Берег закона. Глава 8. Экономист
Кирилл Соколов жил в съёмной однушке на Стара-Загоре — в панельной девятиэтажке, где лифт пах сыростью, а на лестнице кто-то постоянно курил, несмотря на запрет. Анна и Игорь поднялись на седьмой этаж, позвонили. Дверь открылась почти сразу — Кирилл ждал.
Он был в том же клетчатом одеянии, что и в кофейне, только теперь без очков — и без очков его лицо казалось моложе и как будто беззащитнее. В квартире было чисто, но бедно: стол, стул, диван, стеллаж с книгами, на подоконнике — кактус в горшке. На столе — ноутбук и стопка распечаток.
— Проходите, — сказал он, посторонившись. — Извините, у меня не прибрано. Я не ждал гостей.
— Мы ненадолго, — сказала Анна. — Нам нужны цифры.
— Цифры — это ко мне, — усмехнулся Кирилл. — Садитесь. Чай? Кофе?
— Давай без церемоний, — сказал Игорь. — Мы слышали, что ты знаешь не только цифры. Ты знаешь, откуда они взялись.
Кирилл помолчал. Потом сел напротив, сложил руки на столе.
— Знаю, — сказал он тихо. — Только это не просто «откуда». Это — как. И это долгая история.
— У нас есть время, — сказала Анна.
Кирилл открыл ноутбук, повернул к ним экран. На нём была таблица — та же, что и в кофейне, но больше, подробнее. Столбцы цифр, графики, диаграммы.
— Смотрите, — сказал он. — Вот данные по России. Один процент населения контролирует сорок девять процентов всего богатства. Это не просто «неравенство». Это — колониальная модель. Как в Индии, как в Ираке. Только у нас она возникла не за счёт колоний, а за счёт собственного народа.
— Как? — спросил Игорь.
— Приватизация, — ответил Кирилл. — Но не та, о которой говорят в учебниках. Не «ваучеры», не «рынок». А конкретная схема. — Он открыл другой файл. — Вот смотрите. Девяносто второй год. Залоговые аукционы. Государство отдаёт лучшие предприятия в залог банкам, которые принадлежат своим же людям. Потом эти люди не выкупают залог — и предприятия переходят к ним. По цене в десятки раз ниже реальной. — Он ткнул пальцем в экран. — Вот завод. Оценён в двести миллионов долларов. Продан за три. Вот ещё один. Оценён в миллиард. Продан за десять миллионов. И так — по всей стране.
— И кто это делал? — спросила Анна.
— Конкретные люди, — сказал Кирилл. — Фамилии вы знаете. Но дело не в них. Дело в схеме. Она была создана не для того, чтобы «построить рынок». Она была создана для того, чтобы перераспределить собственность. В пользу узкой группы лиц. И эта группа — она не просто «разбогатела». Она встроилась во власть. Стала частью системы. И теперь эта система защищает их. — Он помолчал. — Потому что если она перестанет их защищать — она перестанет существовать. Они и есть система.
Анна смотрела на экран. Цифры были сухими, безжизненными. Но за ними стояло что-то огромное и страшное.
— А что с остальными? — спросила она. — С теми, кто не вошёл в этот процент?
Кирилл открыл ещё один файл.
— Вот. Пятьдесят процентов наименее обеспеченных. Их доля в общем богатстве — два и семь десятых процента. В девяностом году было почти девять. То есть — в три раза меньше. — Он посмотрел на неё. — А разрыв в доходах? В девяностом году один процент богатых получал в двенадцать раз больше, чем пятьдесят процентов бедных. Сейчас — в семьдесят раз. По накопленному богатству — в девятьсот четырнадцать раз. Вы понимаете, что это значит?
— Что мы живём в другой стране, — тихо сказала Анна.
— Мы живём в стране, которая была ограблена, — сказал Кирилл. — И которая до сих пор не оправилась. И не оправится, пока не начнёт говорить об этом. Не шёпотом на кухне. А вслух. Официально. С цифрами. С фактами. С именами.
Игорь слушал молча. Потом сказал:
— Хорошо. Допустим, мы начнём говорить. Что дальше? Что мы можем сделать? Конкретно?
Кирилл откинулся на спинку стула.
— Многое, — сказал он. — Во-первых, мы можем показать связь между приватизацией девяностых и сегодняшним днём. Не просто «тогда было плохо». А «тогда были созданы условия, которые работают до сих пор». Во-вторых, мы можем показать, кто именно стоит за этими схемами. Не «олигархи» в общем. А конкретные люди. С фамилиями. С должностями. С капиталами. В-третьих, мы можем предложить альтернативу. Не «вернуть всё назад», а — «изменить правила». Налоги. Антимонопольное регулирование. Социальные программы. Но главное — не это.
— А что главное? — спросила Анна.
— Главное — это то, что люди должны увидеть, что их обманули, — сказал Кирилл. — Не «богатые плохие». А «вас обманули». Вас обманули в девяносто втором, когда сказали, что ваучеры — это доля в общенародной собственности. Вас обманули в девяносто восьмом, когда обвалили рубль и обесценили ваши сбережения. Вас обманывают сейчас, когда говорят, что «так и должно быть». — Он посмотрел на Анну. — Вот что нужно донести. И тогда, возможно, что-то изменится. Не сразу. Но начнётся.
Анна молчала. Она думала о своём дяде. О Рашиде Бадалове, который двадцать лет пытался доказать, что закон — это не пустое слово. И о том, что он умер, так и не увидев, что его правота — не просто «правота», а система, которую нужно менять целиком.
— Хорошо, — сказала она. — Мы найдём способ донести это. Но нам нужна ваша помощь. Ваши данные. Ваши графики. Ваши цифры. Чтобы это было не просто «мнение», а — факты.
Кирилл кивнул.
— Я готов. Только… — он замялся. — Мне нужно знать, что вы не используете это в чьих-то интересах. Политических. Или ещё каких. Я не хочу быть пешкой.
— Вы не пешка, — сказал Игорь. — Вы — эксперт. И мы будем относиться к вам как к эксперту. С уважением. И с осторожностью. Потому что, как только вы выйдете с этим на публику, вы станете мишенью.
Кирилл усмехнулся, невесело.
— Я уже мишень. Мне вчера звонили. Сказали: «Ты слишком много говоришь». — Он посмотрел на них. — Я не боюсь. Но я хочу, чтобы это было не зря.
— Будет не зря, — сказала Анна. — Обещаю.
Она встала. Игорь поднялся следом. У двери Кирилл вдруг сказал:
— Анна Игоревна.
Она обернулась.
— Ваш дядя. Рашид Бадалов. Я читал о нём. Он был… — Кирилл запнулся. — Он был настоящий. Я хочу, чтобы вы знали. Я не просто «собираю цифры». Я хочу закончить то, что он начал. Потому что я верю в то же, что и он. В закон. В справедливость. В то, что это возможно.
Анна посмотрела на него. В его глазах было что-то, что она видела у своего дяди — на старых фотографиях. Что-то, что было сильнее страха. Что-то, что было сильнее всего.
— Спасибо, — сказала она тихо. — Я это запомню.
Они вышли. На лестнице Игорь сказал:
— Он хороший парень. Наивный, но хороший.
— Мой дядя тоже был наивным, — ответила Анна. — И это его не спасло.
— Но он не сдался, — сказал Игорь. — И этот парень не сдастся. И мы не сдадимся. Иначе — зачем всё это?
Анна посмотрела на него. Долго. Потом улыбнулась — первый раз за долгое время. Просто, легко, без всякой причины.
— Поехали, — сказала она. — Нам ещё многое нужно сделать.
Они вышли на улицу. Дождь кончился, и небо было чистое, холодное, с редкими звёздами. Анна села в машину, завела двигатель. Игорь сел рядом. И когда машина тронулась, она вдруг поняла, что больше не боится. Не потому, что опасность исчезла. А потому, что теперь она была не одна. И это было сильнее страха.
---
Конец восьмой главы.
---
Далее — глава девятая: «Губернатор». Анна выходит на дело Фургала — и понимает, что «Патриарх» нового поколения уже сидит в губернаторском кресле.
Свидетельство о публикации №226111601681