Страдания молодого Вертера
И. В. Гёте («Die Leiden des jungen Werther»)
I
Девятого сентября случилась не очень хорошая вещь. Случилась вещь очень нехорошая, вещь жуткая - Вертер не уберёг свой хой…
Об этом он узнал в своей комнате, после того, как вернулся и открыл портфель.
Первые минуты после того, как схлынула волна холодного ужаса, это казалось сном – быть не может! Сейчас протру глаза, ущипну себя, и галлюцинация исчезнет.
Нет, не исчезла – в портфеле хоя не было. Ни в особом отделении, куда Вертер, отпраляясь в университет, клал футляр с хоем, ни в отделениях с книгой и тетрадями. Прекрасно понимая нелепость действий (не чувствовать тяжёлый, массивный футляр невозможно), Вертер проверил карманы пиджака, брюк – а вдруг футляр там? В левом кармане брюк был носовой платок.
Вернувшись в прихожую, Вертер ощупал плащ. Потом замер, вспоминая далёкий день…
Стол с яствами, ваза с цветами, графин. Отражая электрический свет, блестят вилки и ножи. Перед Вертером торт с шестнадцатью, погашенными одним долгим выдыхом свечками. Сизые, ещё не дающие запаха струйки дыма над ними. На Вертера смотрит готовая заплакать бабушка, на себя сегодня непохожая – на голове её парикмахерская «укладка». Смотрит мать в синем «праздничном» платье, на груди её брошка-снежинка. Чуть щурится Ленский («Женечка»), облачённый в военную форму курсанта. И отец. От волнения медлительный в движениях.
Он разворачивает хрустящую обёрточную бумагу, освобождая свой подарок, – футляр для хоя. Из настоящей, покрытой бесцветным лаком крокодиловой кожи, с золотой скрепкой-защёлкой в виде изящного бантика:
- Пользуйся, мой друг. Живи и радуйся. Продолжай расти, умнеть, набираться опыта, впечатлений. И (губы отца задрожали, бабушка не выдержала и всхлипнула)… и береги свой хой, сынок. Как говорит наш народ, как писал Пушкин – «Береги хой смолоду! А всё остальное приложится…»
И вот не уберёг. И не приложить ума, не представить, как и где таргедия могла случиться. Ни одного мало-мальски логичного объяснения.
Где он сегодня был?
Сегодня с девяти до трёх Вертер был на занятиях, затем два часа провёл в Салтычихе. В университет ездил на метро, в библиотеку на троллейбусе. На Дворцовом мосту они ещё долго стояли из-за мелкой аварии – в автобус не очень сильно врезался легковой автомобиль. Из библиотеки Вертер отправился в Михайловский сад. Пешком, по Фонтанке. Там сидел на скамейке.
Сидел, радовался солнышку, вдыхал чудесный запах опавших листьев и думал о Лотте. Невольно представляя картину Семирадского «Фрина на празднике Посейдона в Элевзине». Представлял неспроста – возле этого полотна произошла их встреча. Уже вторая – первый раз Вертер увидел Лотту на концертет в Капелле, а потом «случай» свёл их в Русском музее.
- Как вы похожи! – воскликнул тогда Вертер.
После Михайловского сада была пирожковая на Литейном. Затем Вертер перешёл на другю сторону проспекта к лекторию и стоял, неспешно изучая его расписание. Далее встреча с Лоттой. Как было заранее условлено: у проходной больницы ровно в половину восьмого – Лотта сегодня дежурит. Свидание было недолгим. Лишь для того, чтобы условиться о новой встрече. Потом на метро домой. И всё это время, за исключением пирожковой и библиотеки, портфель находился в руке. В университете же (это вошло в привычку) не смущаясь тем, что грудь его принимает забавно-уродливую форму, Вертер перекладывал футляр с хоем во внутренний карман пиджака.
Читальный зал Салтычихи. В читальном зале портфель оставался без присмотра два раза. Каждый - не долее пяти минут. Первый раз Вертер подходил к библиотекарше получить Ключевского и Тарле. Второй раз – книги вернуть. В принципе, чтобы вытащить хой из портфеля пяти минут хватило бы. Но кража категорически исключалась.
Во-первых, публика, её интеллигентность и благородство – недалеко от Вертера занятые выписками сидели два чрезвычайно благообразных старичка. У окна углубилась в чтение пожилая дама с лорнетом.
Во-вторых, чтобы красть, нужно знать. А кто знает, что Вертер носит хой в портфеле? Кроме матери никто. Знал отец, но отца забрал к себе Господь.
А в пирожковой? Народу - раз-два и обчёлся. Портфель он поставил у столика в двух шагах от раздачи. Взял кофе, пирожок с мясом и пирожок с капустой. Получается, что портфеля Вертер не видел максиум четыре минуты. Нужно быть Гуддини, чтобы за это ничтожное время войти в пирожковую, прошмыгнуть к столику, открыть портфель, вытащить из него футляр, закрыть, и никем незамеченным исчезнуть. При том, что буфетчица не может не смотреть на приходящих в пирожковую людей.
Каким же образом исчез хой?
Хой мог исчезнуть в метро. Доставшись опытному воришке, бритвой разрезающему сумочки? Но, портфель цел. И зачем портфель, если кругом полно сумочек?
А если Вертер выронил хой, когда вынимал из почтового ящика газеты? Если? Чисто теоретически подобное произойти могло. При допущении, что возня с почтой сделала Вертера фантастически рассеяным и глухим, и он не услышал падения футляря. А вдруг? Многое нами делается автоматически, руки заняты, а сами мы далеки. Вдруг?
Вертер, всё ещё оцепенело стоявший в прихожей, бросилися вниз. Не переобуваясь, в тапках…
Нет, под почтовыми ящиками ничего не валялось: ни футляр с хоем, ни футляр бех хоя, ни он сам.
Допустим, кто-то поднял. Что тогда? Тогда завтра следует повесить в подъезде объявление: «Нашедшему футляр с хоем просьба отнести его в сорок вторую квартиру. Вознаграждение гарантируется!». Нет, «Щедрое вознаграждение гарантируется!!!»
Щедро вознаградить и переехать, поменяться жильём, спрятавшись от позора подальше. А пока не переехал, слышать за спиной шёпот сидящих на лавке старух-сплетниц:
-А вот и он. Вертер, из сорок второй, который потерял свой хой. Не уберёг.
-Врёшь, Маврикиевна!
-Вот те крест!
Придя в квартиру, Вертер занялся поисками хоя в ней. Выдвигая ящики и открывая дверцы там, где они выдвигались и открывались. Безрезультатно – чуда не произошло…
Заканчивая главу, нельзя не сказать два слова об отношениях (именно, «отношениях») Вертера и его хоя.
Дома хой всегда лежал на верхней полке этажерки. Этажерка стоит возле кровати Вертера. Перед сном и сразу после пробуждения Вертер протягивает руку, берёт футляр и любуется хоем. После чего протирает его замшей, как иной протирает свои очки. Затем бережно возвращает в футляр, который будет остваться на этажерке до тех пор, пока Вертер не отправится в университет.
Надо признаться, что хой протирался замшей не зря - выглядит, как новый! Без единой царапинки и бугорка, сохраняя первозданный младенчески-розовый цвет.
II
Начиная главу, нельзя не сказать о том, что осенью Вертер жил в квартире один. До Покрова мать оставалась на даче в поселке Громово, куда он приезжал по воскресеньям.
О Вертере мать не беспокоилась – тихий, спокойный девятнадцатилетний юноша. Как и должно студенту, целиком отдающий себя учёбе. Или чтению книг, мировой «классики». Или походам в музеи и на музыкальные вечера. Не приобретший дурных привычек, не имеющий подозрительных приятелей и приятельниц. Шарлотта – девушка серьёзная, без ветра в голове. Поженятся – хорошо, не поженятся – тоже хорошо. Если надумают, то она позволит сочетаться браком лишь после того, как сын защитит диплом, став «историком». Мать любила соединять натуру человека с его профессией: историк, электрик, геолог, балерина…
Ночью подавленный, но возбуждённый хоевой пропажей Вертер не спал, и ночь казалась ему бесконечной. Пустой, мёртвой и в то же время наполненной неприятными жизненными звуками. «Вкрадчиво» капает на кухне кран, словно задавшись целью, продолбить в раковине дыру. Неожиданно и как-то «торжественно», бурно шумит вода в канализационных трубах. Где-то наверху ритмично, «бесстыдно» и мерзко скрипит кровать. За окном, за пологом плотных занавесей, с рычанием проносится машина. Может быть, она везёт хлеб, но почему столько злобы в работе двигателя? И где же теперь хой?
Под утро Вертер всё же задремал, стал засасываться в сон, но недосоздавшийся мир сновидения был разрушен звоном. Тем не менее, короткого забвения хватило на то, чтобы сработал рефлекс – нажав кнопку будильника, Вертер потянулся за хоем… И вспомнил! Мгновенно ощутив, что ему холодно и всё внутри дрожит от того, что не выспался.
Ещё в метро, на эскалаторе поднимающем Вертера наверх, вспомнился Гоголь, его «Нос».
«Вот точно так же, как с коллежским асессором Ковалёвым - ни с того, ни с сего! – думал Вертер, идя к университету. - Пропал, а потом появился! Только у Ковалёва нос, а у меня хой. Может, жизнь - не что иное, как рассказ? И тогда всё возможно…»
В университете во время лекций и перемен Вертер периодически трогал правую сторону груди или заглядывал в портфель. Надеясь, что Автор рассказа за верную догадку над Вертером сжалится, и хой вновь окажется в портфеле или в нагрудном кармане пиджака.
«А вот фига! – морщился Вертер, - Чушь всё это!»
Печальный и вялый телом Вертер еле дождался конца занятий. Выйдя из университета, он имел только одно желание – дотащившись до дома, завалиться, укрыться с головой пледом и забыться!
Увы, забыться, дав отдых душе, Вертеру не удалось. Едва он вытянулся на спине, закрыл глаза, как был охвачен длящимся до следующего утра липким, вязким, зацикленным кошмаром. Он сидит или стоит в каком-то помещении, где мигают красно-синие огни, накурено, и громко звучит музыка. Мужской, издевающийся над слухом голос, повторяющий «хой… хой… хой…». Потом электрогитары, и опять: «хой, хой, хой!».
С «Po-Jama People» Фрэнка Заппы Вертер знаком не был, но это неважно. Важно, что таким образом начали сказываться последствия исчезновения хоя.
Утром в ванной Вертер заметил, что кожа на лице стала, как принято говорить, «бескровной». Не кожа, а бумага.
Признак второй – отсутствие аппетита. За день у Вертера не возникло потребности что-нибудь съесть. Хотя накануне он ничего не вкушал. Не хотелось и пить. Ни воды, ни чая, ни кофе, ни любимых соков - томатного и персикового с мякотью.
Отстуствие хоя вызвало отстуствие аппетита. Оба отстуствия запустили процесс стремительного, необратимого похудания. Через неделю костюм на Вертере висел, а ботинки словно увеличились на два размера.
-Что с тобой, Вертер? – спросил его университетский товарищ Генрих, заметивший происходящие с Вертером изменения. – Бледный, как из подземелья, тощий, как Кощей? Влюбился, что ли? Признавайся, в кого!
-Нет, друг Генрих. Что-то мне не спится. И, прости за признание, мучает понос.
-Понятно. То-то я смотрю… Ты вот, что, Вертер. Ты желудок промой марганцовкой. Разведи в стакане кипячёной, не очень горячей воды и залпом выпей. Цвет раствора должен быть почти свекольным. А от бессоницы лучшего средства, чем галоперидол люди ещё не придумали. Любого буйного психа свалит. Но надо дозировать – не больше таблетки в сутки. И рецепт нужен.
Отец Генриха был невропатологом, поэтому отзывчивый Генрих прекрасно знал, что советовал.
-Рецепт?
- Так и быть! Принесу тебе пачку. Но не больше таблетки в сутки.
Чтобы не обидеть товарища, Вертер не отказался. Но принимать галоперидол не собирался, будучи по горло сытым кошмарами с Френком Заппой.
III
Вдобавок у Вертера начали выпадать волосы. Они пока не «лезли», пока что «выпадали», оставаляя свою стотысячную часть на подушке, расчёске, подкладке берета и воротнике пиджака.
Ещё через неделю на ногах у Вертера появился грибок: между пальцами всё время было сыро, плохо пахло, и сильно чесалось.
Потом Вертеру показалось, что он стал ниже ростом. Нет, увы. Не показалось, на самом деле. Приставив к голове линейку-треугольник, Вертер сделал на дверной коробке отметку. Добавив её чёрточку к десятку других, нанесённых мамой (начиная с детского сада, кончая школьными выпускными экзаменами). Новая чёрточка показала, что Вертер укоротился на полтора сантиметра. А это значит, что через год Вертер превратится в карлика. В мумию карлика…
Отец ему говорил, что люди, не сберёгшие хой, меняются физически до неузнаваемости. К тому же рано или поздно они становятся идиотами. Стало быть, Вертера ждёт ещё и сумасшедший дом. А пока – похудание, полысение, неполадки с кожей, нежелание себя кормить и нарастающая тоска. Подавленность, грозящая внезапными слезами угнетённость.
Внутренний мир человека (переживания, состояния, настроения и прочее, невидимое и неосязаемое) описывать «рациональным» языком невозможно. Лучше прибегнуть к метафоре, сравнив изменения в душевной жизни Вертера с изменением освещения. До потери хоя Вертер жил при люстре в пять рожков - всё ясно, отчётливо, не имеет тёмных углов.
Но вот хой пропал, хоя Вертер не уберёг. И люстра перестала быть люстрой. Превратившись в висящую под потолком лампочку мощностью в сорок свечей. Затем лампочка погасла, и загорелась не способная рассеивать мрак керосинка – только то, что перед тобой, и не далее метра. После это уже не закопчённая керосиновая лампа, а тусклая свеча - предметы потеряли очертания и объёмы, оставив глазам свои окутанные сумраком фрагменты.
Также не исключено и такое сравнение. До девятого сентября жизнь Вертера была подобна яркому живописному полотну – всё вокруг красиво, правильно и замечательно. Люди, город, музеи и парки, университет. Вместе с хоем с холста исчезли краски. Теперь картина – грубая, плохой печати чёрно-белая репродукция. Затем уже не репродукция, а глумливая карикатура, искажающая размеры и перспективы, изображающая уродов и дураков. Ещё немного, и карикатура станет циничным гротеском на самоё себя. И тогда, чтобы не вытошнило, лучше не выглядывать из окна, не смотреться в зеркало, не выходить на улицу. Лучше не видеть, ослепнуть!
О встречах с Лоттой не могло быть и речи. Лотта теперь казалась ограниченной, «примитивной» и некрасивой. Теперь она - не склонная к поэзии целомудренная девушка, а жаждущая выскочить замуж девка, все достоинства которой в крепких ногах и выпирающей груди. Нет!
О воскресных поездках к маме на дачу речи не могло быть тоже. Вертера душила обида за отца. Там, в посёлке Громово у матери «дружок». Крепкий ещё сосед, к ней в гости частенько захаживающий. Якобы, помочь. Под предлогом что-то починить. Знаем мы это «починить». Нет!
Закончились пахнущие опавшими листьями парки. Мысли о филармонии, Эрмитаже, Русском музее вызывали у Вертера гримасы отвращения. И в университет Вертер ходить перестал. Проснётся, вспомнит о хое, и пожалеет, что проснулся. И лежит, прикрыв воспалённые бессонницей глаза (бессонница искусственная, вызванная крепчайшим вечерним кофе), не имея ни сил, ни желания двигаться.
Звонила староста их группы, он ответил, что болеет.
-Ну да, было заметно. И голос у тебя какой-то. Больной. Поправляйся. А конспекты я дам тебе переписать, почерк у меня понятный.
-Спасибо.
- А хочешь, я к тебе приеду, навещу?
-Спасибо. Не хочу. После, когда поправлюсь.
«В том-то и беда, что не поправлюсь я никогда…» - грустно подумал Вертер, повесив трубку.
В тот же вечер, дабы прекратить погружение в пучину отчаяния, он принял страшное решение.
В ту же ночь у Вертера созрел план, как этот страшный поступок совершить…
IV
Двадцать седьмого октября у Ленского был день рожденья.
Евгений Ленский – сын ныне покойного генерала Ильи Константиновича. Младший лейтенант, служащий в воинской части, расквартированной в посёлке Сертолово. Принципиальный холостяк, относящийся к женщинам с несправедливой высокомерностью. Любитель спорта и дружеских застолий. И сousin (двоюродный брат) Вертера.
К нему-то двадцать седьмого числа и поехал Вертер. После того, как Ленскому позвонил и узнал, что «семейных отмечаний» не будет, поскольку дата не настолько кругла. Ленскому исполнялось двадцать семь лет – в училище он поступил после срочной службы, так приказал Илья Константинович.
-Но ты, братишка, приезжай. Посидим, водочкой угостимся, тебе я рад всегда. К семи. Я как раз с дежурства вернусь.
-Я… Я, может быть, задержусь, так что ты, Женя, начинай без меня. В смысле, «водочкой».
-Понял!
В качестве подарка Вертер привёз Ленскому бутылку шампанского и «Воспоминания и размышления» маршала Жукова, купленные в «Военной книге». В книжку Вертер вложил письмо, в котором просил прощения «за подлость», объясняя её тем, что «иного выхода не видит».
Вертером было написано ещё два письма. С пожеланием «скорее меня забыть» - Лотте. С рассуждениями о том, что лучше «перестрадать один раз, чем много мучиться, живя с инвалидом» - матери. Их Вертер оставил на своём письменном столе.
У Ленского он появился около восьми. И, как рассчитывал, застал именинника в состоянии лёгкого опьянения:
-Что-то ты, братец, сдал. Учёба заела? Так ты не налегай, не налегай. Успеешь. Гуляй почаще, зимой на лыжах ходи. В бассейн запишись. За книгу и шампанское – спасибо, гусарский напиток! Сейчас мы его…
Разливая шампанское, Ленский перестарался, часть его убежала на стол. Пришлось идти за тряпкой. И пока Ленский был на кухне, Вертер всыпал («Сейчас или никогда! Удобнее момента не будет!) в его бокал толчёного галоперидола.
Через полчаса Ленский беспробудно спал.
Через час Вертер был на улице. Унося с собой оружие – трофейный парабеллум Ильи Константиновича, хранящийся в сундучке с боевыми наградами генерала. Ни для кого из родных тайной это не являлось.
Без пяти десять Вернер стоял у касс на Финляндском вокзале, покупая билет на предпоследнюю электричку до Приозерска. Расписание электричек он знал назубок. Равно, как остановки и ландшафт местности.
Вертер ехал в Лосево, к шумящей и ворочающей камни под тамошним мостом реке Вуоксе. Ещё у Ленского, сразу после глотка шампанского Вертер переживал нечто вроде душевного подъёма. Пока действовал хмель, постылая, бессмысленная жизнь вдруг замерцала и обрела цель – бороться, пока болезнь полностью не овладела сознанием и телом. Ради Лотты, мамы, отца, Генриха. Ради науки, в которой Вертер может быть успеет оставить след. Да! Бороться!
Потом прошло. Потом ничегошеньки не надо, кроме покоя небытия.
Ближе к Лосеву вагон опустел, и Вертер смог разобраться, что нужно сделать, чтобы пистолет выстрелил.
На платформе и немного дальше горели фонари. Путь к мосту через Вуоксу Вертер проделал в темноте. Но ни разу не споткнулся – глаза его светлую линию дорожки и затем тропинки различать могли.
Мост тоже был освещён. И от этого Вертеру показалось, что бешеная вода бурлит не так громко, как бурлила бы во мраке. Фонарный свет помог найти нужный для «Поступка» камень слева от моста, метрах в двадцати от него.
Но на глыбу-валун Вертер не забрался – не хватило сил. Тогда он вынул из портфеля пистолет, вошел в пенистые, ледяные струи. Потом бросил портфель в поток. Миг, и портфеля не стало, его унесло.
«Также унесёт и меня,» - вздохнул Вертер, и пока ноги не свело судорогой, выстрелил себе в грудь.
До наступления небытия (зрение уже исчезло, тело перестало чувствовать, но слух остался) Вертеру казалась, что он слышит голос отца:
- Береги свой хой, сынок, береги…
-
Свидетельство о публикации №226111601806