Луноцвет, или город из шкафа

Лепестки луноцвета на подоконнике были почти прозрачными, и внутри каждого плавали крошечные серебряные точки, похожие на далёкие звёзды.

Зазвонил телефон. Мира поняла, что телефон находится не в прихожей, а где;то внутри стены.

Она приложила ухо к обоям.

— Алло?

Туман поднимался с земли, как забытая мысль. Медленно заполнял двор, прятал лавочки, фонари, мусорные баки и старый тополь, который рос напротив дома с тех пор, как Мира была ребёнком.

На его ветке сидел синий человек.
А в углу на потолке летающий кот Бутерброд играл в карты с собственной тенью.
На его хвосте висела записка.

Извиняйло стоял возле стопок бумаг. Теперь все листы были пустыми.
Каждая страница шуршала целым городом

— Я нашёл все извинения, — сказал он Мире. — Но не знаю, кому их отдавать.

— А себе?

Он задумался.

— Себе нельзя. Себя я всегда нахожу слишком поздно.

Она почувствовала, как поднимаются старые мысли, забытые обиды, несказанные слова. Они выстраивались в длинную улицу и уходили вдаль.

В пятом доме не было окон и дверей, но всё равно люди входили и выходили из него.
мира вошла в автобус.

— Чем платить?

— Не воспоминанием.

— Тогда чем?

Кондуктор наклонил зеркальное лицо к ней.

— Надеждой на то, что прошлое когда;нибудь станет другим.

Когда туман рассеялся,город исчез словно города и не было.
За окнами началась равнина, покрытая маленькими дверями. Они лежали прямо на земле: красные, белые, стеклянные, чёрные, крошечные и огромные. Некоторые двери были распахнуты, и из них вылетали фантастические птицы.

Одна дверь вдруг побежала рядом с автобусом.

На ней было написано: «Мира, 2012 год».

Мира узнала её.

За этой дверью хранился день, когда она впервые поняла, что взрослые тоже могут лгать. День, когда она спряталась в шкафу и решила больше никому ничего не рассказывать.

Дверь стучала в окно.

— Не открывай, — сказал кто;то рядом.

— Почему?

— Потому что двери не любят, когда их открывают из жалости.

— А из чего любят?

— Из любопытства.

Мира повернулась.

Кот бутерброт как обычно философствовал— Все мы — кто;то, кем уже не являемся.

— А ты? — спросила она у Тик;Так Петровича.

— Я уже вышел.

— Но вы здесь.

— Это моя работа.

— А когда она закончится?

Кондуктор улыбнулся.

— Когда кто;нибудь перестанет спрашивать, когда она закончится.

— Приехали, — сказал невидимый водитель.

— Куда?

— В начало. Главная площадь.

Часы замерли на 04:44.

Только теперь на остановке не было людей.

Только одна девочка лет семи.

Она стояла в жёлтом пальто и держала в руках воздушного змея, застрявшего в проводах.

— А если воздушные змеи  помогают не нам?

— Тогда кому?

Девочка улыбнулась.

— Тем, кто однажды станет нами.

Теперь она знала: некоторые люди возвращаются не для того, чтобы занять прежнее место, а для того, чтобы показать — место больше никому не принадлежит.

Пятый дом. В него входят без окон и дверей — просто стучат в себя.
Люди снимают шляпы;воспоминания, чтобы войти, потому что это дом шкафов.
Целый миллион шкафов, в каждом — чья;то память.

Она хочет сказать всё, что наболело, но слова не хотят складываться в фразы и поэтому падают по одному.

Пустой лист Извиняйло. Извинение было таким настоящим, что чернила побледнели от чувства вины, хотя они их не писали.

Часы — 04:44. Они ждут причины: следующая минута наступит, когда станет кому;то нужной. И город перешагивает на 04:43 — назад, потому что ты сказала: «Я хочу этого», а минута умеет ждать только тогда, когда её не торопят.

А на вопрос «Откуда пришёл город?» — ответ кондуктора: «Из шкафа».

Художники разрисовывают холсты облаков в абсурдные картины, а поэты читают стихи как заговоры и заклинания.

Кот Бутерброт, как обычно, философствовал вслух: «Мир — это картина, которая становится живой, когда ты на неё смотришь».

Город был пуст и в то же время наполнен памятью голосов и лиц, живших здесь раньше. И они шли и здоровались с Мирой, как будто её прекрасно знают, и приглашали каждый в гости в свою эпоху погостить некоторое время.
Благо что временные петли закручивались и соединялись с настоящим временем, в котором жила Мира.

Мальчик сидел и резал время, как батон, и раскладывал на временные бутерброды из пустоты.

В автобусе было битком. Слову не привыкать сидеть рядом с молчанием.

Молчание — самый почётный пассажир: занимает место одного человека, а слушает, как целая толпа.

Из динамика: «Остановка — Мысль. Следующая остановка — Другая мысль которой еще нет».

Человек;развязка развязывает всё подряд: шнурки, узлы, войны, чужие обиды; один раз — очередь в автобусе (за что получил три благодарности и одно возмущение — последнее от самого себя). Он одновременно — толпа и имеет двенадцать мнений на всё.

Мира учит его главному: узлы не вяжут — узлы оставляют, как слова.
В ответ он дарит ей главный узел, которым держал сам себя, — и в кармане становится тесно.

Люди носили под мышкой шкафы и складывали туда всё нужное и ненужное, но что может им когда;нибудь пригодиться, когда снова станет нужным.
Там можно было найти всё: от дырявых носков до самолёта. Только открывай нужное отделение ящика и доставай это оттуда.

В ресторане подают чужую память и чужие желания, и люди часто их заказывают, потому что им лень о чём;нибудь думать. Им проще заказать готовое блюдо и съесть его, чем начать думать так усиленно, что из головы идёт дым от напряжения и с непривычки думать о чём;то.

Радуга растёт из земли, как трава, и её косят по утрам для салатов.

Кот Бутерброт договорил свою формулу: когда не смотришь на картину — она живая, но стыдится и притворяется стенами. Посмотри на стену достаточно долго — она устанет и откроет тебе любую эпоху.

Стена пятого дома открыла гостиную, где в шкафу сидят семилетняя Мира, синяя ложь, красная дверь и весь город. Позвать их может только одна женщина — и не знает, кого звать первым: ту, кем была, или ту, кем станет.

Кот подсказал: «Зови обеих. Они давно хотят познакомиться и всё время расходились по шкафам».

Обе вышли, поклонились друг другу и сели пить то самое бесконечное варенье.

А щель в часах расширилась ровно на минуту — и 04:44 наступило. Тихо, без объявления, как наступает всё, чего не торопят. Три Миры разными голосами сказали: «Пусть будет». И город впервые за свои несуществующие годы пошёл дальше сам.

Мира берёт бутерброд: хлеб вчерашний, начинка — завтрашняя.

— Сколько с меня?

— За пустоту не платят. За пустоту расплачиваются вниманием.

Люди со шкафами под мышкой тянут борозды по асфальту, тумбочка волочится, как хвост. Открываешь нужное отделение и достаёшь всё: один закат, две чужие надежды.

— Что из этого пригодится?

— Всё, но в разном возрасте.

Самолёт остаётся в ящике дожидаться — он знает, что его достанут, но не знает, что из этого выйдет.

Ресторан «Чужое. Готовое. Свежее» — подают чужую память и чужие желания.
Кто;то ест чужое детство и причмокивает, кто;то — чужую влюблённость и морщится: «Мне не нравится, но я возьму ещё ложку, вдруг привыкну».

Мира заказывает себе думать — ей приносят пустую тарелку и карандаш.

— Думать подают сырым. Его надо самому жевать.

Она жевала, из головы пошёл дым, дым сложился в облако, ветер вынес его — и там выросла радуга из земли, как трава, которую косят на салаты.

Инспектор погоды —  человек со старинным уличным  фонарём вместо головы, потому что обязан светить, куда идёт, и не обязан видеть, откуда.
Выписал городу штраф за то, что сам решил идти.

И город говорит голосом Миры, потому что говорить больше было некому:

— Причину найдём вместе, а вставать мы не будем, потому что нас уже один раз просили подождать, и мы ждали двенадцать лет, и этого достаточно, чтобы больше никогда не ждать никому и никого.

Его молчанье было таким громким, что его услышали  те, кто был в шкафу, а не в городе. И те вышли. Миллион людей со шкафами под мышкой высыпал смотреть, как время режут на бутерброды.

Кот Бутерброд доиграл партию с тенью и выдал новую формулу: «Если ты смотришься вместо него, картина становится стеной, которая прячет эпохи, а в эпохах сидят шкафы, а в шкафах сидишь ты. Значит, всё работает, можно спать».

— А если не хочется спать? Тогда стой на голове и так быстрей уснешь.

Мира выкладывает на стол слово, нож и узел — как кладут еду перед тем, как позвать всех.

Миллион людей со шкафами  под мышкой на площади у Мириного стола.
Инспектор со старинным фонарём вместо головы не знает, кого оштрафовать.
Самолёт в ящике зашевелился — и пора звать к столу того, кого ещё не звали.
Кого посадить на этот стул следующим?

Мира посмотрела и поняла: стол один, а их — целый город. Это не беда. Это расписание.

Она позвала первой Тётку;Пересуду — женщину, у которой вместо лица был рот, зато какой: он умел говорить одновременно: «Я ничего не имею против» и «Ничего не имею за; имею, но потом».

Тётка;Пересуда принесла с собой соль — ту самую, которую сыпят в чужие раны, только у неё она была пищевая, и от этого все ели, и никому не было обидно.====

Второй подошла Мадам Недосказанность — дама в прозрачном платье, потому что всё, что она не договорила, было видно насквозь. Она села, и сразу стало ясно, о чём молчат все предыдущие гости. Мадам села не на стул, а на паузу между словами.
Ей подавали её же собственные недоговорённости, и она макала их в варенье, которое никто не пробовал с шестьдесят второго года.

Третьим явился Господин Ничего;Не;Произошло — самый важный человек города, потому что именно после него всегда бывало легче. Он был в цилиндре из пустоты, в пальто из «Да ладно, бывает», и при нём даже Инспектор погоды со старинным  фонарём вместо головы перестал искать причину штрафовать, потому что с Ничего;Не;Произошло стыдно требовать объяснений: он уже всё сам объяснил тем, что не произошло.

— Садитесь, — сказала Мира. — Вам достанется лучшее.

— Что именно?

— То, чего вы не получили. И то, чего вы не получите. Это самое вкусное блюдо, его подают только тем, кто умеет ждать, не ожидая.

Господин Ничего;Не;Произошло прослезился и съел свою порцию так аккуратно, что даже крошки не осталось — они испарились от благодарности.

Четвёртым пришёл Господин Осторожность — маленький человек с железным зонтиком, который открывался с ржавым скрипом, потому что он его не открывал тридцать лет: он боялся и дождя, и того, что дождя не будет.
Он нёс с собой чемодан без ручки: его нельзя было ни донести, ни бросить, поэтому он таскал его всю жизнь под мышкой и гордился этим больше всех остальных.

— А мне что? — спросил он.

— Тебе — то, что ты боишься съесть, — ответила Мира и поставила перед ним пустую тарелку.

— Спасибо, — сказал он. — Я так боялся съесть то, чего здесь нет.

Господин Осторожность осмотрел её со всех сторон, понюхал, пощупал, кинул со всей силы на пол, проверяя на прочность, открыл второе дно, третье отделение, спрятался внутрь, вылез обратно, пожаловался на сквозняк и наконец понял: это та самая мысль, которую ему принесли в ресторане прошлый раз была сырой.

Он начал жевать. От напряжения у него из головы  пошёл дымок, потом трубный дым, потом целое облако, и оно поднялось к радуге, которая росла из земли, как трава, и её скосили для общего салата.

Все попробовали и сказали: «Хорошо, когда кто;то думает за нас не вслух». А про себя, потому что про себя мы думать не хотим: пусть про нас думает кто;то другой, кто умнее себя.

Потом вышла Мадам Наивность — девушка, которая верила всему, кроме очевидного, и поэтому видела больше, чем остальные. Ей не нужно было место за столом: она садилась на воздух, и воздух её терпел, потому что привык быть основой всего. Барышня принесла с собой вопросы, на которые никто не знал ответа, и это были лучшие вопросы, какие бывают: после которых хочется думать, а не спорить.

И все не думали, а спорили:

— Почему взрослые ждут, а дети режут время?

— Потому что дети ещё не знают, что такое время, и поэтому обращаются с ним как хотят.

Барышня задумалась, и от этого у неё на плече вырос синий цветок.
Цветок пах так, как пахнет то, что вот;вот случится. Все понюхали и решили: пора звать того, кого никогда никуда не зовут. Но он всё равно сам приходит, и все обнимают его, как самого дорогого гостя, и сажают на лучшее место возле открытого туалета.

К столу подошёл тот, кого ещё не звали. Это была дверь. Та самая красная, облезлая, запыхавшаяся дверь: «Мира, 2012». Двенадцать лет она бежала за автобусом, стучала в окно, орала и звала. Теперь она пришла сама — не чтобы впустить или выпустить, а чтобы сесть и поесть.

— Я не умею сидеть, — сказала дверь. — Я умею только открываться, но не впускать, и закрываться, но не выпускать.

Дверь дрогнула и медленно легла плашмя на площадь, став скамейкой.
И все сели на неё: человек;развязка всеми двенадцатью собой и даже Инспектор погоды со старинным  фонарём вместо головы, который светил ярче солнца, потому что выше него самого света всё равно не было.

И тогда Мира сделала то, что делают хозяйки, когда гостей больше, чем еды: она открыла свой шкаф — тот самый, который ходил за ней под мышкой, как приученный, — и достала оттуда самолёт. И пересадила часть гостей туда.

Самолёт оказался огромным, тёплым и мягким, как хлеб, потому что за годы ожидания в ящике он успел стать мечтой, а мечты, если их долго держать в шкафу, всегда превращаются в еду. Каждый отламывал кусочек и получал ровно то, чего хотел, но боялся хотеть вслух. Кто;то получил зелёное детство, кто;то — ненавистное прощение, кто;то — разрешение уйти, но остаться.

Мистер Осторожность получил прыжок с порванным парашютом из собственного чемодана и впервые в жизни выбросил его, и оказалось, что чемодан был нужен городу, а не ему, потому что все говорили ему: «Неси его, не бросай, и он тебя не бросит».

Когда рассвело, часы показали 04:45 — первую минуту, которая наступила без спроса, потому что её наконец;то не ждали.

На площади появилась дверь, на которой было написано: «Здесь сидели все, кого боялись позвать».

Мира провела по надписи пальцем, и буквы засияли на минуту, как пятно времени на рукаве.

— Не смывайте, — сказал кот сверху. — Это не грязь. Это метки времени.

Когда гости расселись по двери и по самолёту, а площадь стала похожа на обед, который наконец удался, Мира поднялась и сказала то, ради чего весь этот город вообще существовал:

— Спасибо, что пришли. Я долго думала, кого позвать первым — ту, кем была, или ту, кем стану. Оказывается, надо звать всех сразу. Тогда они мирятся между собой и перестают ходить по разным шкафам.

Тут заговорил Господин Ничего;Не;Произошло — тот, после которого всегда легче:

— А что теперь будет с городом? Он же из шкафа. Его туда же и убрать?

— Можно, — сказала Мира. — Только шкаф больше не закрывается.

И это был самый странный и самый правильный поступок за весь вечер: она взяла свой шкаф — верный, приученный, ходивший за ней под мышкой, — поставила его посреди площади и распахнула обе дверцы. Навсегда. Без висячего замка, без «я вернусь», без решётки.

Город посмотрел на открытый шкаф и не поверил. Он двенадцать лет жил в темноте и привык, что свет — это щёлочка, которую кто;то оставил по доброте или по рассеянности.

Из тумана вышел первым маленький гость, которого ждали больше всех: собачка Бифштекс на задних лапках, с невидимым галстуком, с монеткой «Тут» в кармане. Она подошла к столу, обнюхала временные бутерброды, взяла один, намазанный пустотой, и сказала:

— Милостивый государь, здравствуйте. А потом — оставайтесь.

— Это из другого поезда, — удивилась Мира.

— Это из того же, — поправил кот Бутерброт, впервые за вечер не с потолка, а из;за стола, потому что тень наконец проиграла и отдала ему все карты.
— Поезд, который никуда не идёт, и шкаф, из которого вышел город, — это одна и та же дверь, просто с разных сторон. С одной стороны в неё молчат. С другой — в неё едут. А когда перестают бояться — из неё выходят и здороваются со всеми, кого сами же и спрятали.

И всё встало на свои места.

Мира начала говорить:

— Я спряталась, чтобы никто не узнал, что взрослые врут. А выросло вот что: целый город из несказанного.Он кормился молчанием, одевался в туман, ездил на автобусе без колёс и платил надеждой, что прошлое станет другим.
Он был красивый. Он был настоящий. Он был тюрьмой, в которой мне было тепло.
А тепло — это не причина оставаться запертым. Это единственная уважительная причина, чтобы однажды выйти. Ложь останется. Она живёт у всех в шкафу и питается нашими несказанными словами. Но теперь ты можешь её кормить по чуть;чуть, а не всей собой. Говори по слову в день. Отучай её от себя, чтоб она тебя забыла. Маленькая девочка Мира кивнула, спрятала змея под пальто и ушла в туман, который больше не прятал двор — просто слегка припудривал, как хорошая фотография припудривает лицо.

Гостям Мира сказала напоследок то, что ей подсказал Инспектор погоды, светивший фонарём;головой на весь открытый шкаф:

— Я не буду вас отпускать и не буду вас держать. Вы живёте во мне, но не взаперти. Захочу — позову к столу. Захочу — выпущу в город, настоящий, тот, где автобусы ездят, а не стоят. Я больше не та, кто решает, что не расскажет. Я та, кто решает, когда.

Мадам Недосказанность встала со своей паузы и ушла договаривать.
Тётка;Пересуда обсуждала всех сразу. Господин Ничего;Не;Произошло впервые за жизнь ничего не сделал — и это было его лучшим поступком, потому что наконец;то это произошло.

Часы на площади показали 04:45 и не остановились. Первая минута без спроса дала ход остальным, и пошёл настоящий рассвет: не «дневная ночь» и не «ночной день», а самое редкое — то, что бывает раз в тысячу лет, — обычное утро, в котором всё может быть, и не надо прятать мир в карман, потому что мир, наконец, поместился в слова.

Мира закрыла книгу.

Каждая страница ещё немного пошуршала городом — луноцветом, с лепестками, в которых плавали серебряные точки, похожие на далёкие звёзды, — а потом затихла, как затихает поезд на перегоне, когда ты уже не едешь, а стоишь на своей станции.

Телефон зазвонил снова. Мира посмотрела на стену и улыбнулась: он больше не жил в обоях. Он был в прихожей — как и положено, когда ты ждёшь не звонка, а человека, которому позвонишь сам.

— Алло?

— Это я.

— Начинай, — сказала Мира и сняла с вешалки свою шляпу;воспоминание, чтобы надеть её наконец на свою голову, а не оставлять чужой вешалке.

— Я никуда не тороплюсь. Я как раз из тех, кто умеет ждать, не ожидая.

И где;то далеко, в поезде, который никуда не едет, но всегда прибывает вовремя, собачка по кличке Бифштекс легла, закрыв мордочку лапой, и улыбнулась во сне: её наконец услышали.

Может быть… может быть…


Рецензии