Глава четвёртая

  Октябрь принес в Гамбург густые, молочные туманы с Северного моря. Они вползали в узкие переулки старого города, гасили тусклые масляные фонари и превращали прохожих в безмолвные тени. В такую погоду каждый шаг на булыжной мостовой отдавался глухим эхом, а за каждым углом чудился то ли грабитель, то ли агент французской тайной полиции.
В «Золотом якоре» к тому времени Лоренца уже знали все. Стоило худощавому баварцу в потертом черном сюртуке подняться на деревянный помост, как даже самые отчаянные головорезы из портовых контрабандистов притихали. Но сам Лоренц чувствовал, что вокруг него сжимается невидимое кольцо.
Уже третий вечер подряд в дальнем углу зала сидел один и тот же человек. Он не пил дешевый ром, не играл в кости и не заигрывал со служанками. На нем был безупречно сшитый темно-синий фрак парижского покроя, белоснежный шейный платок и лайковые перчатки. Рядом с его бокалом красного вина неизменно лежала трость с серебряным набалдашником.
Лоренц сразу вспомнил слова старого банкира ван дер Берга: «Человек с лицом ангела и хваткой ищейки». Это был шевалье Анри де Курсель.
В четверг вечером, когда в трактире было особенно людно, к Лоренцу на помост поднялся коренастый, вихрастый парень лет двадцати пяти в распахнутой куртке и с огромным футляром виолончели за плечами. Его круглое, веснушчатое лицо светилось такой наглой, бесшабашной веселостью, словно никакой наполеоновской блокады в мире не существовало.

   — Подвинься-ка, баварец, — прогудел он басом, усаживаясь на табурет рядом и бесцеремонно настраивая струны. — Я Фриц Штайнер. Слышал, как ты вчера пилил своего Корелли. Играешь ты так, будто собрался всех этих пьяниц прямо сейчас в рай отправить. Но без баса твоя скрипка плачет, как сирота на паперти. Давай-ка попробуем вдвоем.

Лоренц хотел было возразить, но Фриц уже ударил смычком по басовой струне — густо, сочно, с такой живой, земной силой, что у Лоренца невольно дрогнули губы в улыбке. Они заиграли без репетиции, с ходу подхватывая друг друга. Там, где скрипка Лоренца взмывала ввысь, словно чистая молитва, виолончель Фрица держала ее на земле, придавая мелодии мужество и тепло.
В полночь, когда трактир опустел, они вышли на улицу вместе. Фриц, оказавшийся сыном разорившегося любецкого корабела, болтал без умолку, ругал Бонапарта, немецких князей и гамбургских пасторов, которые с амвона призывают народ к смирению, пока сами пьют старое рейнское.

   — Знаешь, брат Лоренц, — захохотал Фриц, хлопнув нового друга по плечу так, что тот едва устоял на ногах, — в твоей игре слишком много ладана! Но душа у тебя настоящая. С завтрашнего дня играем вместе. Половина медяков — твоя, половина — моя, а если кто из французских офицеров вздумает лезть с пьяными придирками — мой футляр потяжелее твоей скрипки будет!

Лоренц впервые за долгие месяцы искренне рассмеялся. Рядом с этим грубоватым, открытым насмешником отступал тяжелый страх, давивший на него со дня смерти отца.
Но едва они свернули в темный переулок у канала, где их пути расходились, из густого тумана навстречу выступила стройная фигура. Серебряный набалдашник трости тускло блеснул в свете дальнего фонаря.

   — Доброй ночи, господа музыканты, — произнес мягкий, безупречно вежливый голос на чистом французском языке. — Прошу простить за столь позднее вторжение, но я не мог уйти, не поблагодарив вас за прекрасный дуэт.

Фриц мгновенно напрягся, перехватив свой тяжелый футляр поудобнее, и шагнул вперед, заслоняя собой товарища. А у Лоренца похолодело внутри. Перед ним стоял шевалье де Курсель. При свете фонаря его лицо действительно казалось почти ангельским — тонкие черты, высокий лоб, светлые глаза. Но в этих глазах затаилась глубокая, недетская усталость.

   — Что вам угодно, сударь? — холодно спросил Лоренц, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

   — Всего лишь пять минут вашего времени, господин… Лоренц Хартман из Регенсбурга, — тихо сказал француз.

Фриц глухо выругался сквозь зубы и сжал кулаки, но Лоренц положил руку ему на плечо:

   — Иди домой, Фриц. Я сам.

   — Еще чего! — отрезал виолончелист. — Немец немца в тумане французской ищейке не сдаст. Я постою вон у того угла. Если что — свистни, я ему быстро объясню разницу между скрипкой и контрабасом.

Когда Фриц отошел на десяток шагов, оставаясь темным силуэтом в тумане, шевалье де Курсель слегка улыбнулся — без злобы, скорее с легкой грустью.

   — Верный друг — редкость в наши времена, — заметил он, опираясь на трость. — Не смотрите на меня так, господин Хартман, словно я палач с гильотины. Если бы я хотел вас арестовать, за моей спиной сейчас стояли бы шесть жандармов, а не один сердитый виолончелист.

   — Вы служите министерству полиции Империи, — жестко ответил Лоренц. — Вы ищете золото моего отца. Я знаю, кто вы.

   — Я тоже знаю, кто вы, — спокойно парировал де Курсель. — Вы сын человека, который финансировал наших врагов. И вы прячетесь в Гамбурге со своим дядей-священником, который сменил сутану на серый сюртук. Видите, мне даже не нужно заглядывать в тайники старого ван дер Берга, чтобы подписать ордер на ваш арест.

Лоренц замер. Все было кончено. Он инстинктивно прижал к груди футляр со скрипкой, словно пытаясь защитить последнее, что у него осталось.

   — Почему же вы пришли один? — тихо спросил юноша. — Чтобы поиздеваться перед тем, как бросить нас в тюрьму?

Де Курсель долго молчал, глядя на темную, маслянистую воду канала. Когда он снова заговорил, в его голосе исчезла светская ирония — осталась только горькая, обнаженная правда человека, который слишком долго носил маску.

   — До революции, господин Хартман, я учился в парижской консерватории и мечтал писать квартеты, — негромко произнес француз. — Потом гильотина забрала моего отца, нищета заставила меня пойти на службу к Фуше, а война научила меня не верить ни в Бога, ни в людей, ни в красоту. Я три года охочусь за заговорщиками и привык видеть вокруг только страх, ложь и жадность. А три дня назад я зашел в «Золотой якорь»… и услышал вашу чакону.
Шевалье повернулся к Лоренцу. В свете фонаря в его глазах блеснула странная, почти болезненная искренность.
   — Вы играете так, словно этот проклятый мир еще можно спасти, Лоренц. Словно где-то за этим грязным туманом все еще существует свет, о котором я давно забыл. Если я отправлю вас в каземат, я убью последнее живое существо, которое встретил за эти годы.

Лоренц смотрел на него, не веря своим ушам. Человек, которого он считал своим главным врагом, бездушным орудием тирании, стоял перед ним с открытым сердцем.

   — Но ваша служба… — прошептал Лоренц. — Ваше начальство в Париже…

   — Завтра в Гамбург прибывает новый инспектор из Вены, — быстро и деловито перебил де Курсель, снова превращаясь в человека действия. — Он не станет слушать музыку, он просто перевернет город вверх дном. Я могу задержать бумаги на двое суток и выдать вам с дядей подорожные на имя моих родственников, уезжающих в Нормандию, через Париж. Мое влияние в столице еще велико — там вас никто не тронет, а у ван дер Берга есть векселя на парижский банк. Но уходить нужно завтра же ночью.

   — Почему вы рискуете головой ради незнакомца? — потрясенно спросил Лоренц.

Анри де Курсель протянул руку в тонкой лайковой перчатке и осторожно коснулся деревянного футляра скрипки.

   — Потому что кто-то должен сохранить этот голос, Лоренц. А мне… мне хотя бы раз в жизни хочется сделать что-то не по приказу министра полиции. Завтра в полночь у старого рыбного причала вас будет ждать лодка до Альтоны, а оттуда — почтовый дилижанс на запад.

Он коротко поклонился, развернулся и бесшумно растворился в молочном тумане.
Лоренц еще долго стоял неподвижно на мокрой мостовой, чувствуя, как в груди бешено колотится сердце. Враг, которого он боялся больше всего, оказался спасителем. Циничный французский шпион проявил больше милосердия и веры в человека, чем десятки благочестивых служителей храма, которых Лоренц знал с детства.

   — Эй, баварец! — раздался из тумана густой бас Фрица, подходившего обратно с виолончелью наперевес. — Ну что, жив? О чем ты с этим франтом шептался?

Лоренц посмотрел на широкоплечего Фрица, потом оглянулся в ту сторону, куда ушел шевалье де Курсель, и тихо сказал:

   — Кажется, Фриц, я только что нашел друга там, где ждал увидеть палача. Но завтра ночью нам с дядей придется покинуть Гамбург.

   — Ну уж нет! — твердо заявил Фриц, поправляя ремень футляра. — В Гамбурге мне без тебя все равно будет скучно, а в Париже, говорят, лучшее вино и лучшие оркестры в Европе. Поеду с вами! Втроем мы от любых жандармов отобьемся!

Так в туманную октябрьскую ночь на берегу Эльбы родилась дружба, которой суждено было пройти через границы, войны, десятилетия и стать одной из главных опор в жизни Лоренца Хартмана.


Рецензии