Глава третья
Сам хозяин торгового дома, грузный старик с седыми бакенбардами и тяжелыми, полуприкрытыми веками, за которыми прятался цепкий, немигающий взгляд ростовщика и дипломата, долго изучал сургучную печать Генриха Хартмана. Наконец он осторожно вскрыл пакет, пробежал глазами густо исписанный лист и тяжело опустился в кожаное кресло.
— Генрих всегда умел смотреть на три хода вперед, — глухо произнес ван дер Берг по-немецки с легким голландским акцентом, откладывая письмо в сторону. — Царство ему небесное. Он был одним из немногих в Германии, кто не боялся корсиканца и умел считать золото быстрее, чем маршалы считают свои пушки.
— Господин ван дер Берг, — строго начал отец Маттиас, оставаясь стоять у дубового стола, — мой брат сообщил мне перед смертью, что перевел в ваш торговый дом значительную часть своего состояния на имя сына. Мы приехали, чтобы уладить дела и обеспечить Лоренцу спокойное будущее.
Банкир коротко, безрадостно рассмеялся, погладив седой подбородок.
— Спокойное будущее? В Гамбурге в тысяча восемьсот девятом году? Патер… простите, господин Хартман, вы, видимо, давно не читали газет в своей тихой Баварии. Этот город задушен. Император Наполеон объявил войну английским товарам, но на деле он объявил войну нашему хлебу. В порту гниют тысячи тюков шерсти и кофе, купцы разоряются каждый день, а французский комендант обложил нас такой контрибуцией, что скоро мы будем платить налог за воздух, которым дышим.
Лоренц, молча стоявший у окна с футляром в руках, внимательно слушал старика. Впервые за всю жизнь он слышал, как о деньгах говорят не как о скучных цифрах в конторских книгах отца, а как о вопросе жизни и смерти.
— Но золото моего брата… — нахмурился отец Маттиас. — Оно в безопасности?
Ван дер Берг подался вперед, опираясь пухлыми руками о стол, и понизил голос до шепота:
— Оно в безопасности до тех пор, пока о нем не знает шевалье де Курсель.
— Кто это?
— Особый уполномоченный министерства полиции из Парижа. Человек с лицом ангела и хваткой ищейки. Он прибыл в Гамбург три недели назад специально для того, чтобы выследить тайные капиталы немецких промышленников, которые финансировали австрийскую армию. — Банкир бросил быстрый взгляд на Лоренца. — Ваш покойный батюшка, молодой человек, был не просто фабрикантом. Он поставлял сукно и порох эрцгерцогу Карлу. И перед самой войной успел переправить сюда, в Гамбург, слитки и векселя на сто тысяч талеров, а еще столько же — через моих партнеров в Париж, чтобы запутать следы. Де Курсель уже напал на след регенсбургских счетов. Если он узнает, что наследник Генриха Хартмана здесь — вас арестуют по обвинению в государственной измене против Империи, а деньги уйдут в казну Бонапарта.
В кабинете повисла тяжелая тишина. Слышно было только, как за окном плещется вода о деревянные сваи причала да где-то вдалеке, на соседней улице, мерно стучат сапоги французского патруля.
— Значит, мы должны немедленно забрать средства и уехать, — твердо сказал отец Маттиас.
— Уехать? — усмехнулся ван дер Берг. — Все заставы на Эльбе перекрыты. Вывезти сто тысяч талеров сейчас невозможно — вас обыщут на первом же посту. Единственный выход для вас обоих — раствориться в этом городе, стать невидимками. Золото останется в моих тайниках под надежной охраной. Каждую неделю мой клерк будет передавать вам сумму, достаточную для скромной жизни, пока буря не утихнет или пока мы не найдем способ переправить вас во Францию или Англию.
Лоренц вдруг шагнул к столу. Его бледное лицо порозовело, в глазах появился твердый, непривычный блеск.
— Мне не нужны подачки из тайников, господин ван дер Берг, — тихо, но отчетливо сказал юноша. — Я не стану прятаться по чуланам, как вор. Я музыкант и могу сам зарабатывать себе на хлеб.
Банкир с удивлением и неожиданной симпатией оглядел стройного юношу с длинными, нервными пальцами скрипача.
— О, гордость Хартманов! — одобрительно кивнул старик. — Это хорошо. Чем меньше вы будете тратить моих векселей, тем меньше подозрений вызовете у полиции. В двух кварталах отсюда, на Гроссе-Бляйхен, есть старый театр и трактир «Золотой якорь», где по вечерам собираются офицеры гарнизона и разорившиеся купцы. Там всегда нужен хороший скрипач. Правда, публика там… не для нежных ушей.
Так началась их жизнь в Гамбурге. Отец Маттиас снял две маленькие, сырые комнаты на мансарде старого дома в переулке за церковью Святого Николая. Днем священник, все так же носивший скромный серый сюртук, пропадал в библиотеках или часами бродил по набережным, высматривая, не следят ли за ними люди де Курселя. Ночами он подолгу сидел у узкого окна, глядя на темную воду канала, и Лоренц знал: дядя не молится, он просто несет свой караул, как часовой на стене осажденной крепости.
А Лоренц каждый вечер брал скрипку и уходил в «Золотой якорь».
После величественной тишины регенсбургского собора этот мир оглушил его. В низком, прокуренном зале трактира, освещенном чадящими сальными свечами, пахло дешевым ромом, мокрой шерстью, жареной рыбой и отчаянием. За грубыми дубовыми столами сидели разорившиеся капитаны торговых шхун, контрабандисты, нищие актеры и французские офицеры, скучающие в чужом, враждебном городе.
В первый же вечер, когда Лоренц поднялся на невысокие деревянные подмостки и прижал скрипку к плечу, в зале стоял такой гул, что казалось, никакая музыка не способна его пробить. Юноша закрыл глаза, стараясь не видеть пьяных лиц, и заиграл.
Он не стал играть модных в ту пору легких французских контрдансов. Из-под его смычка полилась старая, строгая, но полная щемящей тоски чакона — та самая, которую он когда-то разбирал в Регенсбурге, вплетая в нее свои собственные интонации.
Постепенно шум за столами стал стихать. Какой-то седой моряк с обветренным, изрезанным морщинами лицом перестал стучать кружкой о стол и замер, уставившись в свою тарелку. Французский капитан в расстегнутом мундире у окна медленно опустил бокал и прикрыл глаза, вспоминая, быть может, далекие виноградники Прованса.
Лоренц играл, и вдруг с поразительной ясностью почувствовал то, чего никогда не испытывал под высокими сводами регенсбургского собора. Там, в храме, музыка была жертвой, приносимой далекому, грозному и недосягаемому Богу. Здесь, в грязном, пропахшем табаком трактире, его скрипка стала живым мостом между измученными, одинокими человеческими душами. Он смотрел на этих грубых, отчаявшихся людей и впервые видел в них не «грешников», о которых твердили строгие проповеди, а уставших, замерзших путников, жаждущих капли тепла.
«Неужели Ты здесь, Господи? — пронеслось в его мыслях. — Не в золотых дарохранительницах и не в холодной латыни, а среди этих брошенных, несчастных людей?»
Когда последняя нота замерла под закопченными балками потолка, в зале несколько секунд стояла полная тишина. Потом седой моряк молча встал, подошел к подмосткам и положил на край деревянного помоста тяжелую серебряную монету. За ним потянулись другие.
Лоренц возвращался домой за полночь по пустым, туманным улицам Гамбурга. В кармане приятно тяжелели честно заработанные монеты, но куда важнее было другое: впервые за долгие месяцы в его душе затеплился тихий, ровный свет.
Он еще не знал, что за дальним столиком у входа в трактир весь вечер сидел молодой человек в безупречно сшитом фраке с тростью в руках и не сводил с него внимательных, холодных глаз.
Свидетельство о публикации №226111601782