Глава вторая

  Весна 1809 года пахла гарью, конским потом и мокрой глиной. По всем дорогам от Дуная до самой Эльбы тянулись обозы, громыхали лафеты артиллерийских батарей, шагали колонны уставших солдат в синих французских мундирах и белых австрийских шинелях. Германия напоминала огромную, расстроенную арфу, чьи струны рвались одна за другой под тяжелыми сапогами чужих армий.
Отец Маттиас и Лоренц двигались на север, избегая больших почтовых трактов. Священник сменил приметную черную сутану на скромный дорожный сюртук провинциального учителя, спрятав серебряный наперсный крест глубоко под жилет. Свою тонзуру он прикрывал широкой дорожной шляпой. Рядом с ним Лоренц, в потертом плаще и высоких сапогах, с неизменным скрипичным футляром за спиной, казался его младшим братом или учеником.
По ночам, когда они останавливались на постоялых дворах в глухих франконских или тюрингских деревушках, Лоренц закрывал глаза — и перед ним снова вставали багровые стены Регенсбурга, рушащиеся своды собора и восковое, безмолвное лицо отца. Но еще страшнее воспоминаний о пожаре была та ледяная пустота, которую он услышал в голосе дяди у смертного одра.
Они ехали в трясущихся крестьянских телегах, шли пешком по размытым лесным просекам, ночевали на сеновалах, когда на постоялых дворах стояли солдаты. И все это время между ними была невидимая стена. Отец Маттиас был заботлив, неутомим и суров: он первым проверял безопасность ночлега, торговался с возчиками, следил, чтобы племянник не простудился под холодным майским дождем. Но в этой заботе не было ни капли отеческой ласки — лишь железная, неумолимая дисциплина солдата, которому приказали доставить ценный груз к месту назначения.
Разговор, которого Лоренц одновременно боялся и ждал, случился в начале июня в лесах Гарца, недалеко от Брауншвейга.
В тот вечер зарядил долгий, нудный дождь. Они укрылись в заброшенной охотничьей сторожке на краю леса. Отец Маттиас развел в очаге огонь из сухих веток, развесил сушиться мокрые плащи и достал из дорожной сумки краюху черного хлеба и кусок сыра. Лоренц сидел в углу на деревянной скамье, бережно протирая мягкой замшей корпус своей скрипки — единственного, пусть и не живого, существа, которое связывало его с прошлой жизнью.

   — Ты почти не ешь, Лоренц, — негромко сказал дядя, глядя на пляшущие языки пламени. — Впереди еще больше ста миль до Гамбурга. Если сляжешь в дороге, я не смогу нести тебя на руках.

Лоренц не ответил. Он провел пальцем по нижней деке инструмента, где от сырости слегка потемнел лак, и вдруг глухо спросил:

   — Зачем ты это делаешь, дядя?

Отец Маттиас медленно повернул голову. Отсветы костра легли на его резкие, осунувшиеся за время пути скулы, сделав лицо похожим на средневековую гравюру.

   — Что именно?

   — Везешь меня через всю страну, рискуя жизнью. Скрываешься от патрулей, как беглый каторжник. Ведь ты не веришь ни в Провидение, ни в награду на небесах.

Тишина в сторожке стала такой плотной, что слышно было, как шипит сырое полено в очаге и стучат тяжелые капли по дранке крыши. Лицо священника не дрогнуло, но пальцы, лежавшие на коленях, медленно сжались в кулак.

   — Кто дал тебе право судить о моей вере, мальчик? — тихо произнес он.

   — Мне не нужно право, дядя. У меня есть слух, — с горькой прямотой ответил Лоренц, поднимая на него глаза. В них блеснул огонь, которого раньше в этом кротком, послушном юноше не бывало. — Когда ты читал молитву над отцом, твой голос звенел, как треснувший колокол. В нем не было Бога. Ты всю жизнь учил меня бояться греха, твердил о милости Господней и о святости Церкви, а сам давно перестал верить в то, о чем говоришь людям с амвона.

Отец Маттиас долго молчал. Его плечи вдруг опустились, словно с них сняли невидимый, непосильный груз. Он провел ладонью по лицу и горько, беззвучно усмехнулся.

   — У твоего отца всегда был острый ум, а у тебя — слишком чуткие уши, Лоренц, — глухо проговорил Маттиас, снова отворачиваясь к огню. — Да. Ты прав. Уже пять лет, как я стою перед алтарем словно перед глухой каменной стеной. Я смотрю на распятие и вижу только кусок старого дерева. Я читаю Евангелие и слышу лишь мертвые слова, которыми люди столетиями оправдывают свою жестокость, жадность и страх.

Лоренц замер, пораженный этим внезапным признанием. Одно дело — догадываться об этом в глубине души, и совсем другое — услышать это от самого дяди.

   — Тогда почему ты не снял сутану? — прошептал юноша. — Почему продолжал служить?

   — А куда идти человеку, который сорок лет строил дом на песке и вдруг увидел, что он обвалился в море? — тихо спросил Маттиас. — Людям нужен обряд, Лоренц. Им нужен кто-то, кто окрестит младенца, обвенчает влюбленных и закроет глаза умирающему, сказав ему, что там, за порогом, его ждет свет. Если я скажу им правду — что я сам иду в темноте на ощупь — я просто отниму у них последнее утешение. А я не палач.
Он повернулся к племяннику, и в темных, глубоко запавших глазах священника впервые за все время пути мелькнуло что-то живое, человеческое.
   — И не спрашивай меня больше, зачем я везу тебя в Гамбург. Я не верю в Бога на небесах, но я поклялся твоему отцу, когда он умирал. И эта клятва — единственное настоящее, что у меня осталось. Если я нарушу ее, от меня вообще ничего не останется. Даже тени.

Лоренц опустил глаза на скрипку. Слова дяди перевернули в его душе все, что строилось с раннего детства. Старый, понятный мир, где Бог жил под сводами регенсбургского собора, а священник был Его непогрешимым посланником, окончательно рухнул. Но странное дело: вместе с болью от этого крушения юноша вдруг почувствовал почти пугающее облегчение. Впервые он видел перед собой не сурового и непогрешимого судью, а живого, израненного человека, который бредет сквозь тьму, держась за единственную нить чести и любви к умершему брату.

   — Значит, мы оба идем в темноте, дядя, — тихо сказал Лоренц, укладывая скрипку обратно в футляр.

   — Да, — кивнул отец Маттиас. — Только у тебя впереди еще вся жизнь, чтобы найти свой свет. А у меня — только дорога до Гамбурга.

  Через две недели, в середине июня, они впервые увидели шпили Гамбурга, поднимающиеся над широкой серой лентой Эльбы.
Вольный ганзейский город, веками гордившийся своим богатством и независимостью, встретил их угрюмым молчанием. Над ратушей и крепостными башнями развевались французские трехцветные знамена. Континентальная блокада, объявленная Наполеоном, мертвой хваткой сжала горло великого порта: у причалов стояли сотни пустых, рассохшихся кораблей с опущенными парусами, склады на берегу пустовали, а по брусчатке, чеканя шаг, проходили патрули французских гренадеров и таможенной стражи.
Отец Маттиас уверенно вел племянника через лабиринт узких улиц старого города к каналу Николайфлит, где высились мрачные кирпичные дома старинных купеческих фамилий. Достав из внутреннего кармана плотный пакет с сургучной печатью Генриха Хартмана, священник остановился перед тяжелой дубовой дверью с медной табличкой: «Торговый дом Якоба ван дер Берга».

   — Запомни, Лоренц, — вполголоса предупредил Маттиас, прежде чем взяться за тяжелое дверное кольцо. — Здесь французские шпионы за каждым углом. Твой отец перевел сюда золото в обход императорских запретов. Если об этом узнает тайная полиция маршала Даву — мы не выйдем из этого города живыми. С этой минуты ты не наследник регенсбургского фабриканта. Ты — бедный студент-музыкант из Баварии, который ищет место в оркестре.

Дверь отворилась. На пороге стоял сухопарый клерк в очках, недоверчиво смотревший на двух запыленных путников. Но едва отец Маттиас показал ему уголок сургучной печати с фамильным гербом Хартманов, лицо клерка мгновенно изменилось, и вместе с испугом на нем отразилось искреннее почтение.

   — Прошу вас, господа. Немедленно входите, — прошептал он, тревожно оглядываясь на пустую набережную. — Господин ван дер Берг ждет вестей из Регенсбурга уже месяц. Но боюсь, у нас плохие новости… За вашими бумагами охотятся не только французские таможенники.

Тяжелая дверь за их спинами глухо захлопнулась, отрезая дневной свет. В жизни Лоренца Хартмана начиналась новая глава, в которой его ждал город туманов с контрабандистами и тайными счетами и первая встреча с той музыкой, которая не боится ни пушек, ни людских законов.


Рецензии