Пролог
Ветер с Дуная гнал по небу низкие свинцовые тучи, и весь город замер в ожидании бури. Раздался тяжелый, тревожный звон колоколов. Откуда-то с запада, со стороны баварских холмов, уже доносился глухой, едва уловимый гул — то ли гром, то ли далекая канонада французских пушек.
Отец Маттиас толкнул тяжелую дубовую дверь особняка Генриха Хартмана и вошёл внутрь. В доме его старшего брата всегда пахло воском, сухим деревом и достатком, но сегодня к этим привычным запахам добавился удушливый запах лекарств — предвестник близкой смерти.
В просторной спальне на втором этаже горели лишь две свечи у изголовья высокой кровати. Генрих Хартман, человек, чьи заводы и торговые суда были широко известны от Дуная до Северного моря, лежал под тяжелым пуховым одеялом, поразительно маленький, иссохший, словно из него за несколько недель болезни вынули весь его железный стержень.
— Ты приехал, Маттиас, — прохрипел Генрих, едва услышав знакомые шаги. — Я боялся, что дороги уже перерезаны.
— Пока еще нет, брат, — тихо ответил священник, опускаясь в кресло у постели. Его сухощавое, аскетичное лицо оставалось спокойным, но длинные пальцы нервно перебирали четки, спрятанные в складках сутаны. — Но Наполеон уже у границ. К утру город могут взять в кольцо.
Генрих слабо усмехнулся — в этой усмешке мелькнула прежняя жесткость промышленника, привыкшего смотреть в лицо любому риску.
— Императоры приходят и уходят, Маттиас, а вот моя война уже окончена. Лекарь сказал, что до рассвета я вряд ли дотяну. И слава Богу! Я устал...
Отец Маттиас привычным, отточенным за долгие годы движением поднял руку, собираясь произнести слова утешения о милосердии Божьем и грядущем Царствии, но вдруг осекся. Взгляд умирающего брата был слишком ясным, слишком проницательным.
— Не надо, брат, — тихо сказал Генрих. — Оставь свою латынь для прихожан. Я ведь помню тот вечер три года назад, когда ты напился рейнского в моем кабинете и признался, что молишься в пустоту, что своды твоего храма для тебя глухи, как крышка гроба.
Священник вздрогнул и опустил глаза. Слово брата ударило точнее пули.
— Я не оставил служения, Генрих, — глухо произнес он. — Я исполняю свой долг.
— Знаю. В этом мы с тобой похожи: я всю жизнь служил делу, ты — обряду. Но сейчас речь не о нас. Речь о Лоренце.
При упоминании сына лицо промышленника смягчилось, в глубоко запавших глазах вспыхнула живая, отчаянная боль. — Ему скоро исполнится двадцать два, Маттиас. После смерти Мадлен он остался совсем один. Я пытался сделать из него настоящего наследника, учил считать векселя и управлять людьми, но он… он не от мира сего. Он живет только своей скрипкой и тетрадями, исписанными нотами. Если в город войдут французы, если начнется грабеж или его заберут в рекруты — он погибнет в первый же день.
— Я укрою его в приходе, — быстро сказал Маттиас. — Или в монастыре Святого Эммерама.
— Монастыри закрывают и разоряют быстрее, чем банки, — жестко перебил Генрих. Он с трудом приподнялся на подушках и схватил брата за запястье. Пальцы умирающего оказались неожиданно горячими и цепкими. — Слушай меня внимательно. Мои заводы здесь, в Баварии, обречены — их заберут за долги или пустят с молотка. Но я не глупец. Полгода назад я перевел почти все золото в надежные торговые дома. Половина — в Гамбурге, у старого банкира ван дер Берга. Вторая половина — в Париже.
Маттиас удивленно поднял брови:
— В Париже? Во вражеской столице?
— Для денег нет границ и войн, — прошептал Генрих. — Там лежит состояние, которого хватит Лоренцу на всю жизнь, чтобы он мог писать свою музыку и ни от кого не зависеть. Но бумаги… закладные и шифрованные письма… они спрятаны в двойном дне старого дорожного сундука. Отдашь их ему только тогда, когда вы уедете из Регенсбурга. Увози его на север, в Гамбург. Там, у побережья, легче переждать бурю.
Генрих закашлялся, на губах выступила темная капля крови. Он с усилием перевел дух и посмотрел брату прямо в глаза — Я прошу тебя не о деньгах, Маттиас. Я прошу тебя о моем сыне. Я вырастил его в страхе Божьем, в строгих правилах, но не успел научить, как нужно жить. Боюсь, что этот мир сломает его. Поклянись мне… поклянись перед лицом смерти, что ты не оставишь его. Что будешь беречь его, как родного сына, пока бьётся твоё сердце...
В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина. С улицы донесся новый раскат — на этот раз уже не похожий на гром. Где-то на окраине Регенсбурга заговорили пушки.
Отец Маттиас смотрел на брата и чувствовал, как внутри него рушится последняя опора. Он, священник, давно потерявший веру в Бога, вдруг понял, что эта просьба умирающего — единственная святыня, оставшаяся у него в этом погибающем мире.
— Клянусь, Генрих, — твердо и тихо сказал Маттиас, накрывая холодеющую руку брата своей ладонью. — Клянусь честью и жизнью. Пока я жив, Лоренц не останется один.
Генрих медленно выдохнул и закрыл глаза.
— Теперь… можешь прочитать молитву, брат, — едва слышно прошептал он. — Пусть даже ты сам в нее не веришь…
Дверь спальни тихо скрипнула. На пороге стоял высокий бледный юноша со скрипкой в руках — он только что вернулся с вечерней репетиции в соборе, еще не зная, что его прежняя жизнь закончилась навсегда.
Отец Маттиас встал, выпрямился, надевая на лицо привычную маску строгого, невозмутимого пастыря, и шагнул навстречу племяннику, готовый исполнять данную брату клятву.
Свидетельство о публикации №226111601592