Глава первая

  Лоренц Хартман стоял у каменного парапета, прижав к подбородку теплую, отполированную до янтарного блеска скрипку. Внизу, в густом сумраке нефа, едва угадывались очертания алтаря и холодные статуи апостолов. Снаружи в высокие стрельчатые витражи глухо бился апрельский ветер, приносивший с берегов Дуная запах речной тины, дыма и предчувствие надвигающейся беды.
Он снова поднял смычок. На пюпитре перед ним лежала раскрытая тетрадь — черновик пасхального хорала, который просил написать старый регент собора. По правилам следовало выстроить строгую, светлую полифонию: торжество жизни над смертью, ликование небесного воинства, незыблемый порядок Божьего мира. Лоренц честно пытался следовать канону, но стоило смычку коснуться струн, как строгие аккорды рассыпались, уступая место совсем иной мелодии — тревожной, рваной, похожей на стон заблудившегося в ночи путника.
Лоренц опустил скрипку и устало провел рукой по лбу. Ему был двадцать один год, но в последние недели он чувствовал себя стариком, запертым в тесной каменной клетке. Вся его жизнь была теперь расчерчена, как нотный стан: утренняя месса, уроки контрапункта, суровые наставления дяди Маттиаса и тяжелые, молчаливые ужины с тяжело больным отцом, который смотрел на сына с немым упреком — словно тот своим смычком предавал всё дело рода Хартманов.
«Господи, — подумал Лоренц, вглядываясь в темноту под сводами, — почему Твой дом такой холодный? Почему в этих молитвах, которые мы твердим с детства, так мало воздуха?» Он не смел произнести эти слова вслух. В доме Хартманов сомнение считалось грехом, почти равным измене. Но у музыканта есть свое проклятие и свой дар: он слышит фальшь даже там, где все вокруг восторгаются стройностью хора. И в последнее время Лоренцу все чаще казалось, что огромная, величественная машина церковных обрядов работает вхолостую, перемалывая слова, от которых больше трепетно не бьется живое сердце.
Тяжелые шаги гулко отозвались в пустом нефе. По винтовой лестнице на хоры поднялся старый служка со связкой ключей.

   — Господин Лоренц, пора запирать двери, — хрипло сказал он, косясь на темные окна. — С юга стреляют. Говорят, маршал Ланн уже у городских ворот. И из дома за вами присылали… вашему батюшке совсем худо.

Слова старика ударили в грудь, перехватив дыхание. Скрипка едва не выскользнула из рук. Уложив инструмент в футляр, Лоренц бегом спустился по стертым каменным ступеням и выбежал на площадь.
Регенсбург, всегда чинный и размеренный, напоминал разворошенный муравейник. По мостовым гремели повозки, мимо пробегали австрийские солдаты в белых мундирах, в окнах домов тревожно метались огни свечей. Лоренц бежал к Нойпфаррплатц, задыхаясь от холодного ветра и внезапного, леденящего предчувствия.
Когда он переступил порог отцовской спальни, свечи у изголовья уже догорали. Генрих Хартман лежал неподвижно, с закрытыми глазами, и на его заострившемся, восковом лице застыло выражение странного сурового покоя. Рядом стоял отец Маттиас. Его темная фигура казалась вырезанной из камня.

   — Отец… — выдохнул Лоренц, падая на колени у постели и хватая холодную, безвольную руку промышленника. — Прости меня… я опоздал…

Ответа не было. Только тихо потрескивал фитиль свечи, да за окном глухо ухнул тяжелый пушечный выстрел, от которого  зазвенели стекла в рамах.
Лоренц поднял глаза на дядю, ища в нем ту опору, о которой всю жизнь твердили проповеди — спасительную силу веры, способную победить ужас смерти. Отец Маттиас стоял прямо, сложив руки на груди, и ровным, безупречно поставленным голосом читал заупокойную молитву. Латинские слова падали в тишину комнаты тяжелыми камнями. Ни один мускул не дрогнул на лице священника.
И вдруг Лоренц замер. Сквозь слезы и горечь утраты он с ужасающей ясностью услышал то, чего не хотел замечать годами: в голосе дяди не было ни скорби, ни надежды, ни самого Бога. Это была лишь безупречная форма, пустая раковина, в которой давно умерла жемчужина.
«Он не верит, — пронеслось в голове юноши, и от этой догадки стало холоднее, чем от прикосновения к руке мертвого отца. — Он произносит святые слова, но сам в них не верит».
  Похоронить Генриха Хартмана по-настоящему не успели. Через два дня, двадцать третьего апреля, на Регенсбург обрушился ад.
С утра небо заволокло черным дымом. Французская артиллерия методично била по городским стенам и старым кварталам. Улицы сотрясались от взрывов, рушились черепичные крыши, на мостовых стонали раненые. В особняке на Нойпфаррплатц вылетели стекла; внизу, за запертыми воротами, слышались пьяные крики мародеров и треск ломаемого дерева.
Отец Маттиас вошел в комнату племянника, когда тот сидел на полу среди разбросанных нотных листов, прижимая к себе футляр со скрипкой. На сутане священника белела известковая пыль, на скуле темнела свежая ссадина — утром он едва увернулся от обрушившегося карниза.

   — Вставай, Лоренц, — жестко сказал Маттиас. В его голосе больше не было размеренной латыни — звучала суровая, почти военная решимость человека, связанного клятвой. — Город горит. Через час сюда ворвутся солдаты, и ни твое имя, ни мой сан нас не спасут.

   — А отец? — глухо спросил Лоренц, не поднимая головы. — Мы оставим его здесь?

   — Твоего отца здесь уже нет, — отрезал священник. Он подошел к старому дорожному сундуку в углу комнаты, откинул крышку, ловко нащупал скрытый запор в двойном дне и вытащил плотный пакет, перевязанный суровой нитью и запечатанный сургучом. Спрятав бумаги во внутренний карман сутаны, он обернулся к племяннику. — Я дал ему слово, что выведу тебя отсюда живым. Возьми с собой только самое необходимое: теплый плащ, деньги из шкатулки и свой инструмент.

   — Но куда мы пойдем? Вся Бавария в огне!

   — На север, — ответил отец Маттиас, открывая потайную дверь, ведущую через внутренний двор к узким переулкам у Дуная. — В Гамбург. Там начнётся твоя новая жизнь, Лоренц.

  Они вышли в багровые сумерки горящего города. Над Регенсбургом поднималось зарево, ветер нес хлопья пепла, которые оседали на плечи, словно черный снег. Где-то вдалеке в последний раз ударил колокол собора Святого Петра и тут же оборвался, заглушенный грохотом обрушившейся кровли.
Лоренц оглянулся на отцовский дом, охваченный языками пламени. Старый мир сгорал дотла. Впереди была неизвестность, чужие дороги и долгий путь, на котором ему предстояло заново искать ответ на вопрос: где живет Бог, если его храмы так легко рушатся от взрывов пушечных ядер.


Рецензии