Тени ифритов на стене

Из рассказов одноглазого Абдуллы, хранителя ключей

В тот вечер одноглазый Абдулла, хранитель ключей от ворот Самарканда, не сел, как обычно, на вытертый коврик под Южной аркой, а остался стоять, привалившись плечом к тяжёлой створке ворот. Заходящее солнце красило бирюзовые купола в цвет остывающей меди, из чайхан тянуло дымком, жареным луком и свежими лепёшками, а у его ног на каменной плите чадил масляный светильник. Свет падал на связку ключей, и на стене арки дрожали чёрные тени: большие, неуклюжие, ничуть не похожие на те железные ключи, что звенели у него на поясе.

Он заметил мой взгляд и усмехнулся в седую бороду.

— Ты смотришь на мои тени, о путник? Я и сам на них гляжу уже много лет. Но сегодня я расскажу тебе не о ключах, а о тенях, и не о тех, что рождает мой светильник. Эту беседу я передам тебе так, как сохранила её моя память, слово в слово, ничего не прибавляя и ничего не убавляя. Ибо многого в ней я не понимал и не понимаю до сих пор, а непонятое, о путник, лучше хранить нетронутым, как запечатанный кувшин: иной раз оно бродит в нём годами, а в нужный день становится вином. Лекарь Васим, да будет Аллах доволен им, рассказывал мне её дважды: первый раз, когда хромал ещё сильнее, второй — когда уже не выходил из дому без посоха. Во второй раз он не изменил ни слова. По этому я знаю, что слова эти были ему дороже денег.

Он поправил тюрбан, помолчал, прислушиваясь к чему-то, чего я не слышал, и начал.


I. Дни, когда ворота были заперты

Да будет известно тебе, о благородный слушатель, да убережёт Всевышний твой дом от моровой язвы и от дурных вестей, что случилась в Самарканде зима, которую старики до сих пор поминают шёпотом. Началась она с ветра. Из пустыни Кызылкум пришла коричневая буря, свирепая и слепая, из тех, что мы в войске называли «афганцем»: в горах, где я воевал, такой ветер бил в лицо раскалённым песком, срывал шатры и заставлял людей и лошадей лежать вповалку, закрыв головы, и молиться, не разбирая, кому. Три дня он выл над Регистаном, как стадо раненых верблюдов. Потом ветер стих, но небо не прояснилось: на город обрушился холодный ливень пополам с градом, и улицы превратились в реки жидкой рыжей глины.

И в этих реках, о слушатель, приплыла беда. В рядах кожевников, у зловонных чанов, умерли двое подмастерьев, потом их хозяин, потом вся его семья. Я осмотрел одного из них, когда мне ещё позволяли выходить, и сердце моё упало, ибо лекарь, видевший такое однажды, не спутает это ни с чем: тёмные вздутия под мышками, жар, от которого человек сгорает, как сухая солома, и тот особый, сладковатый дух, что идёт от больного, словно сама смерть надушилась розовой водой. Глашатаи на площадях возвестили волю эмира: ворота города заперты, никому не входить и не выходить, а жителям сидеть по домам, пока Всевышний не смилуется. Так говорил лекарь Васим, и я, Абдулла, не изменю в его речи ни слова
-Ты не поверишь, о путник, — добавил Абдулла, — но те самые ворота, ключи от которых я теперь стерегу, тогда запирал я сам, и каждый поворот ключа в замке отдавался во мне, как удар молота по наковальне. Но вернемся к рассказу Васима.

Мы с Шерали из Хомса оказались заперты в его верхней комнате над ремесленным кварталом. Дверь мы заложили засовом, ставни заколотили, щели законопатили войлоком, а курильницы не гасили ни днём, ни ночью: Шерали жёг арчу, дикую руту-исрык, ладан и бензойную смолу, и от этого дыма у нас слезились глаза, зато комната пахла, как внутренность старой мечети. Запасов было немного: мешок риса, горшок топлёного масла, связка сушёного урюка, головка сыра, твёрдая, как камень из Хорасана, да кувшин уксуса, которым мы протирали руки и порог. Колбы и перегонный куб стояли без дела, и это было для моего друга хуже чумы. Но хуже всего, о слушатель, было другое: тучи закрыли небо, и звёзды, единственные собеседники Шерали, отвернулись от него, как женщина, которой не принесли подарка. Астролябия лежала на сундуке, медная и немая, и он время от времени брал её в руки, смотрел на неё с укором и клал обратно.

Снаружи по крыше хлестали градины. Изредка сквозь вой ветра долетал стук колотушки ночного смотрителя, скрип тележки, на которой увозили умерших, и далёкий женский плач, который тут же глотала буря. Тогда Шерали умолкал, а я шептал молитву, чувствуя, что сижу в чреве огромного зверя, и неизвестно, когда он решит нас переварить.



II. Вопрос о невидимых

На шестую ночь, когда ветер завыл так, будто в трубе поселился целый отряд плакальщиц, я не выдержал.

— Шерали, — сказал я, — позволь спросить тебя о том, о чём я никого не спрашивал. Как ты относишься к джиннам и ифритам?

Он не сразу оторвался от колбы, в которой, не обращая внимания ни на чуму, ни на бурю, тихо булькал какой-то бурый отвар.

— Вопрос странный для лекаря, — заметил он. — Лекари обычно спрашивают о другом: от чего помогает мирра и сколько брать за вскрытие нарыва. С чего это ты?

— Потому что ветры воют, как они, — кивнул я на ставни. — И потому что на войне, о которой я не люблю рассказывать, я не раз думал: нас там больше, чем нас видно. Расскажу тебе, и не смейся. Был у нас в сотне юноша, силач и красавец, с амулетом на груди, с Кораном в кармане и с таким здоровьем, что любой лекарь рядом с ним чувствовал себя лишним. В первом же бою, в первые минуты, стрела вошла ему в горло, и он умер, не успев вынуть меча. А рядом с ним шёл старый пьяница-копейщик, ленивый, как кот на солнце, не умевший отличить правую руку от левой. Сорок сражений он прошёл, о Шерали, сорок, и ни одной царапины! Стрелы летели справа и слева, а он, зевая, шагал, как по базару. Мы смеялись над этим, потом перестали смеяться. И мне порой казалось, что кроме нас, живых воинов, на поле боя сражаются ещё и другие, невидимые: те, что подталкивают одну стрелу к горлу, а другую уводят в песок. Тогда я не мог назвать их, а теперь, в этой комнате, слыша этот вой, я думаю: а не джинны ли это были? Не ифриты ли?

Шерали не засмеялся. Он снял колбу с огня, поставил на кирпич и медленно вытер руки рукавом, прожжённым кислотами.

— Видишь ли, лекарь, — сказал он, — отвечу тебе сначала так, как отвечает правоверный: Священная Книга говорит, что джинны сотворены из бездымного пламени, что среди них есть верные и неверные, и я не стану спорить с Книгой. Но ты спросил не о том, что говорит Книга, а о том, что думаю я. А я, как ты знаешь, думаю дольше, чем говорю. Дай мне чашу сиропа, и я расскажу тебе, где я впервые задумался о таких вещах.

III. Дом мудрости

Он отхлебнул из пиалы свой любимый напиток из мёда и шафрана, который ему удалось сварить даже в осаде, и прикрыл глаза.

— В молодости, о лекарь, судьба занесла меня в Багдад. Не гляди на меня так: я там не был ни халифом, ни визирем, а был последним из переписчиков в Доме мудрости, в Байт аль-Хикма. Ты знаешь, что это за место? Нет? Тогда слушай. Там при повелителе правоверных аль-Мамуне собрали лучших из мудрецов, и они переводили на язык арабов книги греков, индийцев и персов. Хунайн ибн Исхак, сириец, сидел там над свитками, и рядом с ним сидели его сын и племянник, и все они день за днём перелагали чужую мудрость на наш лад, словно переливали воду из кувшина в кувшин, чтобы ни капля не пропала. А рядом хранились труды того, кого мы называли Афлатуном, — древнего грека, чьё сердце прозрело истину глубже, чем колодцы наших пустынь.

— Он был богом? — удивился я.

— Он был человеком, но таким, что подошёл к порогу ближе других. Я переписывал его речи ночами, при масляной лампе, пока у меня не немели пальцы, и одна из них, о лекарь, застряла в моей голове навсегда, как заноза в ладони. Хочешь, расскажу её? Пересказать в нашей манере, а не в греческой: у греков, прости им Аллах, всё слишком гладко, словно они боятся испачкать пальцы.

— Расскажи. Чумы нам, как видно, не избежать, а повесть всё же лучше, чем мысль о ней.

IV. Притча о пещере

Шерали поставил пиалу и заговорил тем особым голосом, каким рассказывают сказки: ровным, певучим, словно ведёт караван по бесконечной дороге.

— Рассказывают, о лекарь, что в одной горе была пещера, глубокая, как колодец, с единственным узким ходом, ведущим наверх, к свету. И жили в этой пещере люди. Родились они в ней, выросли в ней, и ни один не видел ничего другого. Шеи и ноги их с младенчества сковали цепями, так что они могли смотреть лишь вперёд, на гладкую стену, и не могли повернуть головы. А за их спинами горел большой огонь, и между огнём и пленниками тянулась невысокая стенка, вроде тех, за которыми кукольники в Ширазе прячутся от зрителей. По этой стенке ходили какие-то люди и несли над головами разные вещи: резных верблюдов, глиняных львов, кувшины, оружие и фигурки людей, вырезанные из дерева. Люди эти порой разговаривали, порой молчали, и от каждой вещи на стену перед пленниками падала тень.

Теперь представь, лекарь: вся жизнь этих людей — тени на стене. Они не видели ни огня, ни стенки, ни тех, кто несёт вещи, ни самих вещей. Только тени. Они давали теням имена: «вот верблюд», «вот меч», «вот человек». Они даже завели между собой почёт: кто лучше других запоминал, какая тень за какой следует, кто умел предсказать: «Сейчас пойдёт лев, а за ним кувшин», тому оказывали честь, давали халат и называли мудрецом.

— Совсем как мы с тобой, — не удержался я. — Ты предсказываешь по звёздам, я по пульсу…

— Не смейся, лекарь. Ремесло наше честное, но лишь до тех пор, пока мы помним, что читаем лишь тени. Слушай дальше. Однажды одного из пленников расковали. Его заставили встать, повернуть голову, пройти к огню. Что случилось с ним? Глаза его, никогда не видевшие света, ослепли от огненного блеска; он зажмурился, закрыл лицо руками и закричал, чтобы его вернули назад. Ему показали вещи, которые несли за стенкой, и сказали: «Вот что ты видел прежде лишь тенями. Вот правда». А он не верил: «Нет! Тени яснее, тени правдивее!» Он тянулся к ним, как ребёнок к материнской груди.

Но кто-то неумолимый схватил его и потащил вверх по крутому, неровному ходу, к самому выходу из пещеры, и вытолкнул на солнце. И сперва он ослеп совсем, о лекарь, как слепнет человек, вышедший из погреба в полдень на песок. Он не мог смотреть ни на что. Потом глаза его начали привыкать. Сначала он различал лишь тени на земле, потом отражения в воде, потом сами вещи: дерево, камень, птицу. Потом, ночью, увидел звёзды и месяц. И лишь затем, когда глаза его окрепли, взглянул на самое солнце, источник света, и понял: оно причина всего, что он видел и тогда, в пещере, и теперь.

И тогда пожалел он оставшихся там, в темноте, и вернулся, чтобы рассказать им правду. Но, спустившись, он снова ослеп, на этот раз от мрака, ибо глаза его отвыкли от тьмы. Он спотыкался и щурился, а пленники смеялись над ним: «Он ушёл отсюда зрячим, а вернулся слепым! Не стоит и ходить туда, наверх. А если кто попробует освободить нас и вытащить на свет, мы убьём его».

Шерали умолк, и в тишине стало слышно, как град барабанит по крыше, будто горсть горошин по медному блюду.


V. Тот, кто двигает фигурки

— Печальная повесть, — сказал я наконец. — Но я спрашивал о джиннах.

— И я отвечаю, друг мой, хотя ты, может быть, не видишь связи. — Шерали повернул ко мне острое лицо, на котором играли отсветы курильницы. — Смысл этого сказания прост и страшен: есть мир, которого мы не видим. Он есть, хотя мы сидим к нему спиной, прикованные к своим телам, к своим заботам, к своим базарам и кошелькам. А то, что мы зовём жизнью, лишь тени от того невидимого мира, падающие на стену нашего ума. Древние называли то, что отбрасывает эти тени, первоначальными образами, у нас их назвали бы тонкими или небесными. Назови их как хочешь: джиннами, ифритами, ангелами, велениями судьбы. Старухи на базаре дадут им имена вернее моего. Я не говорю тебе, что за нашей стеной сидят джинны, потому что не видел их, а я не люблю говорить о том, чего не видел. Я говорю другое: мир, который виден глазу, не весь мир. Это я знаю наверняка.

— Откуда?

— Из своего ремесла, лекарь. Помнишь меняльных дел старшину Рахима? — Он усмехнулся. — Или прежних наших гостей, чьи имена лучше нынче не поминать? Когда я разматываю нить преступления, я вижу руку убийцы, нож, яд, шаги на песке. Это тени, лекарь. Рука не движется сама. Она движется потому, что кто-то повёл её: жадность, зависть, страх, любовь, а подчас и нечто большее, не имеющее имени, глубокое и древнее, как колодцы под Хомсом. Я много раз видел, как человек совершал поступок, которого сам же ужаснулся бы вчера, и смотрел на свои руки, как на чужие. Люди говорят: «Его попутал шайтан». Не спеши смеяться над этим, лекарь. В каждой шутке есть зерно, а в каждой старой поговорке есть корень. Иногда я думаю, что ифриты живут не в камнях и не в пустыне, а в людских сердцах, и это самое надёжное из убежищ, ибо никто не станет искать их там.

— Значит, на поле боя… — начал я.

— Не скажу, что знаю, — мягко прервал он меня. — Ты видел тени с одной стороны, я с другой. Ты видел юношу, павшего в первые минуты, и старика, прошедшего сорок битв. Какая рука вела стрелу в горло одного и уводила её от другого? Судьба ли, написанная на небесной скрижали, звёзды ли, как мне подсказывает ремесло, невидимые ли воины, как подсказывает тебе сердце, или все они вместе, ибо Всевышний, велик Он и всеведущ, создал мир многослойным, как лепёшка в тандыре? Не торопись называть то, чего не видишь. Но и не отвергай только потому, что не видишь.

Он кивнул на дверь, за которой ревела буря.

— Взгляни на то, что ты сам делаешь. Ты, лекарь, видел когда-нибудь чуму? Не больного, а её самое?

Я задумался.

— Нет. Я видел, что она делает: жар, вздутия, смерть. Но саму её никогда не видел.

— И всё же ты жжёшь руту, моешь руки уксусом и просишь меня не открывать ставни. Ты веришь в то, чего не видишь, потому что видишь, что оно делает. Не так ли поступаем и мы, когда говорим о силах, что водят руки людей? Мы их не видим, лекарь, но следы их лежат на песке повсюду.

Я молчал. А Шерали, помедлив, добавил совсем тихо, словно говорил не мне, а самому себе:

— И последнее. Тот, кто решит, что видит всё, самый закованный из пленников. Лишь Всевышний видит всё, ибо Он не сидит в пещере, а есть Сам Свет, которым она освещена. Нам же довольно знать, что мы видим тени, и стараться не слишком гордиться ими.

Я хотел возразить, но почувствовал, что не знаю, что именно. Мы замолчали. Шерали взял астролябию, повертел её без цели и, не найдя ей применения, снова положил. Я лёг на тюфяк, и последнее, что я слышал перед сном, было завывание ветра, уже не такое грозное: оно словно шло на убыль.

VI. Утро, когда выглянуло солнце

Проснулся я от тишины. Не знаю, о слушатель, испытывал ли ты когда-нибудь это чувство: ты слышишь, что не слышишь ничего. Не выл ветер, не стучали градины, не скрипела тележка. И сквозь щель в ставне в комнату вошёл узкий золотой луч, прямой, как клинок, и лёг на пол у моих ног, и в нём танцевала пыль.

Шерали уже стоял у окна. Он отодрал войлок, сдвинул засов и распахнул ставни, и свет хлынул в комнату так яростно, что мой друг вскрикнул и закрыл лицо рукавом. Я видел его слёзы, о слушатель, он, чьи очи привыкли к холодным звёздам, щурился и моргал, как узник, которого вывели из пещеры.

— Не смейся, лекарь, — пробормотал он, не отнимая рукава. — Не смей смеяться.

Я не смеялся. Я смотрел вниз, на улицу. Она блестела от луж, и в каждой луже лежало перевёрнутое небо, чистое, умытое, синее, как бирюза на куполах. Над глиняными крышами курился пар. Вдалеке, на чьём-то дворе, закричал петух, как человек, проспавший самое важное. А потом стукнула одна дверь, и другая, и я увидел, как они выходят, осторожно, по одному: старуха с кувшином, на цыпочках, как будто боялась разбудить кого-то; мужчина, оглядывавший свои ладони, словно проверяя, на месте ли они; мальчишка в рваном халатике, которого мать тут же втащила обратно за шиворот и тут же выпустила снова, не в силах держать. Они щурились на солнце, озирались, переговаривались шёпотом. Потом с минарета впервые за много дней раздался голос муэдзина, и мне показалось, что я никогда не слышал ничего прекраснее.

— Выходят, — сказал я. — Неужели чума отступила?

Шерали отнял рукав от лица и посмотрел на улицу долгим, трезвым взглядом.

— Возможно, лекарь. Но чума, как должник, любит возвращаться, когда о ней забывают. Подождём ещё три дня и сожжём ещё три связки арчи. — Он помолчал и добавил, уже другим голосом: — А тени, как видишь, снова на месте.

Он был прав. Под солнцем лежали на земле длинные утренние тени людей, домов, минаретов. Но теперь я смотрел на них иначе. Я думал: каждая из них падает от чего-то, что стоит под солнцем. И это «что-то», о слушатель, я смотрел и смотрел, и не мог перестать.


Слово хранителя ключей

Абдулла замолчал. Масляный светильник у его ног догорал, и тени на каменной стене арки становились то длиннее, то короче, дрожа от каждого дыхания ветра.

— Вот и всё, о путник, слово в слово, — сказал он. — Не всё я понял, и честно скажу тебе: не понял ничего из того, что говорил про свет Афлатун. Но я часто сижу здесь по вечерам, поднимаю светильник и гляжу, как мои ключи отбрасывают на стену чёрные тени, большие, как кувшины, и думаю: если тень от ключа так велика, то каков же сам ключ? А если ключ, который я держу в руке, тоже лишь тень чего-то, что я не вижу? Что тогда я стерегу, о путник? Ворота города? Или то, что стоит за ними?

Он встряхнул связку, и старое железо тихо звякнуло, будто ответило ему.

— Лекарь Васим сказал мне однажды: «Абдулла, ты хранитель ключей. Помни, что самый важный из них никогда не лежит на твоём поясе». Я спросил: «Какой же?» Он улыбнулся, как улыбался только он, и ответил: «Тот, которым человек открывает собственные глаза».

Хранитель подхватил светильник, прикрыл ладонью дрожащий огонёк, и тени на стене метнулись и вытянулись вверх, к самому своду арки, словно хотели уйти из пещеры. Над Самаркандом зажигались настоящие звёзды.

— Иди, — сказал он. — Ворота закрываются. И да даст тебе Аллах увидеть то, что стоит за тенями, но не раньше, чем ты будешь к этому готов.


Рецензии