Когда яйца всмятку другие не виноваты

Когда яйца всмятку — другие не виноваты

Робин Дэб — пластический хирург, который специализируется исключительно на груди и подтяжке живота. Благодаря хорошей рекламе и довольно умному маркетингу в Instagram он приобрёл определённую известность в своих кругах. Пациенты приезжают к нему из разных городов, чем он, разумеется, чрезвычайно гордится. Впрочем, скромность никогда не была его отличительной чертой.
На вид Робину чуть больше шестидесяти, хотя, как говорят окружающие, он просто выглядит немного старше своих лет. Не знаю, насколько это должно его утешать, но, видимо, в его системе координат возраст, как и многое другое, тоже является предметом для самоутверждения. В нашу клинику Робин пришёл три года назад. До этого у него произошёл конфликт в предыдущем операционном центре, после которого он, судя по всему, решил, что уважение нужно не заслуживать, а выбивать. Желательно громким голосом, пренебрежительным выражением лица и обязательным унижением окружающих. Видимо, именно так он представлял себе демонстрацию собственного превосходства.
Не могу знать, с какими мыслями Робин переступил порог нашей клиники, но помню, что осматривать всё вокруг он начал с таким выражением лица, будто случайно оказался в помещении, где до него несколько десятилетий подряд разводили тараканов. Сотрудников встречал замечаниями, разговаривал грубо, а некоторые его реплики больше напоминали распоряжения хозяина, которому принесли не тот сорт шампанского. Очень хорошо помню его первый рабочий день.
— Выйдете отсюда и никогда больше не заходите! — заявил он одному из сотрудников, который заглянул в операционную. — А что, у вас так заведено без разрешения заходить в оперционную? Впервые такое вижу... Это что ещё за инструмент? Сто лет назад таких уже не существует!
И всё в таком духе. В то утро я работала со своим любимым ортопедом, доктором Пфайффером. У нас шла открытая операция по пластике крестообразной связки. Работа была обычная, рабочая атмосфера тоже. И тут появился Робин. Он довольно быстро объяснил всем, что в его операционную заглядывать нельзя. Разумеется, исключительно из соображений гигиены. Но вот самому Робину, королю яиц всмятку, почему-то совершенно не мешало заходить в предоперационную в уличной обуви. Все сотрудники прекрасно знали, что так делать нельзя. Это не было каким-то моим личным капризом или странной прихотью анестезиолога. Существовали правила, которые распространялись на всех. На всех, кроме, как выяснилось, особо ценных гостей. И никто не сказал Робину ни слова. Почему? Потому что наше начальство было готово вылизывать ему одно место до зеркального блеска, лишь бы этот денежный хирург задержался в клинике.
Кстати, о деньгах. Робин платил клинике 500 евро за час операции. Просто для понимания: эстетические операции в Германии не оплачиваются медицинскими страховками, и пациенты рассчитываются самостоятельно. То есть деньги поступают на счёт клиники практически сразу, без долгих ожиданий и согласований со страховыми компаниями. Казалось бы, прекрасная история. Но на этом преимущества заканчиваются. Те же гинекологи, которые за час могут провести как минимум три амбулаторные операции, приносят клинике около 1200 евро в час. ЛОР-врачи могут обеспечить доход и вовсе в районе 1600 евро за тот же промежуток времени. Так что не нужно обладать экономическим образованием, чтобы понять: с точки зрения финансовой выгоды пластические операции Робина были для клиники далеко не самым привлекательным направлением. Но сам Робин, судя по всему, считал иначе. Он привык, что вокруг него должны ходить на цыпочках, внимательно следить за выражением лица и угадывать желания ещё до того, как они были произнесены. И куда бы он ни приходил, первым делом требовал именно такого отношения. А окружающие с удовольствием ему это обеспечивали. Ездил доктор Дэб на довольно дорогой зелёной спортивной машине. Видимо, он искренне полагал, что хорошая машина автоматически освобождает своего владельца от необходимости иметь хорошие манеры. Я уже говорила, что в клинику он пришёл с гонором и практически с первого дня принялся нас строить. Представьте, что к вам домой приходит гость. Пусть даже состоятельный, известный и очень востребованный. Вы открываете ему дверь, предлагаете пройти, а он начинает ходить по вашим коврам в грязной обуви, разбрасывать мусор по комнате и заодно сообщать, что ваши потолки, мебель и вообще весь интерьер вышли из моды ещё лет сто назад. И вот вы стоите посреди собственной гостиной и думаете: интересно, это я пригласила человека в дом или он приобрёл вместе с визитом право собственности на мою квартиру? Примерно так Робин и вёл себя в нашей клинике.
Нетрудно догадаться по моему стилю повествования, что именно со мной у господина мягких яиц отношения не заладились с самого начала. А началось всё в тот самый первый рабочий день.
— Доктор Дэб, — обратилась я к нему, — пожалуйста, переобуйтесь в операционную обувь.
Он стоял в предбаннике операционной в уличных кроссовках. На мою просьбу отреагировал лёгкой улыбкой и какой-то шуткой в духе «да всё нормально».
— Нет, — ответила я. — Это не нормально. Нужно переобуться.
Знаете, что сделал этот плакса Робин? Правильно. Он отправился прямиком к моему начальству жаловаться на молодого анестезиолога, которая посмела сделать ему замечание по поводу обуви.
— Это было грубо и невежливо, — сообщил он моему начальнику.
А мой начальник Йордан, который, между прочим, сам устанавливал правила, сложил молитвенно руки и с самым серьёзным выражением лица произнёс:
— О, это совершенно недопустимо! Я обязательно поговорю с ней, чтобы она больше не делала тебе замечаний.
Вот так. Человек нарушает правила, а виноватым оказывается тот, кто напоминает о необходимости их соблюдать. Но, знаете, анестезиологи редко бывают особенно уступчивыми, когда речь идёт о хамстве и профессиональном невежестве. В конце концов Робину пришлось переобуваться. И вот этого он мне простить уже не мог. Вскоре началась наша следующая совместная история.
— Я сам поставлю иглу своей пациентке, — заявил Робин перед началом наркоза.
Сказал он это с таким видом, будто хотел заранее предупредить меня, что моим навыкам он не доверяет и вообще не нуждается в моих услугах. Я промолчала. Ну что ж, пусть пробует. Хотя установка периферического венозного катетера — это непосредственно моя работа, и я прекрасно знаю, где и как его лучше поставить с учётом предстоящей операции. Но мы уже находились в операционной, и устраивать очередной спектакль мне совершенно не хотелось. Так вот, Робин, этот большой специалист по всему на свете, поставил пациентке катетер на сгибе локтя. Катетер в локтевом сгибе перед пятичасовой операцией - это примерно как отправиться зимой на летней резине по обледенелой дороге. Доехать, конечно, можно. Вопрос только в том, зачем создавать себе такую проблему, если существуют более разумные решения.
Когда операция началась, Робину понадобилось согнуть руку пациентки в локте. Ему требовался доступ к груди вплоть до подмышечной области. Рука оказалась согнута, вена перегнулась, и подача внутривенного анестетика через перфузор прекратилась. Всё оказалось предельно просто и предсказуемо. Оговорюсь, что прежде Робин уже успел продемонстрировать начальству свои особые пожелания относительно анестезии. Своим пациентам он не хотел наркоз с использованием ингаляционного анестетика. Ему требовалась исключительно внутривенная анестезия. Когда хирург начинает вмешиваться в работу анестезиолога, не особо понимая, какие технические и медицинские последствия могут повлечь его пожелания, ничего хорошего из этого обычно не получается. В операционной у каждого есть своя зона ответственности. И существует она не для того, чтобы задевать чьё-то самолюбие, а прежде всего для безопасности пациента. Но, видимо, самолюбие Робина в тот момент оказалось важнее.
— Пациентка шевелится! — возмутился он, заметив движения пациентки после первого разреза.
— Конечно, она будет шевелиться. Ей ведь не поступает наркоз, — ответила я.
— И что теперь? Вы обязаны за этим следить!
— Я не могу следить за тем, что вы сами мне не позволяете организовать должным образом. Вы не дали мне поставить катетер там, где это было необходимо.
— Меня это не волнует! Сделайте всё, чтобы она не шевелилась!
— Тогда отойдите в сторону, и я поставлю катетер там, где мне удобно.
И как бы это ни било по больному эго нашего Робина, ему пришлось отойти в сторону и сложить руки на груди. Я спокойно переставила катетер, восстановила подачу препаратов и углубила наркоз. Пациентка перестала двигаться. Проблема была решена. Но Робин, разумеется, не собирался упускать возможность объяснить мне, как именно я должна выполнять собственную работу.
— Вот так и должно было быть с самого начала! Вы обязаны были за этим следить!
Меня уже начинало основательно утомлять происходящее. Но я продолжала работать, всё ещё надеясь, что на этом наше маленькое представление закончится. Ведь мы всё-таки находились в операционной, а не на базаре.
Робин подошёл к пациентке. Я поправила её руку под стерильным покрывалом, чтобы обеспечить правильное положение и не допустить повторного перегиба катетера. И тут произошло то, чего я совершенно не ожидала. Робин ударил меня по руке и буркнул:
— Уберитеcь отсюда.
К слову, меня не в первый раз бьют по рукам. И с этим у меня всё довольно сложно. Есть вещи, которые я могу пропустить мимо ушей, на которые могу не обратить внимания или просто не захотеть тратить свои нервы. Но когда кто-то позволяет себе физически одёргивать меня, это совсем другая история. И Робину не повезло попасть именно в тот период моей жизни, когда я окончательно и бесповоротно решила, что больше ничьим сраным рукам не позволю себя ударить.
— Что это было? — громко спросила я.
Именно громко. Потому что в Германии, если что-то происходит на рабочем месте, лучше сразу обозначить случившееся так, чтобы это услышали и увидели остальные. Потом гораздо сложнее делать вид, что ничего не произошло, особенно когда вокруг есть свидетели.
— Вы ударили меня по руке! Как вы смеете?
Робин не растерялся. Он прекрасно понимал, что в такой ситуации лучше не молчать, а как можно быстрее перевести разговор в плоскость собственных претензий. И его понесло.
— Вы должны были обеспечить нормальную анестезию пациентке! — кричал он, краснея от злости.
— Я могла бы это сделать, если бы вы с самого начала не мешали мне работать и позволили поставить катетер там, где это необходимо!
— Мне абсолютно наплевать! Это ваша обязанность! Что же вы за врач такой, если не можете обеспечить себе нормальное рабочее место? Вы самый худший анестезиолог, которого я когда-либо встречал!
— А вы что за врач такой, который даже несчастный венозный катетер не может нормально поставить? У нас даже медсёстры-новички делают это лучше вас! Это вы самый худший хирург, которого я знаю!
Робин задрожал от злости. Готова поклясться, что у него даже язык под маской выпал от неожиданности. Настолько он был ошеломлён моей неслыханной дерзостью.
Видимо, за все годы своей карьеры он привык к совершенно другому отношению. Его носят на руках, ему улыбаются, с ним соглашаются, а если он говорит какую-нибудь глупость, окружающие предпочитают сделать вид, что не расслышали. И тут какая-то соплячка-анестезиолог не просто возразила ему, но ещё и посмела задеть его профессиональную гордость. Робин швырнул инструменты на стол, вышел из операционной и отправился громко звать начальство.
Пришёл мой начальник. Робин тут же начал слёзно жаловаться на моё неподобающее поведение. Начальник попросил меня выйти, а сам заменил меня у пациентки.
Я вышла. Но на этом история не закончилась. Уязвлённое самолюбие Робина оказалось настолько большим, что одного скандала ему было недостаточно. После операции он демонстративно заявил, что больше не желает видеть меня рядом со своими пациентами. Я не должна была подходить к ним, прикасаться к ним и вообще каким-либо образом участвовать в их лечении.
Молодой начальник Йордан, надо отдать ему должное, попытался меня успокоить.
— Не расстраивайся. Он, к сожалению, такой. У него маленький член, поэтому и самолюбие такое больное. Я тебя понимаю. И я знаю, что ты права. Но ты должна понимать, что в этом бизнесе мне приходится быть двуличным. Мне приходится его вылизывать и пресмыкаться перед ним. Не потому, что я этого хочу, а потому, что он приносит мне прибыль. Но ты не обязана этого делать.
Рядом сидел другой начальник постарше Александр. Они с Йорданом партнеры. Он потрепал меня по плечу и добавил:
— Работай дальше, но к его пациентам даже близко не подходи. Даже если срочно понадобится помощь. Не подходи, если что-то случится. Потому что если ты вмешаешься, а потом с пациентом произойдёт что-нибудь нехорошее, он всё свалит на тебя. Даже если пациенту стало плохо совершенно не по твоей вине, он расскажет, что всё произошло именно после того, как ты подошла и прикоснулась к нему. Я знаю, что ты заботишься о больных. Но сейчас ты должна думать о себе. Даже если пациент будет умирать, не вмешивайся. Это не твоя ответственность. Помни, что здесь, в Германии, за нашими спинами стоят прокуроры. И если что-то случится, от последствий ты уже не отмажешься. Такие, как Робин, способны на любую подлость. Особенно когда задевают их больное эго.
Александр говорил всё это неспроста. Однажды, ещё в молодости, он оказал первую помощь человеку, которому стало плохо прямо на улице. До приезда скорой помощи Александр проводил сердечно-лёгочную реанимацию, пытаясь спасти ему жизнь. Но, несмотря на все усилия, уже в больнице этот человек скончался. И тогда виноватым сделали Александра. Его обвинили в неправильном проведении реанимационных мероприятий, против него завели уголовное дело, и целый год он провёл в тюрьме, пока шло следствие и разбирательство. Только он один знает, сколько горя ему пришлось хлебнуть за то, что когда-то он не прошёл мимо и решил, что прежде всего должен думать о пациенте, а уже потом о себе. Конечно, спустя год его оправдали и отпустили. Но к тому моменту он уже провёл целый год за решёткой, успев пройти через все круги отчаяния, бессилия и злости. Целый год своей жизни он провёл в тюрьме за то, что попытался спасти чужую жизнь. И никакое оправдание уже не могло вернуть ему этот год или стереть всё, через что ему пришлось пройти. Наверное, после такого опыта начинаешь совершенно иначе смотреть на вещи. Особенно когда речь идёт о медицинской ответственности и о том, насколько легко в какой-то момент из человека, который пытался спасти чужую жизнь, можно сделать виноватого. И хотя я далеко не во всём была с Александром согласна, в данном случае я понимала, почему он дал мне именно такой совет. Я понимала, почему он так настойчиво просил меня не приближаться к пациентам Робина Дэба и почему его указания были настолько категоричными. Он не просто пытался избавить себя от очередного конфликта с неудобным хирургом. Он действительно боялся за меня. И, пожалуй, зная его историю, я могла это понять лучше, чем кто-либо другой. Я знаю, что Александр, несмотря на все свои деловые компромиссы, как никто другой думает обо мне.
— Хорошо, — ответила я, сглатывая слёзы.
Признаться честно, ссоры и скандалы даются мне очень тяжело. Я не из тех людей, которые могут поругаться, сказать всё, что думают, а через пять минут спокойно пойти пить кофе. Когда кто-то говорит, что ему плевать на тех и этих, я не умею совсем верю в это, потому что сама так не умею. Даже если очень хочется. Я потом могу долго прокручивать разговор в голове, вспоминать отдельные фразы, думать, что нужно было ответить иначе, где стоило промолчать, а где, наоборот, сказать ещё что-нибудь. Начальство обошлось со мной достаточно мягко. Никто не устроил мне разнос, не стал обвинять в непрофессионализме. Но мне самой было стыдно за то, сколько гадостей я наговорила Робину.
Сейчас, когда вспоминаю, как мучила себя угрызениями совести, мне даже смешно. Представляете? Человек позволяет себе ударить меня по руке, унижает, мешает выполнять мою работу, а я потом ещё и переживаю, что недостаточно деликатно ответила ему на его хамство. Удивительная способность человеческой психики: сжирать себя с потрохами по поводу и без.
Но, пожалуй, это был полезный урок. Я не обязана быть удобной для каждого такого хирурга. И уж точно не должна испытывать чувство вины за то, что не позволила кому-то вытирать об себя ноги.
Так и потекли наши будни. Мы работали с Робином в соседних операционных, но больше никогда не здоровались. Наркоз его пациентам проводил сам начальник, который, к слову, частенько мог выйти из операционной. У Робина были коллеги, которые тоже оперировали в нашей клинике. Среди них Йохан Ко — пластический хирург южнокорейского происхождения. О нём ещё пойдёт речь в другой миниатюре. Были и две мелкие сошки, которые, на мой взгляд, не представляли особого интереса ни как люди, ни как хирурги.
Несколько раз происходило следующее: открывалась дверь операционной, и Йохан, удерживая просыпающуюся пациентку, звал анестезиолога.
— Мне нужна помощь! Пациентка проснулась! — кричал он, явно не понимая, что происходит.
Я смотрела на него и не подходила.
— У вас есть свой анестезиолог. Идите и ищите его, — совершенно спокойно отвечала я, проходя мимо.
Пока начальник успевал добежать до операционной, пациентка иногда уже успевала выдернуть из себя все трубки и катетеры, нарушить стерильность операционного поля и отправить инструменты со стола в свободное плавание. К своему стыду, должна признаться: весь этот бардак доставлял мне определённое удовольствие.
Я наблюдала за происходящим и испытывала совершенно неприличное злорадство. Откуда оно во мне бралось, не знаю. Наверное, где-то глубоко внутри мне хотелось, чтобы люди, которые привыкли унижать окружающих и считать себя неприкасаемыми, хотя бы иногда сталкивались с последствиями собственного поведения. И не сильно-то жалейте Йохана Ко. Он начал со мной отношения так же с разноса как и его шеф Робин. Так что все было заслуженно.
История на этом не закончилась. Однажды я проходила мимо операционной вместе с медсестрой Маликой. Вдруг дверь распахнулась, и оттуда буквально вылетел взмыленный Робин.
— Кислород падает! Мне нужен анестезиолог! — кричал он во весь голос.
Мы встретились глазами. Он устремил на меня взор и тут же отчётливо произнёс:
— Только не ты!
Я прошла мимо. За спиной я слышала, как на мониторе меняется звук тревоги. Эти звуки я знаю очень хорошо. Сатурация пациентки стремительно снижалась, кислород в крови падал ниже 60 процентов. Пациентка задыхалась. А Робин стоял в операционной и ждал своего анестезиолога. Того самого анестезиолога, который должен был прибежать и решить проблему, возникшую во время операции.
И вот тут я снова подумала о том, насколько странно устроено самолюбие некоторых людей. Робин мог кричать на анестезиологов, учить их работать, требовать определённый вид наркоза и публично заявлять, что они ничего не умеют. Диктовать какой наркоз лучше проводить, чтобы пациентка не рвала после пробуждения, но когда возникала ситуация, в которой действительно требовалась помощь, сам он оказался совершенно беспомощен.
Я прекрасно понимала, что происходит. И всё же продолжала идти дальше. Чуть позже Робин пожаловался моему начальству. Он рассказал, что возникла критическая ситуация, что он звал на помощь, а я, видя его беспомощность, демонстративно прошла мимо. И вот здесь мне повезло. Медсестра Малика, которая шла рядом со мной, подтвердила, что Робин сам бросил мне в лицо: «Только не ты!» Так что на этот раз история закончилась без последствий для меня.
Но, если честно, вся эта ситуация оставила у меня очень неприятное ощущение. Потому что в операционной есть вещи, которые должны быть важнее любых личных обид. И если хирург готов рисковать безопасностью пациента только потому, что не хочет принимать помощь от конкретного человека, то это уже не вопрос характера. Это вопрос профессиональной ответственности.

***

Что же я в итоге хочу сказать? Робин Дэб — его настоящее имя — держит собственный праксис во Франкфурте. Он известен своей дружелюбностью, безупречным белым воротничком, опытом и прочими атрибутами успешного пластического хирурга. По крайней мере, именно такой образ он демонстрирует окружающим. Я не стану делать выводы о его профессионализме как хирурга. Всё-таки если человек больше двадцати лет занимается практически одними и теми же операциями; увеличением груди и подтяжкой живота, - хотелось бы надеяться, что за это время он научился выполнять их хорошо. Хотя, судя по тому, что я наблюдала и слышала в клинике, не всё у него проходит гладко. В моей рабочей практике были случаи, когда его пациенткам требовались повторные вмешательства. Причины, которые обсуждались, были разными: проблемы с имплантами, инфекции, послеоперационные гематомы. Особенно часто речь шла о значительных скоплениях крови под тканями уже в первые сутки после операции, требовавших повторного хирургического вмешательства, эвакуации гематом и дренирования.
Разумеется, послеоперационные осложнения случаются даже у самых опытных хирургов. И было бы глупо утверждать обратное. Но когда одни и те же проблемы регулярно становятся предметом обсуждения, невольно начинаешь задаваться вопросами. Двадцать лет практики - срок немаленький. За это время можно было бы, наверное, довести до совершенства хотя бы те операции, которые ты выполняешь изо дня в день. В команде Робина работает хирург Йохан Ко. Он, насколько я могла судить по нашей совместной работе, относится к своим операциям с гораздо большим перфекционизмом. Его работа выглядит аккуратнее, а сам он производит впечатление человека, который действительно заинтересован в результате. Но Робин за его спиной позволяет себе нелестные высказывания о коллеге. И это при том, что Йохан тоже приносит доход его клинике. Однако чужой успех, видимо, воспринимается Робином не как дополнительное преимущество команды, а как личное оскорбление. Особенно если этот успех принадлежит человеку, которого он привык считать ниже себя. Робин радовался неудачам Йохана, обсуждал других пластиков, искал недостатки в их работе. И, кажется, ему совершенно не приходит в голову, что собственное поведение тоже многое говорит о его профессионализме.
А теперь давайте честно. Есть мнение, что бывают прекрасные хирурги с отвратительным характером. Бывает и наоборот: замечательные люди, которые, к сожалению, не слишком хорошо справляются со своей работой. И если выбирать между хорошим хирургом с тяжёлым характером и приятным человеком с сомнительными профессиональными навыками, я бы посоветовала пациенту всё-таки выбрать первого. Мы приходим в операционную не за дружбой и не за чашечкой кофе. Мы приходим за результатом. Но с Робином всё обстоит несколько иначе.
Я никому не посоветую обращаться к нему. И дело даже не в том, что он хамит сотрудникам, не умеет принимать замечания или считает себя центром медицинской вселенной. В конце концов, пациенту может быть совершенно безразлично, как хирург разговаривает с медсёстрами и анестезиологами, если тот прекрасно выполняет свою работу. Проблема в другом.
Я лично наблюдала ситуации, когда его нежелание сотрудничать с анестезиологом из-за личных счетов мешало своевременно оказать помощь пациенту. И однажды я увидела, как неприязнь к человеку, способному помочь, оказалась важнее безопасности человека на столе. Для меня это уже совершенно другая категория поведения.
Пациенты приходят в клинику за красотой. Они платят большие деньги, доверяют хирургу своё тело, здоровье и, в определённом смысле, собственную безопасность. Они не должны даже подозревать, что в операционной может разыгрываться маленькая война двух взрослых людей, или что кто-то из медицинского персонала вынужден выбирать между профессиональным долгом и личной безопасностью.
Хирург, который прежде всего думает о собственном уязвлённом самолюбии, а уже потом о безопасности пациента, представляет собой серьёзную проблему. И мне кажется, что таким людям вообще не место в операционной. За три года накопилось достаточно историй, чтобы я перестала считать происходящее случайностью или обычным конфликтом характеров.
Сегодня моя миниатюра получилась больше похожей на отзыв. Наверное, в ней действительно есть предвзятость. Мы с Робином по-прежнему не здороваемся, и вряд ли когда-нибудь начнем. Возможно, со стороны кому-то покажется, что я просто решила отомстить человеку, который когда-то меня обидел. Но описанные здесь эпизоды — это не выдумка и не литературное преувеличение. Это события, свидетелями которых были другие сотрудники клиники. Я рассказываю о том, что видела сама, и о том, что происходило непосредственно в моей рабочей практике. И всё же я не претендую на то, чтобы быть беспристрастным судьёй. Я всего лишь человек, который оказался внутри этой истории и до сих пор помнит некоторые её эпизоды слишком хорошо.
Возможно, именно поэтому я пишу с такой горечью. Но горечь не делает увиденное менее реальным. А если уж совсем коротко, то я бы хотела напомнить Робину одну простую вещь: когда яйца всмятку, другие не виноваты. Особенно анестезиологи.


Рецензии