громов замер.

Дым. Дым из трубы над хутором, который он увидел тогда с дороги.

— А потом?

— Потом люди с оружием. За деревьями. Я решил: погоня. За мной. Одного разглядел — тот самый, что Седых возил. Значит, нашли. А тут он в окно и выстрелил. Я и ответил. Потом дом загорелся. Я через подпол — в овраг. И до Киева. Как дошёл — не помню.

Доктор Левин заглянул в дверь и выразительно постучал пальцем по часам.

Громов поднялся. Поляков проводил его взглядом. Потом медленно повернул голову к Зуеву.

— Лёшка. А Анна Григорьевна?.. Ты так и не сказал.

Зуев молчал.

Поляков долго смотрел на него. И всё понял по этому молчанию.

— Нет её, да?

Зуев кивнул. Губы у него дрожали.

Поляков закрыл глаза. Он ничего не сказал. Только по впалой, заросшей щеке медленно поползла слеза и пропала в бороде.

Громов тихо вышел и прикрыл за собой дверь.

;

Громов вышел на кухню и сел за стол.

Достал записную книжку. Перелистал назад. До той страницы, где выписывал сведения из личного дела Полякова.

«Родственники: тёща — Николаева А. Г., Киев. Бабушка по матери — хутор под Радомышлем».

Он сам это выписал. Своей рукой. На следующий день после хутора. И не связал.

А ещё раньше он просил подполковника: дайте сведения о том, кто жил на хуторе. Седых пообещал. И не дал. Потому что знал. Знал с самого начала. Личное дело Полякова лежало и у него на столе. Он знал, куда побежит раненый шифровальщик. И послал туда Ткачука. С бутылкой бензина.

Громов закрыл книжку.

— Голова у вас тогда была разбита, Андрей Сергеевич, — сказал он вполголоса. — Только это не оправдание.

Оставался один вопрос. Откуда Седых вообще узнал, что Поляков бежал? Немцы не дают объявлений о побегах.

Громов записал его на отдельной строке. И подчеркнул. Ответить на него мог только один человек.

;

Около десяти пришёл связной из штаба. Принёс телеграфный бланк.

Опись вещей, обнаруженных при теле старшего лейтенанта Крупени. Составлена комендантским патрулём на месте, у Белой Церкви.

«Удостоверение личности. Пистолет ТТ с обоймой. Часы наручные. Папиросы "Казбек", начатая пачка. Спички. Носовой платок».

Громов прочёл дважды.

Ни денег. Ни шифроблокнота.

Он протянул бланк Белову. Тот прочёл и медленно снял очки.

— Значит, в кабинете положил. Сам.

— Больше негде, Фёдор Кузьмич.

Показания Полякова Громов оформил протоколом. Поляков расписался дрожащей рукой. Свидетелем подписался полковник Белов.

— Я сам пойду, майор, — сказал Белов, застёгивая китель. — Это мой штаб. Мой человек. Мне и брать.

Потом он ушёл к телефону. Громов слышал через дверь, как он докладывает по ВЧ Москве, полковнику Панкратьеву. Коротко, по-военному.

— …Беру на себя, Александр Михайлович. Всю ответственность. Да. Сейчас.

;

В полдень они поднялись на третий этаж штаба.

Белов шёл первым, тяжело, не глядя по сторонам. За ним Громов. Следом старшина Гаврилов и двое разведчиков с автоматами.

Коридор замер. Офицеры прижимались к стенам. Писарь у окна выронил папку, и листы веером разлетелись по полу. Никто не нагнулся их поднять.

Белов остановился у двери с табличкой «Начальник ОКР». Постоял секунду. Будто собирался с силами. Потом толкнул дверь без стука.

Седых сидел за столом и пил чай. Стакан в подстаканнике держал левой рукой.

Он не вздрогнул. Не встал. Только медленно поднял глаза.

— Я ждал вас, Андрей Сергеевич, — сказал он спокойно. — Только не так скоро.

— Сдайте оружие, подполковник, — глухо сказал Белов.

Седых вынул из кобуры пистолет и положил на стол. Рукояткой к Белову.

— Сейф, — сказал Громов.

Седых достал из кармана ключ и положил рядом с пистолетом.

Гаврилов открыл сейф. Папки. Печать. Пачка бланков. И в глубине — кожаный чемоданчик. Тяжёлый.

Гаврилов поставил его на стол и откинул крышку.

Передатчик. Ключ. Наушники. Аккуратно свёрнутая антенна.

А рядом — тонкий блокнот в клеёнчатой обложке. Колонки цифр, по пять в группе. Точь-в-точь такой же, как тот, что «нашли» у Крупени.

Белов долго смотрел на чемоданчик. Потом на Седых.

— Иван… — сказал он. И не договорил.

Громов видел, как дрогнули огромные плечи полковника. Под Москвой, в сорок первом, этот человек пришёл к нему в окоп с термосом чая. Двадцать с лишним месяцев они делили одну войну.

Белов отвернулся к окну.

Седых перевёл взгляд на Громова. И в этом взгляде было что-то похожее на уважение.

— Что меня выдало, майор? — спросил он. И теперь Громов отчётливо услышал круглое, северное «о». Подполковник больше его не прятал. — Подстаканник?

— И подстаканник тоже.

Седых кивнул, будто именно этого ответа и ждал.

Он посмотрел в окно. Там, внизу, лежал серый декабрьский Киев. Крыши в снегу, дымы из труб, далёкий блеск Днепра. Подполковник смотрел на город долго, внимательно, словно хотел запомнить.

Громов вдруг заметил: на столе не было ни одной бумаги. Ни папки, ни черновика. Стол был чист, как перед отъездом. Человек привёл в порядок все дела. И сел пить чай. И ждал.

Седых неторопливо допил чай. Поставил стакан на стол. Ручкой влево.

Потом поднялся.

— А рыжая-то жива, — сказал он спокойно, почти с облегчением. — Утром видел её. Из окна. На смену шла.

Глава двадцать вторая. КЛЯТВА

Лампа под зелёным абажуром стояла на краю стола. Свет падал на руки подполковника, сложенные перед ним. На левой мизинец был короче остальных.

Громов сидел напротив. Протокол лежал между ними, чистый.

— Почему вы не ушли? — спросил Громов. — Вы знали с утра. Поляков жив. Рыжая жива. Гришка пропал. До немцев вам — ночь пути.

Седых долго смотрел на лампу.

— Это конец истории, майор, — сказал он наконец. Тихо, кругло, по-северному, уже не пряча своего «о». — А вы ведь хотите с начала.

Громов отложил карандаш.

— Хочу.

;

Родился он в тысяча восемьсот девяносто восьмом году, в селе Шолга Никольского уезда Вологодской губернии, где леса стоят такие, что в иную зиму волк выходит к самой паперти, а весной река ломает лёд с грохотом, похожим на пушечный.

Отец его, протоиерей Прокопий Михайлович Попов, служил в Троицкой церкви. Был он высок, сед раньше времени, говорил негромко, а пел так, что бабы в храме плакали, сами не зная о чём. Мать пекла просфоры, и запах тёплого теста и воска стоял в доме круглый год. Детей было шестеро.

Четвёртого крестили осенью, в честь святого великомученика Димитрия Солунского, воина.

— Как у князя Димитрия, — сказал отец, держа над купелью красного, орущего младенца, — что на Куликовом поле стоял. Пусть и этот за правду стоит.

Так и стал он Дмитрием Прокопьевичем Поповым.

Детство его было долгим и светлым, каким бывает только детство в большой поповской семье. Летом бегал он с братом Алёшей на реку, ставил верши, приносил матери плотву и окуней в подоле рубахи. Зимой катался с горы за церковью на салазках. А на Пасху, в полночь, стоял рядом с отцом в алтаре, держал тяжёлую свечу, и когда отец возглашал «Христос воскресе!», а весь храм отвечал ему единым вздохом, мальчику казалось, что сейчас обрушатся стены от этой радости.

Мальчик рос смышлёным и упрямым. Писать пытался левой рукой. В духовном училище, а потом в Вологодской семинарии его отучали от этого линейкой. Била линейка по пальцам, пока левая рука не научилась лежать смирно, а правая — выводить буквы. Выучил он латынь, греческий, немецкий. Читал запоем. Отец гордился им и говорил, что быть Димитрию со временем архиереем.

А в шестнадцатом году, на третий год войны с германцем, ушёл Димитрий из семинарии добровольцем.

Перед строем, под полковым знаменем, повторял он вслед за священником слова, которые помнил потом всю жизнь:

«Обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом, пред святым Его Евангелием…»

Он целовал крест и Евангелие. И верил, что это — навсегда.

Были окопы в Галиции, вши, грязь по колено, германские мины, от которых земля вставала дыбом. Был первый убитый им человек — молодой австриец с белым, удивлённым лицом. Димитрий долго потом молился за него по ночам. Молился и за себя.

;

Потом была революция.

Царь отрёкся. Армия рассыпалась, как гнилая солома. Солдаты убивали офицеров, офицеры срывали погоны и пробирались домой.

Пробрался домой и Димитрий.

Осенью восемнадцатого года в Шолгу пришли люди с винтовками. Требовали церковное серебро. Отец не отдал. Сказал спокойно, как говорил на проповеди: «Не моё это. Божье».

Его вывели к стене храма.

Утром мать нашла его там. Она принесла из дома таз с тёплой водой и долго, бережно мыла мёртвому мужу лицо. Будто готовила к службе.

Двадцатилетний сын стоял в дверях и смотрел. И не плакал. Что-то в нём в то утро застыло и больше никогда не оттаяло.

Ночью он один пришёл в разграбленную церковь. Иконостас был изрублен, ризы содраны, на полу валялись осколки лампад. Он опустился на колени у стены, где ещё темнело пятно, и долго стоял так. Он не просил у Бога утешения. Он просил силы.

— Господи, — сказал он вслух в пустом храме. — Дай мне их пережить. Всех.

Старшего брата, Алексея, взяли тем же летом заложником. Он умер в лагере от тифа. Двух младших сестёр увезли в приют, как детей «чуждого элемента».

Димитрий ушёл к белым.

;

Воевал он у Деникина, потом у Врангеля. Воевал зло, без жалости, потому что за каждым красным видел ту стену у церкви и мать с тазом воды.

Однажды под Орлом ему привели пленного. Мальчишку лет семнадцати, в рваной гимнастёрке, с красной лентой на фуражке. Мальчишка плакал и звал мать. Димитрий долго смотрел на него. Потом отвернулся и сказал конвойному одно слово. Выстрела он не слышал. Он уже шёл дальше. И больше никогда ни о ком не плакал.

На Чонгаре, когда белые откатывались к морю, осколок срезал ему верхнюю фалангу мизинца на левой руке. Он перевязал палец обрывком нательной рубахи и пошёл дальше.

А в Севастополе, на пристани, где толпа рвалась к пароходам, где кричали женщины, ржали брошенные кони и в чёрную воду летели чемоданы, а позади уже горел город, к нему подошёл человек в штатском.

— Попов? Из Вологды? Семинарист? Хорошо. Вы нам нужны. Здесь. Многие должны остаться, чтобы мы когда-нибудь вернулись.

Человек дал ему документы. Обгоревшая солдатская книжка, снятая с убитого красного конника. Уцелели только имя и фамилия: Иван Седых. Отчество сгорело.

Отчество он вписал сам. Дмитриевич.

Так он сохранил хотя бы своё имя. Спрятанное внутри чужого.

А маленький образок Димитрия Солунского, отцовское благословение, он зашил в подкладку. И носил его потом с собой, перешивая из шинели в шинель, все двадцать лет.

;

С двадцать первого года он служил в ЧК. Потом в ГПУ. Потом в НКВД. Служил безупречно. Был сдержан, грамотен, точен, а когда надо — беспощаден. Таких ценили.

Он выучился говорить по-московски. Двадцать лет он следил за каждым своим «о». Двадцать лет не крестился на людях, не заходил в храмы, смеялся вместе со всеми над «попами». А по ночам, когда в доме все спали, доставал из подкладки образок и молился шёпотом. За отца. За мать. За Алёшу. За сестёр, которых не мог найти.

В тридцатые годы, тайком, по ночам, он искал по архивам своих сестёр. Нашёл одну. Младшую. Детдом. Потом ссылка как «социально чуждой». Умерла в Карлаге. Ей было двадцать два года.

В тот день он понял, что ненависть, которую он считал остывшей, просто спала.

А в тридцать седьмом году на его стол легло дело. Бывший комиссар, член партии с семнадцатого года. В восемнадцатом командовал продотрядом в Никольском уезде.

Седых читал это дело всю ночь. Утром он написал заключение. Аккуратно, по всем правилам. С подписью тройки комиссара расстреляли через неделю.

«Я спустился в ад, — думал он тогда. — Чтобы бесов их же руками истреблять».

Он женился. У него родилась дочь. Зоя. Жена считала его героем. Дочь гордилась отцом.

Иногда он смотрел, как Зоя спит, и думал, что, может быть, всё кончилось. Что можно просто жить. Растить дочь. Забыть пристань, стену у церкви, мать с тазом воды.

Но присяга не умирает. Он знал это. Клялся он не царю. Клялся Всемогущим Богом. А Бог не отрекался.

;

В июле сорок первого его легко ранило под Смоленском. В госпитальной палате к его койке подсел незнакомый санитар и тихо произнёс фразу. Ту самую, с севастопольской пристани. Двадцатилетней давности.

Пароль.

Потом был месяц отпуска по ранению. Конспиративная квартира. Немец, говоривший по-русски лучше иного профессора. Ключ, таблицы, расписание выходов в эфир.

А в ноябре, под Москвой, в лютый мороз, когда немецкие танки стояли так близко, что в бинокль видны были кресты на броне, он спрыгнул в окоп к полковнику Белову. С термосом горячего чая.

Белов потом говорил всем: душевный человек. Свой.

;

Лампа под зелёным абажуром коптила.

Громов не перебивал. Записывал. Потом поднял голову.

— Как вы узнали, что Поляков бежал?

— Немцы сообщили. По радио. «Объект бежал. Найти». А где его искать, я и так знал. Личное дело. Бабушкин хутор. Я послал туда Ткачука. А вы, майор, сами туда пошли. Ему и отлучаться не пришлось.

— Деньги Крупене?

— Положил сам. У себя в кабинете. В свежую газету. — Седых едва заметно поморщился. — Торопился. Глупо.

— Житомир?

— Перегруппировку. Стык между дивизиями. Направления. Всё ушло в эфир. Всё.

Громов молча открыл полевую сумку и положил на стол белую повязку с чёрными буквами.

— Ваш полицай рассказал, как водил детей в Бабий Яр. Младшей было шесть лет. Это тоже ваша миссия, Дмитрий Прокопьевич? Бесов истреблять?

Седых смотрел на повязку. Лицо его не изменилось.

— Война, майор. На войне не выбирают союзников.

Громов помолчал. Потом спросил совсем тихо:

— А Зоя знает?

И тут подполковник дрогнул. Впервые за весь разговор. Руки, лежавшие на столе, сжались.

— Нет, — сказал он глухо. — Зоя мной гордится.

Он долго молчал.

— Об одном прошу, майор. Если можно. Напишите им, что я погиб. На фронте. Пусть так и думают.

Громов ничего не ответил.

Он смотрел на этого человека и думал, что впервые за всю свою службу не знает, что чувствует. Перед ним сидел предатель. Убийца радиста Ковалёва. Человек, из-за которого погибли Крупеня и Анна Григорьевна, из-за которого отдали Житомир. И в то же время — мальчик, который стоял в дверях и смотрел, как мать моет лицо мёртвому отцу.

Война, подумал Громов, делает чужими всех. Только одни это понимают, а другие нет.

;

— Вы спросили, почему я не ушёл, — сказал Седых, подняв на него глаза. — Мог уйти. К немцам. Там меня ждали. Ночь пути, вы правы.

Он помолчал.

— Только немцы вешают. А свои — расстреливают.

Громов поднял глаза.

— Свои? — переспросил он.

— Свои, — сказал Седых. — Двадцать лет я был чужим среди своих. Пусть хоть расстреляют как своего.

Глава двадцать третья. БЕЗ САХАРА

Впервые за весь месяц Громов проспал до рассвета.

Проснулся он оттого, что в окно, с которого наконец сняли фанеру и вставили новое стекло, било солнце. Низкое, зимнее, розовое. На подоконнике стоял стакан в подстаканнике. Ручкой вправо.

Громов долго лежал и смотрел на него.

Потом встал, умылся ледяной водой, побрился и сел к столу. Рапорт в Москву был почти готов. Оставалось дописать последний абзац.

У крыльца комендатуры уже тарахтела «эмка». Кузьменко протирал рукавом лобовое стекло и, завидев майора, расплылся в улыбке.

— Товарищ майор! Вас там к аппарату просили. Из Москвы. Я уж думал, будить.

Голос полковника Панкратьева пробивался сквозь треск, как сквозь метель.

— Ну, Андрей, поздравляю. Бумагу про твой «роман» генерал порвал. Лично. При мне. И сказал, что таких бы майоров побольше. — Он хмыкнул. — А медсестре своей передай от меня спасибо. Говорят, она там у вас под ножом не пикнула.

— Передам, Александр Михайлович.

— И вот что. Не торопись. Сутки у тебя есть. Попрощайся там со всеми по-человечески.

Громов повесил трубку и вышел на мороз. Кузьменко распахнул перед ним дверцу.

— Куда, товарищ майор?

— На военное кладбище, сержант.

Кузьменко перестал улыбаться и молча сел за руль.

Ехали долго, через весь город. Киев просыпался. У колонки стояла очередь с вёдрами. Старуха тянула санки с дровами. Мальчишки катались с горки на куске фанеры и орали так, что было слышно сквозь стёкла.

— Живут, — сказал Кузьменко, глядя на них. — Всё равно живут.

На кладбище их уже ждал старшина Савчук. Он стоял у свежего холмика, без шапки, и на его широком деревенском лице было такое выражение, будто он пришёл к родному.

— Товарищ майор, — сказал он, — мне благодарность объявили. Полковник сказал — за Крупеню. За то, что правду рассказал. А я что? Я ничего. Это он. Он всё видел, один из всех. — Савчук помолчал. — А вы ведь его оправдали, говорят? В рапорте?

— Не я, старшина. Он сам себя оправдал. Я только записал.

Громов смотрел на холмик. Мёрзлые комья земли, наспех воткнутая дощечка. «Старший лейтенант Крупеня Н. П.».

Злой. Жёсткий. Неудобный. Тамбовский волк. Человек, который научился жечь и не задумываться. И который один из всего штаба увидел ночью, кто сидит за ключом.

Кузьменко снял шапку. Постоял. Потом тихо, почти шёпотом, запел:

«На разведку в поля поскакали…»

Голос дрогнул. Он оборвал песню и надел шапку.

— Злой был мужик, — сказал он. — А под пули первым шёл. Пусть хоть песня ему будет. Разведчик ведь.

От военного кладбища до Байкового было недалеко. Туда они и поехали, потому что в полдень хоронили Анну Григорьевну.

Шёл мелкий снег. У могилы стояли несколько соседок в платках, Зуев и дед Тихон в своём старом тулупе, с непокрытой седой головой.

И Поляков.

Он стоял на костылях, бледный, худой, в чужой шинели, которая висела на нём, как на вешалке. Доктор Левин отпустил его на час, ругаясь и грозя всеми карами, какие только знал.

Когда гроб опустили, Поляков долго смотрел вниз.

— Она меня сыном звала, — сказал он тихо. — Последняя. Больше никто не назовёт.

Тихон положил ему на плечо тяжёлую сухую руку.

— Назовут, — сказал старик. — Ты живи только. А там назовут.

И перекрестился.

Обратно Полякова везли в «эмке». Он сидел сзади, между Зуевым и Тихоном, и молча смотрел в окно на заснеженный город.

— Через месяц на ноги встану, — сказал он наконец. — Доктор обещал. Вернусь в группу. Все ключи менять придётся. Все таблицы. Работы на всю зиму.

— Справишься, — сказал Зуев.

— Справлюсь.

Поляков повернулся к Громову, сидевшему впереди.

— Спасибо вам, майор. Что не поверили. Ни акту. Ни бреду моему немецкому.

— Не мне спасибо, Павел Андреевич, — ответил Громов, не оборачиваясь. — Анне Григорьевне. Крупене. Вот деду Тихону. Капитану Зуеву. Я только собрал.

— А ты, отец, теперь где? — спросил Кузьменко, глянув на Тихона в зеркальце. — Опять в подвал свой?

— Ещё чего, — проворчал старик. — У Лёшкиной матери живу. Тепло. Кормят. И есть с кем о временах разных поругаться. Она за одних, я за других. Так и живём. Весело.

Кузьменко захохотал так, что машину повело к обочине.

К вечеру Громов зашёл к полковнику Белову попрощаться.

Тот встретил его в дверях. Огромный, в расстёгнутом кителе, постаревший за эти дни на несколько лет.

— Ну что, майор. Москва ждёт?

— Ждёт, Фёдор Кузьмич. С докладом.

— И что доложите?

Громов помолчал.

— Что Житомир мы отдали не потому, что плохо воевали. А потому, что в штабе была течь. Каждая наша перегруппировка, каждый стык между дивизиями уходили в эфир. Немцы знали, куда бить. Течь найдена. Устранена.

Белов кивнул и долго смотрел в окно.

— Под Москвой он ко мне в окоп пришёл, — сказал он глухо. — С термосом. Я ему тогда жизнь бы доверил. — Он помолчал. — А Крупеню терпеть не мог. Грубый, думал. Тупой. Вот ведь как бывает, майор.

— Бывает, Фёдор Кузьмич.

Полковник протянул ему огромную ладонь.

— А знаете, что я про вас сказал, когда вы от меня в первый раз вышли? — Он улыбнулся в усы. — Настоящий следователь.

Последний вечер в Киеве выдался тихим.

Мороз отпустил. Снег падал медленно, крупными хлопьями. Город под ним казался почти мирным. Разбитые дома прятались под белым, развалины становились похожи на сугробы.

Кузьменко довёз их до Владимирской горки, заглушил мотор и сказал, глядя куда-то в сторону:

— Я тут подожду. Мне спешить некуда.

Громов и Аннушка пошли по заснеженной аллее.

Внизу лежал Днепр. Тёмный, широкий, ещё не замёрзший у берегов. За ним, на левом берегу, редкие огоньки. Над водой поднимался пар.

Громов думал, что за весь месяц ни разу толком не видел этого города. Видел кабинеты, подвалы, мертвецкую, развалины на Подоле. А город — нет. А он, оказывается, был красивым. Даже такой. Израненный, полупустой, в шрамах.

— О чём думаете? — спросила Аннушка.

— О том, что Киев красивый.

— Это вы ещё летом его не видели. Каштаны цветут. Свечками такими, белыми. Весь город в них.

Они остановились у края горки. Снег падал им на плечи, на её рыжие волосы, выбившиеся из-под шапки. На шее, под воротником, ещё розовела тонкая полоска.

— Замёрзли? — спросил Громов.

— Немножко.

Аннушка достала из кармана маленький бумажный кулёк.

— У меня тут сахар есть. Кусочек. Из пайка берегла. Хотите? Согреетесь.

Громов посмотрел на кулёк. Потом на неё.

— Спасибо, Аннушка. Я без сахара.

— Почему?

Он помолчал.

— Длинная история.

Она посмотрела на него тем своим прямым, светлым взглядом.

— Расскажете?

Громов взял её руку. Маленькую, холодную.

— Расскажу, — сказал он. — Теперь у нас есть время.

А внизу, у «эмки», притопывая от холода, Кузьменко смотрел на тёмную реку и негромко пел. Для себя:

«Там, вдали, за рекой зажигались огни…»

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Подполковник Иван Дмитриевич Седых, он же Дмитрий Прокопьевич Попов, был приговорён военным трибуналом к высшей мере наказания.

Приговор привели в исполнение. Его расстреляли.

Как своего.

Тридцать первого декабря тысяча девятьсот сорок третьего года, в канун Нового года, войска Первого Украинского фронта окончательно освободили Житомир.

Конец.


Рецензии