Падрайк О Конайр Изгой

Я пробыл в Лондоне, в Англии, к тому времени всего каких-нибудь два с половиной года, но, по правде говоря, и дольше бы там не задержался, если бы... да, приходится признать... если бы у меня хватило денег на возвращение домой. Но что может сделать человек, когда он живет на чужбине, а в кармане у него не больше двух пенсов, да и в животе не густо?
О, какая это была катастрофа для меня, что я не погиб в тот злополучный день, когда автомобиль наехал на меня. А я всего лишь искал работу! Если бы меня убили, я не был бы сейчас бедным калекой, которому нет и двадцати семи лет. Я не был бы этой дряхлой грудой плоти, неспособной сдвинуться с места без костылей, словно здоровое лесное дерево, срубленное топором. Я не был бы обрубком, вынужденным ждать милости от всех подряд. И не пришлось бы тем людям, чей экипаж покалечил меня, выплачивать мне двести пятьдесят фунтов после того, как я вышел из больницы…
Это был прекрасный солнечный день, и улицы кишели людьми. Некоторые из них были веселы и жизнерадостны; другие казались подавленными и глубоко опечаленными; а третьи и вовсе выглядели пугливо, тревожно и мрачно. У каждого была своя история, а у меня — моя собственная, полная скорби. Я начал соображать, как мне такому прожить. Я был зол на этих людей, которые проходили мимо меня такие живые, быстрые и полные энергии. Мне казалось, что они обязаны хотя бы взглянуть на меня. На человека, который заново учится ходить! На человека, который был на пороге смерти и выжил! На человека, ставшего обрубком, с изуродованным, изрезанным шрамами лицом!
Я злился, что никто не обращал на меня внимания — что не расспрашивали о моих делах, не интересовались случившейся со мной аварией; но когда миловидная молодая девушка, проходившая мимо, взглянула на меня с жалостью и уже открыла рот, чтобы что-то сказать, меня охватила ярость. Ведь ей нужно лишь удовлетворить свое любопытство. Легкомысленная бабочка! Какое ей дело до таких, как я? Мне захотелось как-нибудь оскорбить ее. Сделать ее такой же уродливой и нескладной, как я сам. Я же понимаю, какое отвращение испытывают люди, и особенно женщины, к таким калекам, как я, даже если может показаться, что они нас жалеют. Но мне удалось сдержать язык, и она прошла мимо.
И вот так, прислушиваясь к стуку своей деревяшки о мостовую, я заметил, как какой-то паренек катит перед собой железную тачку. Это был красивый, хорошо сложенный, приятный на вид парень с рыжими кудрявыми волосами, и когда он увидел, как с меня стекает пот и в каком я жалком состоянии, он протянул мне пенни. Я еле сдержался, чтобы не ударить его своим костылем. С чего он взял, что мне нужны его деньги? Можно было подумать, что даже слепому понятно, что я иду в банк за теми самыми двумястами пятьюдесятью фунтами, которые мне обещали. Парню было меня жаль, а меня бесило, что он меня жалеет. Я тогда еще не понимал, какая огромная перемена произошла в существе моем после той аварии. Перемена, подобная той, что случается с картофелиной, забытой лежать на грядке под осенним солнцем: она зеленеет и становится горькой. Я и сам стал таким же мрачным и очерствевшим, но сейчас решил в себе, что, если смогу, исцелю эту свою душевную рану.
Человек, ответственный за выплату в банке, уже ждал меня, как и обещал. У него всё было готово. Двести пятьдесят фунтов ждали меня. Они полагали, что я оставлю деньги на хранение в банке на свое имя, но я не стал этого делать. Какие банкноты я предпочитаю? Мне были нужны вовсе не бумажки, а золото. Они удивились, когда я это сказал, но если бы они знали, что с тех пор, как я покинул родной дом и близких, у меня в кармане не было и двух золотых соверенов, я думаю, удивления бы не возникло.
Так или иначе, я получил свое золото в небольшом мешочке. Меня усадили в кэб, и дорога домой заняла совсем немного времени.
Я вошел в свою комнату (жилье мне нашли люди из больницы), запер дверь на замок и ударил мешочек с золотом о стену, чтобы услышать звон монет. Затем небрежно швырнул его на стол, прямо как если бы у меня было такое каждый божий день. Откинулся в удобном кресле и смотрел на него какое-то мгновение. Закрыл глаза. Из груди вырвался вздох. Затем еще один. И начал плакать…
Открыл глаза. Мешочек на столе. Тот самый, что стоил мне половины ноги, половины руки и тех шрамов, что изуродовали мои щеки.
В этом маленьком желтом мешочке таилась магия. (Он был желтым; мог ли он быть иного цвета, учитывая то золото, что было внутри?) Невозможно было отвести от него взгляд. Спускалась ночь, и мебель в комнате начинала тонуть во мраке; кровать, стол, стул, даже сами стены теряли очертания. Я видел лишь этот маленький желтый мешочек, в котором была заключена вся моя доля мира… Зажег свечу. Высыпал всё золото на стол. Начал перебирать его. Пропускал монеты сквозь пальцы, как дети пропускают песок на пляже. Не чувствовал ничего, кроме золота. Не слышал ничего, кроме его звона. Не видел ничего, кроме его цвета. Не помнил ни о чем, кроме того, что золото здесь, если вообще о чем-то помнил.
И теперь мне кажется, что я и вовсе ничего не помнил, а просто испытывал огромное душевное удовлетворение от самого осознания того, что оно здесь. То самое чувство, которое испытывает мать, зная, что её ребенок рядом.
Разделил золото на пять куч, на пять башен, по полсотни соверенов в каждой. Десять монет в основании; девять поверх них; восемь сверху, и так далее, пока башни не были сложены.
И тут меня внезапно осенило: каждой такой кучки мне хватит ровно на год. Пять лет — и всё будет потрачено! Что мне тогда делать?
Меня начал охватывать упадок духа. Я пошевелился, и один соверен упал на пол.
«Тебе, видно, хочется уйти», — сказал ему. Снял пиджак и расстелил его прямо поверх золота. Позвал хозяйку. Отдал ей этот упавший соверен и велел принести мне еды и выпивки.
Она принесла, что просил. Но тоска в моем сердце была так велика при мысли об этих пяти годах и о том, что придет после них, что не смог проглотить ни кусочка.  Выпил то, что она мне дала, и уснул прямо в кресле, продолжая перебирать золото в руках, не раздеваясь.
Утром, когда  проснулся, на столе лежали не пять башен золота, а единый золотой покров, и утреннее солнце наполняло комнату своим сиянием.
Я растянулся на кровати. Напротив меня на стене висела небольшая, простенькая картинка, и солнце играло на ней. На ней были изображены трое молодых парней, сидящих за выпивкой. И от того, как солнце освещало их, казалось, что они преисполнены беззаботного веселья. Хорошо бы оказаться в их компании - подумал я. Будь я с ними, не было бы во мне ни печали, ни тоски сердечной. Я бы не думал ни о деревянной ноге, ни о потерянной руке, ни об изуродованной щеке. Нет. Но где обитают мои друзья и знакомые, к которым я мог бы пойти? Они разбрелись кто куда, и я не видел их с тех пор, как провел долгие месяцы в больнице. Ладно, к черту! Пока есть деньги, компания всегда найдется. Я поднялся, оделся и вышел, прихватив с собой свой маленький желтый мешочек. Сначала я отправился в банк и сдал деньги на хранение, оставив при себе только десять фунтов на расходы.
Напротив банка, через дорогу, была мастерская портного. Купил там новый костюм. Вышел — и тут же столкнулся с человеком, который, оказывается, видел ту аварию со мной.
Мне не хватало общения. Нужен был кто-то, с кем можно поговорить. Я пошел пить вместе с ним, и вскоре я забыл и о деревянной ноге, и о потерянной руке, и о самой аварии. И мир вокруг стал теплее.
II.
Когда у человека нет привычки к деньгам, они испаряются, как лужа в жару. Со мной было именно так. Мое добро таяло на глазах, утекало ручьем. Впрочем, я не унывал. Разве не было у меня компании? Разве они не были готовы сделать для меня всё что угодно? Разве я не стал теперь важным человеком? Разве я не мог позволить себе угощать любого уважаемого человека? Каждый день со мной была одна и та же компания, и траты были одни и те же.  Платил же, всегда я.
Часто, просыпаясь утром и видя деревянную ногу на стуле рядом с кроватью, я говорил себе, что больше не буду тратиться на эту компанию. Но без них мне было одиноко. Я смотрел на маленькую картинку, висевшую на стене, на тех троих молодых парней, таких беззаботных и веселых под лучами солнца. И думал о своем тяжелом положении. Меня злило, когда я видел, как хозяева дома свободно ходят вверх и вниз по лестнице, а я не мог сделать и шага без посторонней помощи; меня злило, когда я слышал стук сапог на улице; меня охватывала ярость, когда я видел веселого человека, а сам был погружен в мрачную тоску. И тогда меня настигало горькое воспоминание о том, каким жалким и бессильным я становился, когда напивался.
Разве Бог не всемогущ? Зачем же мне оскорблять Его, полагая, что Он оставит меня ни с чем, когда я потрачу всё, что у меня есть сейчас? Это был бы великий грех… Я собирался и выходил на улицу.
Купленная мудрость — лучшая мудрость. Но мудрости я купил немного, раз прожил так целый год, пока у меня не осталось около восьмидесяти фунтов. К этому времени я уже привык к деревянной ноге и к этой новой жизни. И всё же, временами, видя бегущего человека, я испытывал злобу. Мне хотелось ударить его своим костылем. Если  я убью его, думал я, мне станет легче. Разве я не сбил с ног молодого парня, который проходил мимо меня бодро, легко и без всякого злого умысла? И меня бы посадили в тюрьму! Так бы и случилось, если бы не один из моих «знакомых», который оказался рядом и рассказал им мою историю.
Именно он спас меня от тюрьмы. Он же и вразумил меня, и вот как это произошло:
Мы вдвоем пошли выпить и потратить деньги, как обычно. К моему великому несчастью, в тот самый день я забыл взять с собой деньги. Можно было подумать, что сначала он мне не поверил, когда я ему об этом сказал; так или иначе, он не захотел дать мне в долг ту крону, о которой я его попросил. У него не было денег, если он вообще говорил правду, но по той гримасе, что исказила его лицо, мне сразу стало ясно: он решил, что я уже всё промотал. И сколько же я потратил на него и его компанию, и всё впустую!
 Я был на грани безумия. Просто в бешенстве. Я обзывал его всеми самыми скверными словами, какие только мог придумать. Я замахнулся на него своим костылем. А он лишь разразился истерическим смехом.  Смеялся надо мной, смеялся над дураком, который спустил на него все свои деньги.
Мне пришло в голову разбить ему голову большим сосудом, стоявшим на столе, и я бы непременно так и сделал, до того я был вне себя от ярости, но хозяин паба успел унести этот сосуд и спрятать.
Я ушел, но на выходе услышал, как люди в этом доме смеялись надо мной и над моей деревяшкой, перешептываясь о том, какой же злобный этот калека. Семнадцать чертей раздирали мое сердце, и если когда-либо на свете был человек, полностью и бесповоротно решившийся на убийство, то это был я.
В ту ночь, лежа на своей маленькой кровати, я провел строгий допрос собственной совести. Я перебрал всё, что со мной случилось, и всё, что я натворил с тех пор, как лишился здоровья. Я понимал, что во мне произошли огромные перемены: в моем характере, в моем сердце, в моем разуме; что перемена в моем разуме была куда страшнее, чем перемена в моем теле; что отныне моими постоянными спутниками станут ненависть, отвращение, разочарование и злоба; что мрачность будет моим уделом до самого дня моей смерти.
Эта мысль повергла мое сердце в черную меланхолию. Я решил изменить свои привычки и свой образ жизни: покинуть этот город или, по крайней мере, найти жилье вдали от моих фальшивых «друзей».
Я пересчитал оставшиеся у меня деньги. Шестьдесят фунтов в банке и пара фунтов дома. О, Господи! Неужели это я сам себя загонял в могилу? Неужели это я сам шел к краю пропасти? Тратя свои деньги на этих чертей! И всё это время был для них посмешищем!
Не будет преувеличением сказать, что я испытывал глубокое разочарование и отвращение к самому себе. Я бросился на пол и начал раскачиваться взад-вперед, вырывая волосы из головы от тоски и горя. Потом прочитал пару молитв. Я поклялся перед лицом Бога, что отныне моя жизнь будет иной, если на то будет Его святая воля. А затем начал плакать и рыдать, пока  борода не промокла от слез…
Утром я сказал хозяйке, что собираюсь уехать.
III.
В  доме, где я поселился, на другом конце города, я не боялся встретить кого-нибудь из старой компании. Если бы у меня было еще немного денег, я бы вообще не остался в городе, но я все еще надеялся найти какую-нибудь работу, какую-нибудь легкую работу, которую смог бы выполнять.
И вот я поселился в этом огромном доме. И какой же это был, черт возьми, огромный дом! Четыреста человек жили там, и он был забит до отказа. У каждого был свой крошечный закуток. А по утрам можно было видеть, как каждый из них готовил себе еду.
Но я чувствовал одиночество, даже когда вокруг была толпа. Я был еще более одинок в этой толпе, чем в своей маленькой комнате на старом месте. Я предпочитал быть один, но когда я садился у окна и смотрел на улицу, на проходящих людей, на лошадей, на повозки, на автомобили (как же они меня бесили!), тоска и одиночество сжимали мое сердце так сильно, что мне приходилось вставать и идти к людям. Но из-за мрачной подавленности мне казалось, что все  смеются надо мной; что они злятся на меня; что они меня ненавидят. Мне казалось, что все только и ждут, чтобы выгнать меня из дома. Те, кто был в беде (а таких здесь было немало), наверное, думали, что виноват во всем угрюмый калека; что это я принес несчастье в их жизнь.
Тогда я вспоминал истории, которые слышал о моряках, выбрасывавших за борт человека, принесшего несчастье на их корабль. Не сделают ли они так же со мной? Не лучше ли мне вообще уехать отсюда, подальше в деревню? Но я не нашел бы себе фермерской работы нигде, а в городе я мог найти хоть что-то.  Зачем же мне уезжать?..
Но скоро мне придется уехать — из этого дома в любом случае. Деньги ускользают от меня. Ускользают и ускользают, и я даже не замечаю, как это происходит. Как я мог потратить столько за один квартал?  Я же не трачу их зря? Бог свидетель, что нет. Я пересчитывал каждую потраченную монету дважды. А как иначе? Что мне делать, когда они закончатся, кроме как…? У меня не было ответа на этот вопрос. Семь раз днем и семнадцать раз ночью я задавал его себе, и единственным ответом был пересчет оставшихся денег, хотя я и так прекрасно знал, сколько их осталось. Я тщательно выводил на бумаге, на сколько времени их хватит, если тратить вот столько в день. Мне бы хватило до весны, если бы я был осторожен. А потом? Когда деньги закончатся, что меня ждет, кроме как…? О, Боже! Я схожу с ума. Помилуй меня! Помилуй меня, Боже!
Прошлой ночью я вообще не сомкнул глаз, но даже если бы и сомкнул, меня беспокоила бы не столько нехватка денег, сколько ужасная боль в плечах. Наверное, виноваты костыли, но если я не найду способ это вылечить, я вообще не смогу передвигаться. Мне придется сидеть в этом уродливом огромном доме с утра до вечера, с понедельника по субботу, с субботы по понедельник, до самого дня моей смерти.
Когда я встал, у двери моей комнаты находился мужчина, который и помог мне спуститься по лестнице. Войдя в большой зал на нижнем этаже дома, я заметил небольшую группу людей, собравшихся у камина в дальнем конце комнаты. Они о чем-то спорили.
Увидев меня, они перестали спорить и позвали меня.
Конечно, я удивился, так как почти никогда с ними не разговаривал. Некоторые из них были рабочими. Другие искали работу. Третьи же, и только они сами да Бог знали, как они зарабатывали на хлеб. Но вы бы не сильно ошиблись, предположив, что среди них были воры и карманники.
Тот мужчина, что помог мне спуститься, заговорил со мной мягко и участливо, сказав, что у них ко мне дело.
Меня попросили подойти поближе. Я подошел.
Встал крупный, грузный мужчина. Он потребовал, чтобы все присутствующие замолчали. И начал меня хвалить. Говорил, что у меня всегда найдется доброе слово для каждого. Что я никого не обсуждал за спиной. Что не затевал ссор. Что был мягким и добрым со всеми…
Слушая эту похвалу, я решил, что второго такого человека на свете не существует. Он хвалил меня так, как поэт восхваляет свою возлюбленную. И он был настоящим поэтом. Его речь была грубой. В ней было много ругательств. Но она шла от сердца и сильно тронула слушателей. Она тронула и меня тоже. И когда он сказал тому мужчине, что помогал мне спуститься, принести «его», я очень удивился, потому что тот подкатил к нам маленькое кресло: с двумя большими колесами с одной стороны и двумя маленькими с другой.
Крупный мужчина сказал, что увидел это кресло в магазине; что некоторые из них подумали, что оно мне отлично подойдет; что они купили его, чтобы подарить мне; что я смогу легко перемещаться из комнаты в комнату; что мне не придется напрягаться в долгих поездках с этим удобным приспособлением; и что я сделаю им одолжение, если прямо сейчас сяду в него, чтобы они могли на меня посмотреть.
Я сел. И поехал вверх и вниз по длинной комнате, очень плавно. От радости и восторга этих бродяг можно было подумать, что это стайка мальчишек, которых только что отпустили домой из школы. Им было мало того, что я проехался по комнате восемь или девять раз.
Я поблагодарил их всех, и затем они стали расходиться по одному.
Вскоре я остался один в своем кресле в том огромном зале. Я слушал шум улицы за окном. Вот мимо прошел человек. По тому, как он стучал палкой по булыжникам, я бы сказал, что он слепой или калека. Я пожалел его. Если бы у него было мое удобное приспособление! Мое сердце было полно благодарности и любви. Я бы не причинил вреда ни одному живому существу. От жара камина меня клонило в сон. И в этом неожиданном месте сон пришел ко мне, и засыпая, я думал, что нет на свете человека счастливее меня.
На улице уже была ночь, когда я проснулся.

IV.
Начало апреля, а зима всё ещё не кончилась. Неделю назад думал, что установилась прекрасная погода. Ошибся. Когда сегодня утром, проснувшись, выглянул в окно, что я увидел, как не снег!
Решил не вставать. Честное слово, я всё ещё лежу в постели. В руках у меня бумага и карандаш. Деревянная нога стоит на стуле рядом. Начинает мучить голод. За два дня я почти ничего не ел. Кусок хлеба — вот и всё, потому что мне было лень разменивать свой последний пол-соверена.
Беру его сейчас и начинаю перекидывать из руки в руку. Подбрасываю вверх. Ловлю, когда он падает. Подношу ко рту. Думаю откусить. Твердый. Засовываю его под кровать и делаю вид, что у меня в кармане всего один пенни.
Пенни! Один медный пенни стоял между мной и смертью! Как долго можно умирать от голода? Однажды я прожил три дня без кусочка еды, и на третий день вообще перестал чувствовать голод. Боль от голода утихает по мере того, как смерть подступает к тебе, пока не наступит пьянство от голода, безумие от голода. И как придет сама смерть? Как уродливый вор с ножом за спиной, что ли? Если бы я мог просто тихо лежать здесь, в постели, пока она не настигнет меня... но те три дня — они были хуже самой смерти. В первый день твой желудок становится совершенно пустым; потом приходит ужасная жажда, и когда ты делаешь глоток воды, чтобы утолить эту смертельную жажду, тебя начинает тошнить... а после этого тебе кажется, будто тысячи раскаленных булавок впиваются в тебя...
Я вскакиваю в испуге. Прячу пол-соверена в карман и медленно, осторожно, плавно спускаюсь по лестнице, молодой человек помогает мне.
Я покупаю хлеба на пенни и начинаю отламывать от него крошечные кусочки, сидя у камина.
Смерть от голода! Ужасные слова, если бы хоть кто-то задумывался об их смысле.. Я не смог бы этого вынести... Но выход у меня есть. Пойти просить милостыню — вот что я сделаю. Я мог бы делать это пристойно, если бы не одно но. Но похоже, всё идёт к тому, что в конце концов придётся. И разве не лучше начать сейчас, пока у меня еще есть этот пол-соверен? Разве у меня не было бы больше смелости для этого? Стоило ли это делать? А что еще я могу сделать? Воровство? Да; это было бы лучше — но я никогда этим не занимался, а без практики в этом ремесле меня бы быстро поймали. Какая тогда надежда? Попасть в тюрьму, что ли? Многих хороших людей туда сажали. Там бы я имел свой кусок хлеба. Несправедливо? Кто это сказал? Кто придумал, что такое хорошо и что такое плохо, кроме людей с набитыми животами? Божий закон? Когда человек голоден, к нему не применим никакой закон. Да, воровство станет моим ремеслом отныне. Это ремесло лучше, чем попрошайничество, и я быстро к нему привыкну. То, что я не смогу получить хитростью, я возьму силой, если мой противник окажется слабее меня. Я могу одним ударом костыля свалить с ног любого крепкого парня. Какая же это глупость была с моей стороны — думать о смерти от голода, когда в этом удивительном городе столько богатства!
· · · · · · · · · ·
Снег, выпавший за ночь, теперь превратился в грязную жижу под ногами лошадей и людей. Стоит туман. Густой туман, который лезет в рот и спускается в горло; туман, от которого текут слезы из глаз; туман, который проникает в дверь и сквозь окна, как бы плотно они ни были закрыты. Но мне нет дела до этого тумана. Я смотрю в огонь, и эти мысли давят на меня. Смотрю в огонь и вижу то огромное богатство, которое добуду...
Наступает ночь. Выхожу на улицу. Большой город скрыт под своим чудесным туманным покрывалом. Время от времени можно увидеть, как огни экипажей внезапно вспыхивают перед тобой и снова исчезают с огненной скоростью. Ты не увидел бы человека рядом, пока он не столкнётся с тобой, и не заметил, как он снова исчезает. Но даже если сам город был скрыт, ты слышал бы звуки города. Крик человека неподалеку. Пронзительный гудок поезда вдали. Гудки судов на реке. Тысячи других звуков, откуда они пришли и куда ушли, ты бы не знал, но они смешивались с другими и сливались в один огромный, сплошной грохот.
Я направился к реке. Мне попался моряк. Он заговорил со мной. Не куплю ли я у него немного табака? Не куплю — я никогда его не курил.
«Но он дешевый, очень дешевый, дружище», — сказал моряк. «Если бы мне не нужны были так срочно деньги, я бы его вообще не продавал. Давай, дай мне цену пинты за это количество. Тут полфунта, если не больше унции».
Я покачал головой. Я уже собирался уйти.
«Может, ты купишь вот это», — сказал он, — «отличный пистолет, да еще и с серебряной рукояткой. Смотри, в нем есть заряд. Осторожно парень! Осторожно, говорю тебе!
«Сколько?» — спросил я равнодушно.
Я был готов отдать ему за него свой последний пол-соверен. Я не знал тогда, когда мы стояли вдвоем под уличным фонарем у реки в Городе Тьмы, какое ядовитое влечение я к нему испытывал, но оно было. В этом была какая-то магия. В этом пистолете с серебряной рукояткой была какая-то дьявольщина, которая не отпускала меня, пока я не спрятал его в задний карман своих брюк.
Моряк был рад продать его за крону, так сильно ему нужны были деньги. Это странная сделка, подумал я, и мы пошли вместе, чтобы я мог разменять свой пол-соверен в пабе неподалеку от реки.

V.
Мы с моряком пьем нещадно. К утру у нас обоих почти не останется денег, но, судя по всему, нам на это наплевать.
Прошло полгода с тех пор, как я не брал в рот ни капли, и я чувствую, как алкоголь разливается по телу, словно поток огня. Нет во мне ни единого уголка, где бы я его не ощущал. Тот сплин и злоба, что терзали меня утром в пансионе, отступили. Теперь мне под силу совершить любой поступок, какой только можно вообразить, клянусь собой.
Ко мне пришел дар слова. Я начал рассказывать своему хриплому спутнику невероятные истории, и, разумеется, героем всех этих событий был только я сам. Сначала я говорил по-английски, но вскоре, сам того не замечая, перешел на ирландский.
Заведение было битком набито, и все удивились, услышав этот непривычный язык, кроме моряка. Этот плут сделал вид, что не понимает ни единого слова из того, что я говорю.
Из угла поднялся лысый карлик человечек, сидевший там в одиночестве. Это был мелкий, морщинистый тип, и его яркие, проницательные глазки глубоко запали в череп. Из-за густых черных бровей их почти не было видно. Он задал моряку пару вопросов. Я чуть не поперхнулся, заметив, как его большой крючковатый нос и остроконечный подбородок пытаются поцеловать друг друга, пока он говорит.
Моряк с радостью выдал мою историю. Он опрокинул еще одну здоровенную порцию и начал тараторить быстро и энергично, а все присутствующие слушали его затаив дыхание.
Он заявил, что я немец; что в какой-то момент жизни я сошел с ума; что тогда же убил восьмерых человек (некоторые при этом отшатнулись); что меня надолго упекли в сумасшедший дом, и только милость короля той страны позволила мне выйти на свободу. Разумеется, к моменту освобождения я уже был в здравом уме, и что мне оставалось, как не отправиться в Восточную Африку убивать львов.
— Именно так, — сказал он. — Именно там его и покалечило. На него напал старый свирепый лев, пока он спал. Если бы он не спал, зверь вряд ли бы к нему подобрался, он был начеку. Но прежде чем бедняга успел схватить оружие и выстрелить, или хотя бы закричать, царь зверей вонзил когти ему прямо в кость. Разве вы не видите следов этого до сих пор, друзья мои?
Он показал им шрамы, которые оставила на моем лице машина. Я попытался его остановить, но безуспешно. Он снова понес свою чушь.
— Но у него был большой длинный острый нож, — сказал мой дружок, — и не успели вы моргнуть, как он уже воткнул его прямо в сердце льва. Не так ли, дружище? Конечно, так. И разве ты не взгромоздил этого огромного зверя к себе на спину, или хотя бы ту его часть, которую смог унести? Разве я не доставил тебя на борт корабля — тебя самого и этот груз? Почему бы и нет, друзья мои, такой сильный и умелый человек, способный убить льва и притащить его тушу!
— А что же случилось с его рукой и ногой, спросите вы? О, горе мне и печаль моя! Об этом больно рассказывать. Врачу пришлось их ампутировать. Пришлось, друзья мои, и какая это жалость, если бы у него остались силы...
Никто из присутствующих не проронил ни слова, все просто сверлили меня взглядом. Одни были в изумлении. Другие жалели меня. Третьи были слишком пьяны, чтобы врубиться в эту историю.
Но хриплого моряка не устроила такая скромная ложь. Это был гений лжи, и чем больше он врал, тем лучше у него получалось вспоминать новые детали.
— Разве мы не сбежали с корабля в Испании и не колесили по этой стране, пока ты был для меня живой диковинкой? Разве не сотни, не тысячи людей не приходили поглазеть на тебя? Когда у тебя была вот эта культя ноги, приспособленная таким образом (он вдавил протез мне под мышку), и ты был закутан в длинное пальто вот так (он накинул на меня пальто лысыго карлика человечка), никто бы не поверил, что у тебя вообще есть нога. Но с учетом того, как ты раскрасил свое лицо, и той огромной копной фальшивых волос, что спадали тебе чуть ли не до подбородка — в этом был свой шик, шик и блеск - я вам скажу.
Он говорил это с таким юмором, с такой отличной мимикой и таким сходством с правдой, что на него невозможно было злиться. Люди в баре начали подходить ближе, чтобы получше разглядеть такого удивительного человека, как я, но это меня взбесило. Я на них рявкнул. Они снова отшатнулись. Меня порадовало, что мне удалось их напугать. Моряк был в восторге тоже. В восторге был и карлик. Он пригрозил им держаться от меня подальше, потому что у меня дурной нрав, я выгляжу опасно и, возможно, кого-нибудь из них покалечу.
— Держитесь от него подальше! Держитесь подальше, я сказал! — повторяли моряк и лысый карлик хором.
Но была одна женщина, которую это не испугало. Это была крупная, огромная женщина с лицом, достойным римского императора. Щеки цвета спелой рябины. Расстегнутый ворот. От нее разило алкоголем. Глаза горели, как два огня.
Она села рядом со мной на скамью. Она заговорила со мной, и все присутствующие смотрели на нас.
— Странный ты немец, — сказала она, —  всю ночь говоришь по-ирландски.
Я не знал, что лучше ответить. Мне было стыдно перед ней, что я оказался в такой компании и позволил им сделать из меня посмешище.
— Это была просто шутка, — наконец выдавил я.
— Ничего страшного. А ты откуда?
— Из Голуэя.
— Из Голуэя, говоришь? Да не может быть!
— Ни слова лжи. А ты сама откуда? У тебя голуэйский выговор.
— Я из Киллодана.
— Из Киллодана! Это же всего в двенадцати милях от Голуэя, я там часто бывал. Разве не там родился…?
(Я назвал человека, который в свое время был очень известен. Человека, который решил дать бой за свою страну).
— Именно там он и родился, — сказала она, — мы с ним ходили в одну школу.
Она задумалась. На глаза навернулись слезы. Она вытерла их своим фартуком. Выпила еще глоток из стакана. К этому времени мы уже обособились, и остальные на нас не обращали внимания. Лысый карлик и моряк о чем-то болтали в углу.
— Эти проклятые негодяи! — выдохнула  рыжая бабища с лицом, достойным римского императора. И дело было не только в чертах лица: в ней читалась готовность на отчаянный, самоубийственный поступок, который затмил бы любой подвиг римского императора, будь он ему по силам.
— Какие негодяи? — спросил я, чтобы ее успокоить, потому что она была в ярости.
— Разве ты сам не знаешь, кто они?  Ты, что - не ирландец?
Из-за злобы, тоски и бешеной ярости, что в ней кипели, ее слова было трудно разобрать.
— Они вешали священников. Они грабили народ. Они изгоняли монахов и братьев. Они разоряли страну.
— Это правда, — сказал я.
— Они бросили в тюрьму Вулфа Тона, — сказала она, — они бросили в тюрьму Эммета, они бросили… (она имела в виду того самого человека, о котором мы говорили ранее), они бросили в тюрьму и меня… они…
Она осеклась.
— И ты тоже решила дать бой за свою страну, — сказал я.
— Решила, милый мой… но посадили меня в тюрьму не за это.
— За что же?
— За пьянство, — ответила рыжая великанша.
Мы оба долго молчали. Она была в бешенстве из-за того, что пережила сама — и ее страна. Я же размышлял о нашей тяжелой доле. Компания вокруг шумела, громко орала и ни о чем не думала. Все помещение ярко сияло под маленькими цветными лампочками всех цветов радуги. Там играла музыка — и этот музыкальный автомат не только играл сам по себе, но и показывал множество картинок одновременно: прекрасный водопад, быструю реку, большой лес и луну над деревьями, море и тонущий в нем корабль. Но двум изгоям, сидевшим на одной скамье, не было дела ни до музыки, ни до картинок, ни до шума; в их сердцах царили печаль, тяжесть и тоска по миру.
Внезапно  рыжая женщина вскочила. Заключила меня в объятия и начала целовать на глазах у всех присутствующих.
VI.
Когда разговор между лысым карликом и моряком подошел к концу, они двинулись ко мне. Лысый карлик подсел на скамью рядом со мной. Казалось, он был вполне доволен собой и всем миром.
— Пойдешь со мной? — спросил меня.
— Куда я пойду? — ответил я.
— Разве ты меня не узнаешь?
— Кто ты?
Он рассказал. Это был бродячий ярмарочный шарлатан, колесивший по стране. У него было свое представление: там было полно всяких диковин, ужасов, диких зверей и прочего. Чаще всего он бывал в Ирландии, но часто наведывался и в Лондон, чтобы найти людей, которые поехали бы с ним. Если человек подходил, ему полагалось хорошее жалованье.
— А что мне-то перепадет? — спросил я.
— Десять шиллингов в неделю, — и он пристально на меня посмотрел.
По моим меркам, это были большие деньги, но я не стал этого показывать.
— Три фунта, — сказал я.
Он начал объяснять мне, что от меня не потребуется ничего, кроме как поджать под себя деревянную ногу, чтобы ее не было видно; надеть длинные черные волосы; намазать лицо какой-нибудь дрянью; и время от времени издавать вопль, чтобы нагнать ужас на публику, когда она придет на меня посмотреть.
— Три фунта, — повторил я.
— По рукам, — сказал он и протянул мне немного денег.
Я пообещал быть у него завтра к десяти утра; он попрощался и ушел.
Я тоже не стал долго засиживаться.  Попрощался с  рыжей громадиной и покатил в своем маленьком кресле, которое мне подарили в пансионе.
Туман был ужасный. Такого тумана в этом городе не видели ни раньше, ни с тех пор. Никто в здравом уме не стал бы искать дорогу домой в такую погоду.
Поначалу, катясь в своем маленьком кресле, я думал, что это настоящая милость Божья, что мне повстречался этот шарлатан. Мне не придется воровать, как я задумал, когда уходил из дома. Я был спасен от голода и от петли. У меня теперь будет доход в три фунта в неделю. Три фунта в неделю! Это были большие деньги. Я был очень доволен.
Но вскоре мое сердце сжала страшная тоска. На меня накатывало и накатывало. Я не мог ее прогнать. Разве я не продал себя за три фунта в неделю? Разве я не превратил себя в диковину, в страшилище, в потеху для толпы? Если бы мои родные и близкие узнали об этом, как бы они меня презирали? Что кто-то из моего рода совершит такой поступок — что он станет посмешищем для всей округи, и все это ради денег! Что скажут в Голуэе? Вот какой вопрос я задавал себе, и как часто бедный скиталец задает себе подобные вопросы, находясь вдали от родного дома? Я презирал себя. Мне было противно от самого себя. Стыд прошел. Пришел гнев. Я был в ярости. Я сходил с ума. Людей, попадавшиеся мне на пути, я норовил сбить своим креслом с ног. Я кричал им, что они пытаются меня опрокинуть — меня и мое маленькое кресло. А когда они начинали оправдываться, я осыпал их проклятиями и руганью. Это приносило мне большое облегчение. Теперь я был страшилищем и дивом дивным, и почему бы такому, как я, не позволять себе говорить что угодно?
Мимо проходил мужчина — в приличном костюме — и я попросил у него спичку. Он уже было протянул ее мне, как вдруг я издал вопль (я решил опробовать тот вопль, которому меня учил лысый карлик) и крикнул: «Разве ты не видишь, что я страшилище! страшилище! диво дивное!» И он исчез со скоростью ветра. Я разразился своим старым хриплым смехом и не мог остановиться, пока из глаз не потекли слезы. Было очень смешно видеть, как этот франт удирает во весь дух. Наверное, он и вправду решил, что имеет дело с сумасшедшим. Сумасшедший! Как же он ошибался! Разве я не сказал ему, что я всего лишь страшилище и диво дивное!..
Теперь я нахожусь на широкой большой дороге вдоль реки. На северной стороне дороги стоят большие красивые дома. Река — на южной. Тут и там вдоль реки стоят скамейки. По обеим сторонам растут прекрасные зеленые деревья. Бездомные часто проводят ночь на этих скамейках. В эту туманную ночь на первой же скамье сидели трое. Они спали, когда я на них наехал. Я издал вопль — вопль лысыго карлика — и они в испуге подскочили. О, если бы вы видели этот ужас в их глазах! Я начал тараторить: «Разве вы не видите, что я страшилище — страшилище и диво дивное?» Они бы разбежались, если бы я не добавил: «Чашка кофе и кусок хлеба — вот что мне сейчас очень нужно. Пойдемте со мной, друзья?»
— Ради Бога, не издевайся над нами, — сказал один из них.
— Я не издеваюсь. Но если вам это не нужно, не ходите за мной.
Они пошли за мной. И почему бы мне не потратить эти деньги? Разве у меня их не будет теперь в избытке? Три фунта в неделю! У меня было бы вдвое меньше, если бы я не потерял руку и ногу. Как хорошо, что я стал страшилищем и дивом дивным. Диво дивное — мне очень понравилось это название. Диво дивное! Диво дивное! Я начал повторять эти слова снова и снова, как ребенок, играющий в игру.
Но почему бы мне не потратить эти деньги? Каждому бедолаге, встреченному мной, я говорил, чтобы он шел за мной и выпил со мной чашку кофе. Когда мы добрались до места, где продают кофе, за мной шла уже целая толпа в сорок человек.
И  эти сорок оборванцев, следовавших за мной сквозь туман вызывали даже больший ужас, чем я сам. Они были тощими и изможденными. В глазах некоторых из них при виде еды светилась такая же жадность, как в глазах тигра. Они окоченели от холода и голода. Они глотали еду, а пот лился с них градом от того, насколько горячим был кофе и с каким усердием они его пили. Они так давно не ели нормальной пищи, что некоторые просто не могли удержать еду в желудке...
— Вы выглядите страшно, ужасно и мерзко, — сказал я им, — от нужды и нехватки денег: я сам страшилище, но зато я получаю за это деньги.
Я уже хорошо разгорячился в своей речи, как вдруг эта женщина, с лицом римского императора схватила меня.
— Ты почему еще не дома? — сказала она. — Мне нельзя было отпускать тебя одного, совсем нельзя. Я бы и не отпустила, если бы хоть на секунду подумала, что ты будешь швырять свои деньги вот так — на эту шпану...
Она свирепо посмотрела на них. Казалось, некоторые из них испугались ее, узнали ее. Они попятились от нее. Их, как-то сразу стало меньше.

VII.
Мы добрались до жилища этой рыжей дылды. Большая пустая комната на чердаке дома. Сначала казалось, что она и вправду пуста, но это было не так. Там была кровать, что-то вроде матраса; длинная скамья у стены, но ни стола, ни стульев, ни чего-либо, на чём можно было бы приготовить еду, — ничего подобного там не было.
Время от времени она берёт мою руку и начинает нежно, участливо тереть её, как терла моя мать, когда я был маленьким ребёнком. Тот гнев, что кипел во мне на улице, когда я брёл сквозь туман, исчез. Теперь во мне нет ничего. Я такой тихий, нежный, ласковый и любящий, как ребёнок. Крупная рыжая женщина кладёт руку на мою щёку — на ту щёку, что была изуродована. Уродство не вызывает у неё никакого отвращения. Скорее наоборот, кажется, что она любит меня ещё сильнее из-за этого, и при свете огня я вижу, что она жалеет меня — очень жалеет. Как жалела бы меня моя мать, если бы увидела меня сейчас. Я кладу голову ей на плечо и закрываю глаза. На одно крошечное мгновение мне кажется, что это моя мать, а я — всего лишь ребёнок...
Огонь почти догорел. Теперь я не на скамье, а лежу на полу, укутанный старым пледом с кровати этой  рыжей великанши. Она сидит рядом со мной на полу, пытаясь отогнать ту глубокую печаль, что снова накатывает на меня. Ей не нравится видеть меня грустным. Она предпочла бы видеть меня в гневе. Она начинает тихо напевать:
"Так я укладывала своего ребёнка спать,
В золотую колыбель на мягком полу,
или..."
Она не может закончить строку, но это её не смущает. Она говорит пару слов, в которых мало смысла, но которые подходят к ритму стиха, и заканчивает так:
"...и ветер его качает."
Она повторяет это снова и снова, пока я почти не засыпаю. Она думает, что я уже сплю, поэтому легко поднимается и валится на кровать. Ей нужно было только убаюкать меня своим напевом.
Я просыпаюсь. От огня ещё идёт слабый свет. Туман проникает сквозь окно, сквозь дверь, спускается вниз через дымоход. Большой город молчит, лишь изредка доносится какой-то звук, и ты не знаешь, откуда он, но кажется, что этот звук очень далеко от тебя — что он в тысячах миль от тебя, если вообще это можно вообразить.
Крупная женщина не спала. Она повернулась лицом к стене и горько плакала. Иногда её плач становился таким тихим, что казалось, она уже не плачет, а просто тяжело переживает что-то внутри, и на её сердце лежит тяжёлая ноша, которую она пытается сбросить. Она была очень тихой минут две, а потом издавала ещё один всхлип, и с каждым всхлипом казалось, что эта тяжёлая ноша поднимается из её сердца и выходит через горло. Я бы подошёл к ней, чтобы утешить, если бы не подумал, что ей лучше выплакаться. Я уже видел плачущих женщин и знаю, как сильно это им помогает...
Наконец она взяла себя в руки. Наверное, её клонило в сон. Я сам засыпал, когда заметил, что в комнате внизу горит свет. Между нашими комнатами был только пол, и свет пробивался сквозь щели. Внизу была конюшня, и шум лошадей, которых заводили туда после ночной работы, не давал мне уснуть до самого рассвета.
Утром нельзя было подумать, что эта  рыжая громадина когда-либо плакала. Она была весёлой, как жаворонок высоко в небе, и такой же энергичной, как каменный замок, готовый к обороне. Я был между сном и явью, когда услышал, как она напевает песню, занимаясь своими делами.
Когда мы поели, было уже около десяти часов. Мы вышли вместе,чтобы опрокинуть по одной.  В пабе была компания женщин, и, разумеется, все они хорошо знали эту  громадную женщину. Мы там недолго были, как она вышла. Забыла что-то в комнате.
Женщины начали обсуждать её. Все они хорошо знали её. Разве она не спасла троих, тонувших в реке? Разве она не получила за это большую награду? И свидетельство от тех кто расследовал. Получила, конечно — но золотую медаль, что ей вручили, она давно пропила. И это был единственный грех за Большой Мэг, как они её звали. А как-то ночью, когда по улице во весь опор несся взбешенный конь, разве не бросилась она на него и не удержала бы его, если бы не упала и не сломала ногу? А полицейский, которого она повалила на землю в ту ночь, когда была пьяна! Именно над этим они и смеялись! Разве не села она ему на грудь и, наглости ради, не свистнула в свисток, висевший у него на шее?
Тут вошла она сама, и разговоры мгновенно стихли.
Мне тоже пора было уходить. лысый карлик должен был ждать меня. Я попрощался с этой рыжей громадиной - Большой Мэг и поспешно ушёл. Но сколько раз после этого я вспоминал о ней, сколько раз подумывал навестить эту рыжую великаншу с лицом римского императора. Мне суждено было увидеть её снова.
лысый карлик ждал меня в пабе.

VIII.
Сейчас мы колесим по Ирландии — я, этот лысый карлик, его страшилища, его диковины и его дикие звери. Мы объехали весь Манстер, каждый город от Уотерфорда до Лимерика. Прошлой ночью мы добрались до Голуэя, места, где я родился.
В каждом городе в первый день мы устраиваем большой парад, чтобы народ знал: лысый и его шоу на месте. Я всегда участвую в этом параде. Сегодня я на улицах Голуэя. Сижу высоко на повозке. На шее у меня толстая медная цепь, пристегнутая к низу повозки. Другая — вокруг талии. Длинные черные волосы спадают на плечи. Они спутаны в огромные колтуны, так что, когда я трясусь, они закрывают мне лицо. Но мое лицо так искусно раскрашено, что мне не разрешают его прятать. Я снова трясусь, чтобы уложить их, и когда я это делаю, тяжелые медные цепи грохочут. Затем я должен издать вопль — тот самый вопль, что я издал той ночью, блуждая в тумане. Тут люди с кнутами (они окружают меня повсюду) начинают хлестать меня длинными жесткими кнутами! Люди шарахаются в страхе. Но если бы они только знали! Этот вопль, эти цепи и эти длинные жесткие кнуты — всего лишь часть трюка лысыго карлика, чтобы заманить людей вечером...
И вот как я впервые проехал по улицам Голуэя, пробыв вдали от них столько лет. Всё происходит как будто я сплю.
Я вижу на улицах многих своих знакомых. Они меня не узнают. Как они могут узнать меня в таком виде? Если бы я думал, что они меня узнают, стыд не позволил бы мне сюда прийти... Я прохожу мимо дома, где родился. Кто там теперь живет? Какое мне дело? Я бы там больше никогда не остался. Наш путь лежит той дорогой, по которой я ходил в школу давным-давно. Старые воспоминания начинают давить на меня, пока я потешаю жителей моего родного города. Меня охватывает тоска и одиночество от того, что я в родном городе, и никто, даже другой бродяга меня не узнает. Я же узнаю многих людей вокруг. Как бы удивился вон тот Мартин Мак Гаванн, если бы я его окликнул! Этот бедный простак подумал бы, что я обладаю магией, если бы я спросил его, кто украл гусака Норы Ни Мале.
— Мартин! Мартин! — крикнул я во весь голос. — Кто украл гусака?
Все вокруг покатились со смеху, насмехаясь над бедным Мартином. лысый карлик был в полном восторге. Разве не повалят они к нему вечером толпой? Разве он не заработает денег? На его лице появилась ухмылка, и он начал делать вид, что моет руки в воздухе, до того он был доволен...
Но когда-нибудь я убью этого лысого проныру. Как же он меня бесит! Какая это была катастрофа — отдать ему свое тело за три фунта в неделю? Какое несчастье — сделать из себя страшилище и диво дивное? Из-за денег, что ли? Не говори ерунду. Кто мог тратить на меня деньги, когда они у меня были? (Почему человеку так стыдно признаться самому себе, что он однажды чуть не умер с голоду, но при этом он без стыда рассказывает об этом другим?) ...Этот лысый карлик, который сманил меня своими деньгами. Разве он не дьявол? О, лысый карлик, разве я не могу задушить тебя, будь ты дьяволом или ангелом? Разве я не буду в восторге, увидев, как твое грязное желтое лицо покрывается синюшным оттенком? Разве мое сердце не возрадуется, когда я буду разглядывать темные следы, которые мои пальцы оставят на твоем тощем горле? Разве я не запляшу от радости, когда увижу, как твои глаза вылезают из орбит, словно два куриных яйца, и всё увеличиваются, увеличиваются в размерах...?
Он как раз проходил мимо в этот момент. Увидев, как я взбешен, он сильно ободрился. Он решил, что я просто пытаюсь напугать и шокировать людей, чтобы заманить их вечером. Я был отличным экспонатом. Он даст мне те четыре фунта в неделю, о которых я просил утром. Я стоил большего. Он посмотрел на меня и начал подмигивать, давая понять, что согласен. Он поднял четыре пальца. Подмигнул еще раз. Меня начала разбирать ярость. С чего это он так надо мной издевается? Разве я не делаю его богатым? Без меня кто бы к нему пришел? Откуда бы они взялись?
Я рванулся. Меня вдохновило то, как красиво и туго напряглись вены на моем обрубки руки. Цепь загремела, как маленькие медные колокольчики, которые часто вешают на шею лошадям. Я издал вой, ужасный, яростный вой, но направил я его на лысыго карлика. Когда я издал этот вой, мой хозяин посмотрел на меня, потому что это был не тот вой, которому я его учил раньше. Он и не подозревал, что во мне есть такой вой, что ненависть и злоба сводят мои раскрашенные глаза и щеки в судороге, и в Голуэе не было человека довольнее его. Он снова начал делать вид, что моет руки в воздухе, и ухмыляться.
Так он выражал свое глубокое удовлетворение.
Я вспомнил о пистолете, который купил той ночью у моряка. Он всё еще лежал в кармане моих брюк. Использую ли я его? Хватит ли у меня смелости пустить ему пулю в сердце? О! Если бы я был где угодно, только не в Голуэе, где меня узнают еще до того, как повесят, ты бы уже лежал бездыханным, маленький желтый человечек.
Он снова посмотрел на меня. Я лишь высунул ему язык и издал мерзкий звук ртом. Он рассмеялся. Все на улице рассмеялись. Их хохот был слышен за милю.
Я сам слышал каждый их выкрик. Я слышал, как лысый карлик угрожал толпе держаться от меня подальше, потому что я сошел с ума, но: «Приходите сегодня вечером, — ревел он своим старым хриплым голосом, — приходите сегодня вечером и увидите его сами. Два пенса с человека — вот и всё. Это мировое страшилище— мировое страшилище — страшилище из страшилищ — приходите сегодня вечером, и я расскажу вам о его чудесных деяниях. Приходите сегодня вечером! Приходите сегодня вечером! Два пенса с человека — вот и всё! Два пенса с человека, чтобы увидеть жуткое страшилище — поговорить с ним, прикоснуться к нему, два пенса с человека!»
Я закрыл глаза и ни на что не обращал внимания. Но голос лысыго карлика и вопли толпы создавали в моих ушах неприятную музыку, и я с удовольствием от нее отключился.
Никогда до этого дня я не думал, что быть глухим — это великое благословение Божье.

IX.
Когда мы вернулись на поле, где располагалось шоу лысыго карлика, я зашел в свой шатер, чтобы отдохнуть и собраться с мыслями.
Я снял фальшивые черные волосы, тяжелые медные цепи и пестрый пиджак, который был вынужден носить во время парада. Потянулся к маленькой книжке с песнями и начал читать. Но прочитал я немного: люди лысыго карлика подняли такой шум, что я никак не мог сосредоточиться на книге. Одни ухаживали за дикими зверями; другие вбивали колья в землю и ставили шатры и брезентовые палатки; третьи ладили качели; двое-трое в сторонке готовили еду; девица верхом на белом коне, одетая как королева фей из сказок; высокий худощавый парень с кнутом в руке бежал за конем; его лицо было красиво раскрашено, а на голове — высокий остроконечный картуз; если бы не картуз и грим, можно было бы подумать, что он не имеет никакого отношения к шоу, ведь на нем еще не было рабочего костюма; сам лысый карлик восседал на своем троне в золотой, зеркальной повозке, словно король на своем царственном кресле, и руководил работой. Все они ругались, кричали и матерились, кроме меня — и Толстухи
Я увидел, как она шла ко мне через поле, неся большую миску. Она была похожа на большой корабль, качающийся на гребне волн от ее поступи. Казалось, что она вот-вот прольет все, что было в миске, но ничего не проливалось.
Она встала в дверях, и теперь, даже если бы у меня было желание читать, я не смог бы прочесть ни слова, потому что своими огромными размерами она загородила мне солнечный свет.
Еще одна находка лысыго карлика была в этой женщине. Сначала она не была чрезмерно толстой; мне говорили, что были женщины толще нее, которые не выступали ни в одном шоу. Но она была очень низкой, и голова у нее была чудовищно большая. И какие же у нее были широкие плечи, большие руки, тяжелые бедра! И она толстела с каждым днем, потому что ей не нужно было делать ничего, кроме как есть и пить досыта. Кто видел бы жирную, вкусную еду и крепкие напитки, которые она получала от лысыго карлика, похвалил бы его щедрость и великодушие.
И разве не была у нее эта проклятая страсть к жирной еде и сладким напиткам? Разве она не спала крепким сном по двенадцать часов в сутки? Она была ленивой, вялой от природы. Она была тяжелой, медлительной, неповоротливой, мягкой. Ничто не было ей милее, чем наесться и напиться досыта, а потом бросить себя в высокую траву в летний день и греться на солнце. Она лежала так весь долгий день от темна до темна, не шевелясь, пока жевала еду.
Неудивительно, что она толстела с каждым днем. Неудивительно, что лысый карлик был доволен больше некуда. Неудивительно, что он делал вид, что моет руки в воздухе, глядя на нее. Она не хотела ни пенни больше. Она была довольна своим куском. И когда ты видел ее наряженной (ее одевали так, чтобы казалось, что она намного толще, чем была на самом деле), ты бы сказал, что лысый карлик должен быть доволен результатом своего труда.
Она вошла в середину шатра.
— Смотри, что я тебе принесла, — сказала она, показывая мне большую миску, — кусочек курочки, и кусок жирного бекона, белокочанная капуста, мучная картошка, подливка...
Когда она произнесла слово «подливка», она остановилась. Она почти зажмурилась, она чмокнула губами, словно ей не терпелось проглотить ее. Если когда-либо на чьем-либо лице было выражение наслаждения, то это выражение было на ее лице.
— Кусок жирного бекона, — сказал я. Там был по крайней мере фунт весом.
— Бери, — сказала она, — наверное, ты голоден.
Она поставила миску на землю рядом со мной. Она села с другой стороны.
— Я съем кусочек курочки, — сказала она и начала есть жадно.
Казалось, ей было немного стыдно за то, сколько она сама съела и как мало съел я.
— Почему ты не ешь? — спросила она, с большим куском во рту, и подливка стекала по ее груди.
— Я не голоден, — сказал я.
— Протяни руку назад. Позади тебя. Вот оно.
Я сделал, как она сказала. Позади меня была большая кружка пива. Я отпил глоток и протянул ей.
— Ты, что? Читать любишь? — сказала Толстуха, беря маленькую книжку с песнями, которую я оставил позади, когда она вошла.
Песня, которую я читал перед тем, как она вошла, была той, с которой она начала.
— Rise up, Willie Reilly, — сказала она, но сперва ей пришлось проглотить кусок, который был у нее во рту.
— Rise up, Willie Reilly, — сказала она, — and come along with me,
I’m goin’ to leave my father’s house, and quit this countiree,
To leave my father’s houses, his dwellings, and free lands,
And go along with Reilly, as you may understand.
(Вставай же, Вилли Рейли, беги со мною прочь,
Я покидаю отчий дом и эту землю в ночь.
Оставлю отчий кров, его поля и двор,
И с Рейли убегу, назло родне наперекор.)
— О! какая она красивая, — сказала она, когда прочитала столько, но я не был уверен, была ли красива песня, или же тот кусок курки, который она положила в рот, когда закончила читать.
Люди лысого карлика все еще работали вовсю. Они ругались и матерились. Девица в одежде королевы фей была верхом на белом коне, и она перепрыгивала через три золотых препятствия, пока конь бежал по кругу. Но диких зверей не было. Они были сыты и где-то валялись.
— Тебе пора уходить, — сказал я Толстухе.
— Разве я не наелась досыта? — сказала она, прижимаясь ко мне.
— Здесь мне будет уютнее и спокойнее всего, — сказала она и положила голову мне на грудь.

X.
Если бы сам лысый карлик не пришёл наряжать меня и приводить в порядок к вечеру, она, наверное, так и не ушла бы.
Мне снова надели фальшивые чёрные волосы. На шею и талию нацепили медные цепи. (Лицо моё уже было раскрашено.) Мой протез и культю просто затолкали мне под тело. Накинули большой пёстрый плащ. Над головой зажгли трещотку, и от того, как она раскачивалась на ветру и тени бегали по моему лицу, можно было подумать, что я намного уродливее, чем был на самом деле.
Ворота открылись, и люди начали входить. В основном парнишки. Навеселе, шумные, любопытные до всего. Лысый карлик решил навести на них порядок. Думал нанять охрану. Но охраны все не было. Одни пытались заглянуть на меня сквозь щели между досками шатра. Другие читали объявление над дверью. Читали слова медленно, неповоротливо, как люди, мало привычные к чтению. Я слышал каждое слово:
Джордж Кофф.
ДВА
ПЕНСА.
Сумасшедший, без ноги и без руки. Смотрите на волосы, которые не стриглись двенадцать лет, и на ядовитый взгляд в его глазах. Он убил восьмерых мужчин в Германии. Будет показан большой длинный нож, которым он совершил это ужасное деяние, и на нём до сих пор видны следы крови.
— Два пенса! Если бы у меня был ещё полпенни, я бы вошёл, — сказал один из парнишек.
— Я дам тебе пенни за твой старый чёрный нож, Маркусин.
— Вчера ты был рад дать за него полтора пенса, — сказал этот Маркусин.
— Был... но... но я хочу посмотреть на сумасшедшего...
— Дай мне полтора пенса, — снова сказал Маркусин, с чёрным ножом в руке, поигрывая им перед другим парнишкой. Тот был в нерешительности. Ему очень хотелось нож, но если он расстанется с деньгами, то не сможет посмотреть на меня.
— Дай мне полтора пенса, — сказал Маркусин, — и... и я расскажу тебе всё, что увидел, когда выйду.
Он получил деньги.
Вошла ещё пара. И ещё пара. И они приходили и уходили, пока не прошла большая часть ночи. Каждое слово, вылетавшее из их ртов, было для меня оскорблением. Но, разумеется, они не думали, что я понимаю их речь. Несмотря на это, они вызывали у меня отвращение. Если бы я был в любом другом городе, я бы не обращал внимания на их голоса, но здесь, в Голуэе, где я родился! Если бы они знали, кто здесь! Если бы они знали, что один из них самих стал их страшилищем и дивом дивным!
Меня охватил гнев. Меня охватили ярость, бешенство и ненависть. Что я мог сделать, чтобы напугать их? Я не мог придумать ничего. Зачем они приходили смотреть на меня? Разве я не человек? Разве у меня не было разума, и памяти, и понимания, как у любого другого? Христиане ли они? Христианка ли та красивая молодая девушка вон там, которая смотрит на меня сейчас? И не жалость в её глазах (если судить по глазам), а только ужас и страх от того, что такое, как я, вообще живёт на свете. Она дрожит при виде кровавого ножа. Но погоди. Я напугаю тебя по-настоящему, красивая девушка.
— О, Мишель, — сказала она молодому человеку, который был с ней, — о, Мишель, скажи Мэри, чтобы она вошла; она никогда больше не увидит такого зрелища.
Мне плохо было слышно, но кажется он говорил, что она боится. — Мэри! Мэри! Иди сюда, посмотри на него, — сказала молодая девушка, подходя к двери шатра и не обращая внимания на слова своего спутника, — такого чуда ты ещё никогда не видела.
Мэри вошла, но я не обратил на неё внимания. Мои глаза были закрыты, и я думал о том, как лучше навести на них ужас. Кровавый нож был в руках женщины, которая вошла первой, и она протягивала его другой, чтобы та взяла.
Когда она собиралась это сделать (я не знал об этом, потому что мои глаза были закрыты), я сделал свирепое лицо, издал два ужасных вопля, как ревущий бык с ножом в горле, и начал корчиться, как угорь в чьей-то хватке. Нож выпал из её рук. Она чуть не упала в обморок. Если бы не мужчина, который был с ней — её собственный муж, как я узнал позже — если бы не он, она бы рухнула на пол шатра.
Я был рад, что напугал их. Если бы не то, какой красивой, нарядной и ладной была первая вошедшая женщина, я бы и не стал с ними связываться. Ну и бесстыдство — прийти и глазеть на кого-то вроде меня! Прокляну их, чтобы не приходили в следующий раз! Им хватило на этот раз.
Женщину, которая падала в обморок, вынесли на воздух.
— Мишель! Мишель! — сказала она жалобно, — зачем ты привёл меня сюда?
Я внезапно открыл глаза, когда услышал этот голос. Я узнал голос этой женщины!
Я уже собирался окликнуть её и сказать, кто перед ней, когда вошёл сам лысый карлик. Никогда в жизни ты не видел человека счастливее. Он услышал те два вопля, которые я издал, на другом конце поля.
— Вот уж повезло мне в тот день, когда я тебя встретил! — сказал он, делая вид, что моет руки в воздухе. — Если ты будешь издавать два таких вопля три раза каждую ночь, я буду платить тебе пять фунтов в неделю.
Он начал бормотать себе под нос, уходя, и говорил, что им только и нужно, чтобы он пугал их, и тогда они повалят толпами смотреть на сумасшедшего.
Но мне было не до его болтовни. Я думал не о нём и не о его шоу, а о той молодой женщине, которую вынесли. Я думал о Мэри Ни Ли, моей собственной двоюродной сестре, и не без причины.
Не без причины, говорю я, потому что мы были когда-то помолвлены. О, Мэри, если бы ты знала, что это Михаэль О Мулейн стоял перед тобой сегодня вечером в обличье сумасшедшего! Если бы не ты, я бы не уехал из этого города. Если бы не ты, на мне не было бы этого позора сегодня. Ты была причиной всех бед, что обрушились на меня с тех пор, Мэри, если бы ты только знала. Мы с моими родными были небогаты — у моей матери и её пятерых сыновей был всего один маленький надел, и, конечно, Мэри, ты не согласилась бы выйти за меня, пока я не заработаю немного в Англии. Разве ты не помнишь тот вечер, когда я прощался с тобой, Мэри — разве мы могли думать, что встретимся снова вот так? И сколько раз я думал о тебе, пока не услышал, что ты вышла замуж за своего троюродного брата Михаэля О Киарейна? И ведь это был Михаэль О Киарейн — тот самый, что был рядом с тобой! Ты узнала меня, Мэри? Пришла ли тебе в голову хоть малейшая мысль о том, кто это был? Если бы пришла, что бы ты сказала? Ты бы пожалела меня, правда? Ты бы попыталась вырвать меня из рук лысого карлика, так ведь? Но мне не нужна твоя жалость. Мне не нужен дом. Я вообще не понимаю, что мне нужно. И никогда этого не понимал. Разве не многие другие в таком же положении?..
Пришёл лысый карлик. Он был недоволен тем, что я перестал выть.
Шатёр был битком набит. Каждый думал, что я вот-вот сделаю какой-нибудь трюк, который напугает его соседа. Шум и грохот снаружи на поле. Паровые органы играли музыку и визжали то и дело. Взрывы смеха то тут, то там. Злые, угрожающие голоса в другой стороне.
Но мне было не до того, что происходило вокруг. Я не издал больше ни единого вопля. На мне было лишь то выражение, которое бывает у Толстухи, когда она наестся и напьётся досыта. Голова откинута назад. Глаза полузакрыты. Я не шевелился, как тот кол, что вбит в землю рядом со мной. Но если на мне было подобие спокойствия и сытости, то ни спокойствия, ни сытости не было в моём сердце. С тех пор как ушли Мэри и её муж, у меня не осталось ни капли мужества. Ярость, и ненависть, и бешенство, что терзали меня весь день с тех пор, как я прибыл в родной город, отступили. Но это не значило, что я успокоился — я был глубоко взволнован. Взволнован, как море после большого шторма. Не злая судьба схватила меня, думал я. Я сам и только я сам был виноват в том, что со мной случилось. Почему мне не удалось жениться на ней, хотя мы и были бедны? Если бы я женился, у меня бы сейчас были руки и ноги, у меня была бы жена, и, если бы на то была воля Божья, вокруг меня росли бы сыновья и дочери...
Эта последняя мысль пришла ко мне и сильно ударила в сердце. И, как это бывало со мной всегда, когда я начинал размышлять о благословениях, которые никогда не были мне посланы, они ясно представали перед моим внутренним взором, в красивых, ярко раскрашенных картинах, которые приходили и уходили без передышки.
Мне не было дела до лысого карлика, который подстрекал меня и пытался заставить издать ещё один вопль; мне не было дела до шума снаружи на поле; мне не было дела до благословений, которые никогда не были посланы мне... Может, просто у меня несварение?
Прошло полчаса. Прошёл час. Два часа. Три часа. Сон не шёл ко мне, я только метался с боку на бок. Иногда пытаясь понять, что хуже мучило этого дикого зверя, который не мог найти покой в своей клетке — несварение или старые воспоминания. В другое время думая о том, какой бы поднялся переполох, если бы я выпустил его на свободу.
Но в конце концов мне пришлось встать и выйти на воздух.

XI.
Была ли когда-нибудь такая ночь? Какая она мягкая, душистая! Кто останется в постели в такую прекрасную ночь? (Чёрт бы их побрал! Если они не выстирают это одеяло, кто то пострадает. Клянусь совестью, получит взбучку!) Я сделаю из него повязку и верёвку...
Я обматываю повязку вокруг себя и ложусь на сухую землю у живой изгороди, на краю поля. Мне нет дела до разноголосого рёва диких зверей, что заперты рядом со мной. Я смотрю через залив на старые каменистые холмы Борна. Они синие. И небо синее. Но посмотрите, какая разница между этими двумя синими. Можно подумать, что холмы вобрали в себя всю тьму из синевы неба. Что она стекала на них, словно была тяжелее воздуха. И море не похоже по цвету ни на одно из них, хотя цвет моря тоже называют синим. Та же разница между синевой моря и синевой холмов, что между человеком, когда он спокоен, и когда он в ярости. Море не злобное и не свирепое сегодня ночью — оно очень тихое — но на нём гневный оттенок. Я закрываю глаза и пытаюсь смешать эти три синевы — синеву моря, синеву холмов и синеву неба — воедино, чтобы получился один-единственный синий цвет. И мне кажется, что глаз человека никогда не видел цвета прекраснее этого...
Немного позже я сказал себе, что да, на море гневный оттенок. Я всегда думал, что существует тесная связь между расцветкой и теми волнениями, что приходят в сердце человека. То есть, что отвращение имеет свой цвет, привязанность — другой, а ужас — совершенно третий. Есть ещё много тайн и неразрешимых загадок, если глубоко изучать природу цветов.
Глядя на небо, на море и на старые каменистые холмы Борна, мне пришло в голову, что цвета связаны не только с волнениями, что приходят в сердце человека, но и со звуками, что слышны. Что музыка связана с расцветкой. Что у каждого звука есть свой цвет, который можно было бы увидеть.
Но что со мной такое, что эти мысли лезут мне в голову посреди ночи, пока дикие звери лысого карлика ревут, как черти, прямо у меня за спиной? Я не в силах с этим совладать. Я бы просто не выжил, если бы постоянно думал о своей жалкой доле.
Разве не странно, что только сейчас я вспомнил: именно на этом самом поле я когда-то выиграл пари в ходьбе? И какая же у меня тогда была походка! Мой бедный отец считал (и он был по-своему прав), что во всей Ирландии не найдётся парня, который смог бы меня перещеголять. Может, тогда это и не было правдой. Но сегодня — точно. Впрочем, если бы я стал думать о чём-то подобном, я бы ни за что не обрёл того странного, тихого покоя, который нашёл этой ночью.
Это уже рассвет? Ни единого звука. Даже дикие звери спят. В синеве восточного неба начинает проступать бледная белизна. Эта белизна медленно расплывается по небу, как крошечная капля молока, упавшая в стакан с водой. Белизна пытается одолеть синеву. Между ними идёт борьба. Сплетаясь воедино, белизна одерживает верх над тьмой. Сплетаясь воедино, меняют свой цвет холмы, море и деревья вокруг меня. Именно на востоке эта белизна обретает свою форму. Звёзды гаснут. Теперь я вижу лишь самые яркие. (Какие красивые, поэтичные имена я давал им посреди ночи, когда не знал их настоящих, учёных названий?) Даже самые яркие гаснут. На восточном небе творится настоящее чудо. Та часть неба, что ещё мгновение назад была синей, теперь стала красной и пурпурной, хотя цвета ещё не смешались. Красный — внизу. Пурпурный — над ним, но невозможно точно сказать, где заканчивается красный и начинается пурпурный. Выше снова синева, уходящая к самому краю западного неба, и с каждой минутой белизна захватывает её всё больше.
Что это? Жаворонок, спрятавшийся в вышине. И он обрушивает на меня поток музыки, сладостнее которого не слышало человеческое ухо. Каким же нужно быть дураком, чтобы сказать, что этот небесный музыкант не поёт на самом деле? Разве это не похоже на то, как он прочищает горло перед новым днём? Пф-ф! Пусть дураки думают  что хотят.. Спорить не стану. Да слушаю ли я эту музыку вообще? Вряд ли. Я не слушаю её, я пропускаю её сквозь себя, она пронизывает каждую клетку моего тела, как вода, льющаяся на сахар. Мне нет дела до пестроты неба, холмов и моря, пока жаворонок и его песня не исчезнут.
Я сижу у живой изгороди, и в ней тоже кипит работа. Просыпаются полевые букашки. Они настраиваются на рабочий лад перед новым днём. И какое же у них жужжание! Жужжание и шуршание. Из изгороди выползает зелёный восьминогий жучок, но тут же стремительно скрывается. Может, я его напугал, а может, ему не понравилась роса. Мне на затылок что-то упало. Это был какой-то слизень, и когда я стряхнул его, можно было подумать, что он умоляет не убивать его, лёжа на земле брюхом кверху. Я разрешил ему идти - как будто у него были ноги, — и он скрылся из виду.
Шуршание насекомых продолжается. Битва красок на небе в самом разгаре. Кажется, будто золотые лучи бьют фонтаном из самой земли у кромки восточного неба. Эти лучи превращают ту часть неба в золотое озеро. Видно, как верхушка золотого шара поднимается всё выше и выше, позолачивая горы, холмы и равнины; бухты, заливы и острова — и даже убогий балаган лысого карлика.
Король Дня вступил в свои права.
Да, и Толстуха тоже. Вот она идёт ко мне, и на её жирной щеке застыло выражение полного довольства.
— О, наконец-то я тебя нашла, милый, — первое, что она мне сказала, — как же я волновалась, когда не нашла тебя в шатре, — сказала она, и тут же плюхнулась рядом со мной.
Какое же несчастье, что она меня не слушает? Почему она не даёт мне спокойно думать? Для чего она преследует меня от места к месту, как щенок? Разве я не называл её всеми дурными именами, какие только приходили мне в голову? Разве я не думал ударить её, чтобы она отстала? Не поможет. Она бы только рассмеялась. И этот смех! Этот смех, который меня окончательно добивал! Его след оставался на её жирной, самодовольной морде полчаса. Каким бы злым я ни был, я едва не смеялся сам, видя, как она смеётся. Если бы я её ударил, она бы только стала, ещё ласковее, чем раньше, прося прощения, как побитая собака. Меня уже начала раздражать необходимость держать её подальше.
— Что тебя сюда привело? — сказал я ей сердито.
Она посмотрела на меня с любовью.
— Убирайся отсюда, — говорю я, — или...
Она снова посмотрела на меня с любовью. В её глазах были слёзы, но на губах играла улыбка.
— Убирайся! — сказал я свирепо.
Улыбка исчезла. Слёзы и вправду полились, но она пыталась их сдержать.
— Ми-и-и-шель! Мишель! — сказала она, и слёзы текли по её щекам. Она сунула руку за пазуху и достала маленькую бутылочку виски, и предложила мне мне. Мне, конечно, не хотелось её брать, но мне было холодно от ночной прохлады... но я отшвырнул бутылку на землю в ту же секунду, как коснулся её. Она была тёплой от тепла её тела. Меня затошнило.
— Проваливай, — сказал я, хватая свой костыль и угрожая им.
Она не подумала, что я серьёзно. Не поверила, что я её ударю. Но я бы ударил, если бы она не обхватила меня своими двумя сильными руками. Я не мог пошевелиться. Она начала сжимать меня и целовать — пока не увидела самого лысого карлика рядом с нами, с табакеркой в руках.
Она тут же дала деру.  Карлик не стал её задерживать. Он удалился, и я бы поклялся, что на ходу он напевал какой-то любовный романс.
Клянусь Богом, я когда-нибудь прикончу этого музыкантишку, если представится случай... но эта Толстуха — неужели найдётся на свете другая женщина, которую не оттолкнуло бы моё уродство, кроме неё одной? Боюсь, что я сам начну питать к ней чувства, поэтому я должен... тьфу! Лучше не буду этого говорить.

XII.
Не прошло много времени, как представился мне случай поговорить с лысым карликом.
Во второй половине дня кто, как вы думаете, зашёл ко мне в шатёр? Он сам. У него был такой вид, словно у него что-то на уме, что-то, что его сильно беспокоило.
— Я бы хотел, — сказал он, — спокойно и по-деловому с тобой поговорить.
— Четыре фунта в неделю, которые мне обещали...
— Не в этом дело, — перебил он меня, — тут дело поважнее.
— Рассказывай, — сказал я, — и дай мне продолжить чтение.
— Парень, — сказал он, и в его голосе послышался гнев, — Парень, — сказал он, — не будь таким дураком, чтобы думать, что ты можешь делать здесь всё, что захочешь, иначе жизнь здесь для тебя изменится не в лучшую сторону. Мне уже попадались такие, как ты — попадались ещё до того как ты родился, и они сами были этому не рады. Они у меня не задерживались. Они нехорошо уходили.
Он выпалил это так быстро и горячо, словно был сильно разгневан, но я так и не понял, всерьёз ли он или просто прикидывается, и мне было всё равно. Я не знал, да и не интересовался, что у него на уме. Стоявший там под маленькой керосиновой лампой, с светом, падающим на его жёлтую морщинистую щеку, он вызывал желание рассмеяться. Мне и так хотелось смеяться. Я хотел получить удовольствие и развлечение от всего этого. И получил.
Он начал снова.
— Парень,— сказал он — у него не было другого имени для человека, какого бы возраста тот ни был, когда он злился, — парень, — сказал он, — не думай, что ты получишь здесь свободу действий, потому что не получишь. Я видел тебя сегодня утром — и многие из моих людей тоже заметили...
— Но разве ты сам не знаешь... — начал я, и был готов раскрыть ему всю правду, но он перебил меня. И тут, кажется , я стал понимать, что у него на уме.
— Когда мой бедный отец умер двадцать лет назад (да упокоится его душа справа от Бога), когда он умер, говорю я, он дал мне совет. «Семья Тротт на этом пути уже полтораста лет, — сказал он, — и в их шоу никогда не было ни дурного поступка, ни предательства, ни чего-либо подобного. Пусть так будет и впредь, — сказал он. Так и будет, отец, — сказал я, — пока я жив. Благослови тебя Бог, сын мой; да поможет тебе Бог, сын мой, — сказал он, и ускользнул из жизни, как рыба из рук. И с того дня я держал репутацию моей семьи высоко. Люди, которые были под моим попечением, особенно женщины, я был для них не хозяином, а словно in loco parentis... и если мой отец, что в царствии небесном, смотрит сегодня вечером сверху на своего любимого сыночка, он может засвидетельствовать...»
По тому, как он это говорил, с таким волнением, с такой искренностью, мне показалось, что он действительно верит — что он думает, будто я собираюсь соблазнить Толстуху. Но я знал лишь часть истории. Прошло время, прежде чем я понял её целиком. Я подумал было раскрыть ему свою часть правды, но меня обуял какой-то бес. Я обдумывал план, и если бы он удался, было бы над чем посмеяться.
— Я должен расстаться с тобой, молодой человек, — сказал он, — хотя это не единственный твой недостаток.
— Если мне приходится уходить, — сказал я, и я едва не рассмеялся, — неужели я не могу забрать её с собой?
— Забрать её с собой, чего!? — сказал он, и мне показалось, что он сейчас меня ударит, — Забрать её с собой! Забрать её с собой! Клянусь душой, и это не грех на моей душе, если ты не сошёл с ума по-настоящему!
— Я не сошёл с ума, — сказал я спокойно, — я помолвлен.
— Помолвлен!
Он чуть не упал в обморок. Мне пришлось сказать что-нибудь, иначе меня бы разорвало от смеха.
— Помолвлен! — повторил он.
— Помолвлен, — сказал я, — ты мне не веришь?
Он посмотрел на меня. Мы смотрели друг на друга.
— Спроси её сам, если не веришь мне, — сказал я.
Один из его людей проходил мимо двери шатра.
— Скажи Нил, чтобы пришла сюда, — сказал он ему, — скажи ей, что я её зову.
(Нил они называли Толстуху.)
Пришла Толстуха, и на ней лица не было. Он был её хозяином. Она была готова упасть в обморок перед ним.
— Будь смелее, — сказал я ей.
Она начала плакать.
— Так что? — ты согласна на него как на жениха, — сказал ей лысый карлик, — но если нет…
Я не расслышал остального, если это вообще было сказано, потому что она разразилась новым всхлипом.
— Ты согласна выйти замуж за этого человека? — спросил он её. — Скажи да или скажи нет.
— Выйти замуж за этого человека? — сказала она сквозь слёзы, с изумлением.
— Да, выйти замуж за этого человека. Ты согласна, говорю я?
Она не ответила. Она подумала, что мы оба над ней издеваемся, но это было не так. Лысый карлик был совершенно серьёзен.
— Она стесняется тебя, — сказал я ему, — но сегодня утром она была вполне согласна выйти за меня. Не так ли?
— Д-д-д-а, да, — сказала она, вытирая глаза.
— Это помолвка, — сказал лысый карлик, — но я хочу, — сказал он, — чтобы всё было по правилам и как положено. Пусть у нас будут свидетели, — сказал он, — что этот человек согласен жениться на этой женщине. Пусть у нас будут свидетели, — сказал он, — что она согласна выйти за него. Пусть всё будет чёрным по белому, — сказал он, — пусть всё будет под рукой и под печатью обеих помолвленных сторон, — сказал он, вытаскивая из кармана большой лист бумаги.
Он свистнул. Пришли двое или трое его людей.
— Созовите всю команду, — сказал он.
Их созвали. Пришла девица в одежде королевы фей, и мужчина, который правил её конём; пришли смотрители диких зверей; пришли музыканты; пришли двое механиков, все в мазуте и смазке; пришли клоуны; пришли их жёны и дети, и у всех были обожжены пальцы. Но лысый карлик сделал вид, что не замечает этого.
Он зачитал бумагу. Что я согласен жениться на этой женщине — вот и всё, что в ней было. Я поставил свою подпись. Толстуха поставила свою, смущённо. Ещё двое стали свидетелями. Карлик тщательно спрятал бумагу в карман.
Некоторые из присутствующих получали огромное удовольствие от всей этой затеи. Можно было подумать, что во всей Ирландии не было человека счастливее меня, с рукой толстой женщины в своей руке.
— Теперь у вас впереди большая работа, — сказал лысый карлик своим людям, — но сегодня вечером в одиннадцать часов, когда люди разойдутся по домам, когда вы закончите ночную работу, приходите все сюда, приходите, каждый сын своей матери и каждая дочь своего отца, и если не будет веселья, и смеха, и радости, то я не Альф Тротт.
Его люди стали расходиться.
— Сегодня вечером у нас будет великая ночь — великая ночь, говорю я, — сказал он им, и мне показалось, что он говорил чистую правду. Великая ночь у нас будет, если это в моих силах —  я им устрою  великую ночь!

XIII.
Примерно за полчаса до того, как открыли ворота, кто,  вы думаете, зашёл ко мне? Сам лысый карлик. У него был такой вид, словно он был очень доволен собой, и помолвкой, которую он для меня устроил, и всем миром в целом. Он не забыл помыть руки в воздухе; не забыл подмигнуть мне, и когда вы видели, как он подмигивает, и когда видели ухмылку, появлявшуюся на его лице, и то, как его длинный кривой нос и острый подбородок пытались поцеловать друг друга над его ртом, вы не могли бы не рассмеяться, даже если бы пытались сдержаться. Над нами висела лампа, и от того, как свет падал на его жёлтое лицо, и от того юмора и плутовства, что читались на этом лице, можно было подумать, что его создали только для того, чтобы вводить людей в припадки смеха. Во всяком случае, я разразился смехом, хотя и подозревал, что надо мной готовят какой-то трюк. Разразился и он. Мы оба разразились смехом одновременно. По всему полю был слышен наш хохот. Он не сильно ударил неожиданно меня в бок. И продолжал толкать меня в бок локтем. Я ответил ему тем же. Мы снова разразились смехом, но бедняга вряд ли понимал, по какой причине я смеюсь.
Наконец, он перешёл к делу.
— Я безумно рад, молодой человек, — сказал он, — что ты в конце концов её получил.
Я не ответил. Сделал вид, что смущён.
— Если она и толстовата немного, — сказал он, — так это же лучше.
А я уже решил, что буду делать. Подумал, что, может быть, смогу немного повеселиться за свой счёт.
— Мне бы не было до неё никакого дела, — сказал я, — если бы не ее небольшая толщина. Толстые женщины...
— Ах, толстые женщины! толстые женщины! — перебил он меня, — они самые красивые, самые ласковые, самые добрые, самые кроткие, самые тихие и разумные. От них не бывает ни ссор, ни скандалов. Они принимают мир таким, как он есть. Они всегда счастливы, довольны и веселы. Всё, что у них есть, они используют с удовольствием и спокойствием. Если бы я собирался жениться, я бы не взял никого, кроме толстой женщины. К черту женитьбу!
Он снова начал толкать меня локтём в бок и подмигивать. Иногда мне хотелось смеяться; иногда хотелось задушить этого проныру, но в конце концов добро победило зло.
— Если бы я не думал, что она сама не в восторге... — начал я, но пришлось остановиться, чтобы он не подумал, что я издеваюсь.
— Ты думал, что она сама не в восторге! — сказал он, и на нём лица не было от изумления. — Она в восторге, парень. Она совершенно в восторге. Нет на свете мужчины, который был бы ей милее тебя. Ты светлый парень. Ты красавец. Ты цветущий мужчинаЖ. Ты её выбор.
— Хорошо чешешь. Твои слова, да Богу в уши.
— Ах, ты плут! — сказал он. Он подмигнул, но если и подмигнул, то глаз так и остался закрытым. Он дал мне ещё один толчок под рёбра. — Ах, ты плут! — сказал он, — я заметил тебя. Я давно тебя заметил. Не думал, что ты так хорошо умеешь морочить бабам голову. Чёрт побери, не думал! И как ты её выбрал! (Он дал мне ещё один толчок под рёбра.) Толстые женщины! Клянусь душой, мне надо их избегать. Они опасны... они очень опасны!
(В моем шатре было маленькое окошко повыше, и я заметил, что кто-то снаружи заглядывает к нам. Это была сама Толстуха: она пришла навестить меня и поговорить о помолвке перед открытием шоу, но, увидев лысого карлика, она так быстро удрала, как только могла. Он её не заметил.)
— Когда свадьба состоится, — сказал я через некоторое время, — ты должен дать моей жене приличное приданое.
— Без сомнения. За кого ты меня понимаешь?... но ты слушай, что я сделаю...
Он остановился и посмотрел мне прямо в глаза. И это был не добрый, справедливый взгляд, а тот взгляд, каким кошка смотрит на мышку, боясь, что она ускользнёт от неё в свою норку. Я про себя так и окрестил его — «взгляд лысого карлика», и с тех пор не видел его ни на чьём другом лице.
— Когда свадьба состоится, — сказал он, — я буду платить вам пять фунтов в неделю. Пять фунтов! Я поселю вас обоих в одном шатре. Я объявлю миру о свадьбе... но ты должен дать мне слово, что не уйдёшь от меня как минимум на два года.
Я хорошо знал, что у него на уме. Ему бы только удержать меня и сделать из меня страшилище и диво дивное на потеху всему миру — вот и всё, чего он хотел. Я промолчал из страха, что выдам свои мысли. Заговорил он, и говорил так, словно обращался к большой толпе людей, которые придут посмотреть на "Сумасшедшего" и его невесту, Толстуху.
— Самая толстая женщина в мире, — сказал он. — Двадцать семь стоунов веса. Толстая Женщина, вышедшая за Сумасшедшего, который убил восьмерых мужчин в Германии ножом! И на нём ещё следы крови! И разве они не живут спокойно и мирно рядом друг с другом? Ах, девушки, разве не чудесна любовь? Великий ирландский поэт Томас О Мор не заблуждался, когда сказал, что нет ничего на свете могущественнее её. Как думаете, девушки? Если не знаете, спросите у молодых мужчин. Но погодите... как именно сказал поэт?... Ах, да поможет мне Бог! Память уже не та, что раньше…
Он посмотрел вдаль. По его виду можно было подумать, что он увидел что-то вдали, что-то чудесное, чего никто другой не мог видеть. Он стоял так несколько минут, не говоря ни слова.
— Любовь! — сказал он наконец, протягивая руки вперёд. — Любовь! — сказал он и вдруг встал. — Любовь! сколько ссор и скандалов, сколько битв и сражений, сколько войн и убийств она устроила с начала мира до сегодняшнего дня! И до сих пор её не усмирили! Любовь! Ах, разве она не так же постоянна, как холмы, не так же славна, как солнце?... Разве любовь сегодня изменилась хоть чем-то по сравнению с временами храбрых детей Уснеха? Нет, дорогие друзья! У Сумасшедшего есть своя Дейрдре. Да, и он предпочёл бы её любой другой… но не уходите пока, молодые женщины… если останетесь ещё немного, они начнут целоваться… Ах! Ах! разве не чудесна любовь?
Каждый раз, когда он произносил слово "любовь", он закрывал глаза, и по его рту и губам можно было подумать, что он пьёт мёд. Если бы ему удалось сказать те же слова перед толпой, и сказать так же, я не сомневался, что они собирались бы к нему тысячами. Но поэт не может сочинить красивые стихи всякий раз, когда захочет: сегодня в маленьком лысом заговорила поэтическая жилка, сильнее, чем когда-либо прежде. Он был воодушевлён; тем же воодушевлением, что бывает у поэта, когда он читает свои собственные стихи.
— Пять фунтов, — сказал я тихо, но так, что он услышал, и сказал это так, чтобы он подумал, что я всё это время думал о деньгах и что я совершенно доволен приданым.
— Пять фунтов, — сказал он, и нельзя было подумать, что он только что поэтично говорил о любви, — пять фунтов, это большие деньги: ты будешь богат.
— И ты не останешься без доли, — сказал я, подмигивая ему, — весь большой мир придёт нас смотреть.
— Может быть, ты и заработаешь немного, — сказал я невинно, — но что до меня, так в предсказании сказано, что я умру голодной смертью... впрочем, публика уже собирается.
Меня одели и приготовили. Дверь шатра открылась. Лысый карлик взял себя в руки. Он встал в дверях.
— Сумасшедший! Сумасшедшего можно увидеть здесь! Сумасшедший, который убил восьмерых мужчин длинным острым ножом! На нём ещё следы крови! — и так далее, чтобы заманить людей.
Но он успел сказать мне, прежде чем кто-то пришёл, что нет большого смысла хвалить шоу без поэтической речи; что ирландцы — поэтический народ, что никакой лидер толпы не сделает добра своей стране и своим людям без жилки поэзии; что утром в гостинице он встретил поэта, и что он договорился купить у него длинную поэму за двадцать фунтов — длинную поэму, восхваляющую помолвку; что он сам выучит поэму наизусть, так что толпа подумает, что это он сам её сочинил, пока он её читает.
— Пять фунтов, — сказал я.
— Пять фунтов, — сказал он.
— Под твоим именем и печатью, — сказал я.
— Под моим именем и печатью, — сказал он.

XIV.
Было десять часов. Шатёр был набит битком. Люди, что собрались здесь, были спрессованы друг в друга, как сельдь в бочке. Иные стояли так далеко, что меня им не разглядеть. Там был и лысый карлик — бился, как рыба об лёд, пытаясь расчистить место и для своих, и для тех, кто толпился снаружи.
Разделавшись с этим, он взобрался на ящик посреди толпы.
— Друзья мои, — сказал он, — жители Голуэя, — сказал он, — есть у меня к вам сегодня вечером пара слов. Вы видели — да и не верится, чтобы здесь был кто-то, кто не видел мою Толстуху. Она мне не жена, как вам известно, я ещё не женат...
— Рановато тебе ещё, — сказал кто-то.
— Правда твоя. И впрямь рановато... но в Голуэе есть и красавицы...
Он огляделся. Некоторые женщины в толпе насторожились.
— Но что до этой моей Толстухи, — сказал он, снова обводя толпу взглядом и произнося слова так, словно судья выносил смертный приговор, — эта моя Толстуха, — сказал он, — она... влюблена.
По шатру прокатился смех.
— Но это ещё не самое страшное, — печально продолжил мой хозяин, — а то, что сердце своё — а сердце у неё большое — она отдала человеку, который здесь, среди вас, в этот вечер.
Он хитро покосился на молодого парня, стоявшего рядом. Все взгляды обратились к нему. Парень покраснел.
— Клянусь душой, Питер, — сказал его приятель, — да ты здесь торчишь каждый вечер с тех пор, как они приехали.
Лысый карлик услышал. Сделал вид, что нахмурился.
— Запомни, молодой человек, — сказал он, глядя на покрасневшего, — запомни, что я нахожусь in loco parentis, если ты понимаешь по-латыни. То есть я ей вместо отца. Но я доволен этим молодым человеком — совершенно доволен. Её выбор одобряю.
Парень хотел что-то сказать. Не вышло. Он, кажется, потерял голос.
— И он сам ею доволен. Нечего мне от вас скрывать, кто это... — он сделал театральную паузу и произнёс громким шёпотом, — это там, внутри... это наш Сумасшедший.
Можно было услышать, как падает булавка. Все присутствующие смотрели на меня, разинув рты. Сам лысый карлик возвышался на своём ящике, и молчал.
Он заметил одного из своих людей у двери.
— Введите её, — сказал он.
Её ввели. По тому, как она шла, по тому, как её покачивало, можно было подумать, что это большой корабль на якоре, который качает волнами.
Те, кто видел её впервые, были поражены. Заговорил лысый карлик.
— Жители Голуэя, — сказал он, — дорогие друзья, — сказал он, — приглашаю вас всех на свадьбу. Сама свадьба будет через месяц, но торжество будет знатное; будет месячный праздник; медовый месяц у них начнётся заранее. Завтра вечером мы начнём веселье, и если не будет смеха и радости, то я не Альф Тротт... да, друзья мои, больше денег с вас не возьмут — та же цена, два пенса с человека.
В толпе нашёлся шутник. Выкрикнул стишок по-английски:
"Bring your own tea and sugar;
Bring your own bread and butter;
But you'll come to the wedding—
Won't you come?"
(Приносите свой чай и сахар,
Приносите свой хлеб и масло,
Но на свадьбу вы придёте —
Не так ли?)
Все разразились хохотом. Посыпались насмешки над лысым карликом и его «той же ценой».
Он стоял ко мне спиной. Люди смотрели не на меня и не на уродца, сидевшего рядом со мной, — только на лысого карлика.
Я высвободил свою деревянную ногу. Надел её. Сбросил фальшивые волосы и звенящие медные цепи. Схватил кол, что стоял рядом, и превратил его в костыль. Резко вскочил на ноги.
Они остолбенели, увидев, что я стою.
— Слово, — сказал я громким голосом, — дайте мне слово, друзья.
Некоторые женщины стоявшие прямо передо мной испугались. Ещё бы мне не дали слово! Если бы вы видели лысого карлика! Он словно прирос к земле. Не мог пошевелиться.
— Дорогие друзья, — сказал я, — вы слышали, что вам наплели о моей помолвке. Это все, сплошная ложь. Этот проныра не способен ни на что, кроме как врать. Когда он выставил меня перед вами, разве это не была ложь? И разве он не выманил у вас немало денег своими байками с тех пор, как приехал? Тот нож, который вы видели недавно, был испачкан лишь кровью петуха. Разве он не обманул вас, жители Голуэя? Разве вы не простаки? И остальные его диковинки почти так же лживы, как и эта . Во что вы еще четверть часа тому назад верили. Как же легко вы расстаётесь со своими деньгами! Но я оставлю его самого расхлёбывать эту кашу - он в этом мастер.
Я ударил костылем о землю, и сердце моё ликовало. Я знал, что когда-нибудь отомщу ему за все несчастья. Но не думал, что это удастся мне так блестяще.
Начался скандал и драка. Одни из присутствующих хотели лишь вернуть свои деньги. Но была и другая часть, самая многочисленная, и их не могло удовлетворить ничего, кроме крови лысого карлика. Он оказался среди них, и это было ужасное зрелище. На нём не осталось ни одного целого клочка одежды. Его толкали, били, калечили. А когда они устали от этого, начали разрывать шатры на части. Не оставили у вора ни на пенни ничего целого. Некоторые говорили, что подожгут всё это место. Но не подожгли.
Люди, что были снаружи на поле, услышали этот шум. Люди лысого карлика тоже его услышали. Обе группы дивились, что там происходит. Они попытались войти, но, конечно, поскольку внутри было набито битком, это было бесполезно. Они просто снесли шатёр. Там началась настоящая бойня. Там не было света, и они били друг друга наугад. Когда человек наносил удар, он не знал, бьёт ли своего приятеля или кого-то из людей лысого карлика. И были среди них такие, кому было всё равно. Казалось, им хотелось лишь размахнуться палкой да проломить кому-нибудь череп. Лысому карлику удалось сбежать с поля боя. Но некоторые всё ещё гнались за ним. Когда погоня не удалась, кое-кто решил, что остальные его защищают. Тогда началась драка между этими двумя группами. В конце концов, это была уже не одна большая битва между обманутыми людьми и командой лысого карлика, а словно сотня одиночных поединков по всему полю.
Я держался в стороне от побоища. Думал, что смогу найти лысого карлика и сдать его с потрохами.
В конце концов поле очистилось. Люди поняли, что среди них нет никого из команды лысого карлика. Всё успокоилось.
Я прогуливался по полю, когда ко мне поспешно подошли  люди лысого карлика. Этот честный человек был еле жив,  он потерял много крови в драке. Ему больше не было до меня дела. Он был готов отдать мне мои деньги, если я уеду немедленно. Разве мне не лучше уехать на двенадцатичасовом поезде?
Я согласился. У меня был всего лишь четверть часа, чтобы успеть на поезд, но я успел. Глядя в окно, когда поезд отходил от станции, я увидел Толстуху у стены под фонарём — она вытирала глаза.
· · · · · · ·
Если ты когда-нибудь поедешь в Голуэй, спроси про это шоу, и тебе будет над чем посмеяться. Лысый карлик покинул большой город где-то ночью, и вряд ли он оставил после себя благословение.

XV.

Снова Лондон! Огромный, страшный город, который вечно тянет свои щупальца к людям за сотни миль, чтобы втянуть их, проглотить, перемолоть и переделать на свой лад...

И я мчался туда так быстро, как только мог меня доставить паровоз. Разве у меня не получится? Разве я не мог получить с лысого карлика плату за целый сезон? Разве это была не моя работа? Мужества у меня было хоть отбавляй, и всё же, сидя в том поезде, мне казалось, что я делаю что-то не то. Я чувствовал, что мне суждены лишь невзгоды и дурной конец, хотя разум и память и рассудок твердили мне, что поездка закончится хорошо, что мне нужно ехать и добиться своего; что в конце концов всё получится; но что-то внутри меня, сильнее и могущественнее разума, живее рассудка, нашептывало и пророчило, что я иду навстречу собственной гибели. Если бы я мог повернуть назад, пока эта борьба ещё шла, я бы непременно повернул, но поезд уже прибыл на станцию, прежде чем она закончилась.

· · · · · · · · · ·

Великая битва окончена. Разум и рассудок одержали верх над той неведомой, непостижимой силой, что тянула меня назад. Я уже в самом сердце города. Рассудок снова заговорил: разве у меня теперь нет ремесла, которого не было, когда я впервые повстречал лысого карлика? Люди видели меня и не догадывались, какое богатство во мне скрыто, если только он хоть немного знаком с миром ярмарочных зрелищ. Конечно, мне стоило лишь прийти в любое шоу, надеть фальшивые волосы, нацепить медные цепи на шею и талию, раскрасить щёки, завопить, как я делал у лысого карлика — и работа была бы у меня в кармане! Разве медные цепи, фальшивые волосы и краски не лежали у меня в чемодане? Передо мной был целый мир: слава и кое-какие деньги — столько, сколько прокормило бы меня в Ирландии в старости. Вернуться домой к родным, как я думал в поезде? Безумие. Разве у меня не было немного денег? Разве мне не причиталось до сорока фунтов от лысого карлика? Разве я не мог найти место в любом шоу, если бы захотел? И что я стал бы делать дома, где мне, возможно, были бы и не рады?

Но вдруг этот лысый черт не вернет мне мои деньги так скоро? Может, я потратил слишком много на дорогу? Я зашёл в укромное местечко и пересчитал то, что было в кошельке. Результат меня не обрадовал. Но хватило бы как минимум на два месяца. А если этот жёлтый карлик не вернет мне моё до того времени, что я буду делать?

Я не успел еще решить этот вопрос, как тяжёлый запах жареного мяса донёсся до меня через улицу по ветру. Я был голоден. Почти ничего не ел с тех пор, как уехал из Голуэя. Хороший обед мне был просто необходим. Я перешёл на ту сторону, зашёл в закусочную и набросился на еду с жадностью и усердием.

Не успел я доесть, как заметил двоих мужчин за столиком неподалёку, вовсю угощавшихся. Один — огромный, длиннорукий, костлявый; другой — маленький, плешивый, и сказать о нём можно было разве что то, что всю беседу вёл он один. Время от времени он подмигивал большому, и тогда тот начинал сыпать словами, как из мешка. Они сидели слишком далеко, чтобы я мог расслышать хоть слово, но мне почему-то показалось, что я уже встречал этого костлявого. Мне показалось, что я узнал его манеру говорить, хотя и не понимал, о чём он. Наконец он посмотрел в мою сторону. Хлопнул в ладоши. На его губах появилась ухмылка. Он встал.

— Так это ты! — сказал он, подходя ко мне.

Я узнал его мгновенно, как только он заговорил. Кто же это мог быть, как не тот самый большой парень, который давным-давно дал мне маленький стул в гостинице. Я пожал ему руку. Сердце моё отогрелось при виде такого щедрого и сердечного человека. Добрый знак — встретить кого-то подобного в первый же день по возвращении в город.

Он начал спрашивать, стоя передо мною. Где я был? Чем занимался? Хороши ли мои дела? Он задал мне сотню вопросов подряд, прежде чем я успел ответить хотя бы на один. Слова сыпались из него с бешеной скоростью, и судя по количеству ругательств и клятв в его речи, посторонний слушатель подумал бы, что он в бешенстве и ссорится со мной. Но это было не так. Он не вкладывал в ругательства их обычного смысла. Его клятвы не несли общепринятого значения. Они были нужны его речи так же, как кружева женскому платью — для отделки. Часть ругательств и я позаимствовал у лысого карлика. Но маленький плешивый не удовлетворился моим рассказом. Большой костлявый парень покатывался со смеху, но на лице плешивого не дрогнула ни одна мышца.

— И ты подписался под этим — не так ли? — спросил он.

— Подписался.

— А кто-нибудь был свидетелем?

— Двое.

— Я полагаю, ты у него в руках. Если ты не согласен жениться на этой молодой женщине...

— Она не молодая, — перебил я его с досадой.

— Неважно... но я сделаю как юрист всё, что в моих силах. Не бойся, я не подведу.

— Ну ты и шутник, — сказал мне большой парень, — конечно, никакой помолвки и не было?

Я сам рассмеялся. Оба подумали, что калека шутит.

— Не сомневайся, ты получишь свои деньги, — сказал юрист и принялся писать.

Мы попрощались с ним и ушли.

XVI.

Снова старый пансион, где меня пристроила больничная сестра. Снова та же комната, и та маленькая картинка с тремя молодыми людьми, которые так мирно пили втроем, всё ещё висит на стене. Глядя на этих троих (а солнце так ласково их освещает, словно жалеет), я пытаюсь понять, почему хозяева так мне рады. Я не был с ними ни ласков, ни приветлив. Разговаривать с ними — пустая трата времени. Утром ухожу. Вечером возвращаюсь, здороваюсь, когда встречаю их на лестнице, — вот и всё наше общение. Но у меня были деньги. Я платил вовремя. Они не имели на меня ни пенса обиды. Пока деньги были, меня приветствовали, но не меня самого, а мои деньги.

Что будет, когда я скажу им, что деньги кончились? У меня теперь нет ни гроша. Хозяйка уже ждёт от меня платы. Она ещё не потребовала ни пенса, не намекнула даже словом. Может, она думает, что деньги у меня есть, но я просто не хочу платить, что я вовсе не такой уж честняга. Никто никогда не считал меня джентльменом, пока я не поселился в этом доме. У меня была куча денег до самого последнего времени, и я не работал ни дня, так что неудивительно, что эта женщина решила, будто я важная шишка.

Я не слишком-то её ценил, но всё же меня больно задевает мысль, что она может обо мне думать плохо. Хотелось бы  это загладить.

Но для этого нужны деньги. Где их взять? Уже месяц я не пропускал дня, чтобы не навестить юриста. Но у него всегда был один и тот же ответ — старая дурная весть: нет ни слуху ни духу о жёлтом карлике и его шоу. Он не знал, в какой из четырёх сторон света тот находится, хотя был совершенно уверен, что тот получил первое письмо, адресованное ему. Не было смысла идти к нему снова. Он уже начинал уставать от меня. Хозяйка тоже начинала уставать. Я не знал, в какой день меня вышвырнут. Ни она, ни он не будут меня уважать, пока мой карман снова не наполнится. Богатый калека и бедный калека — это совсем разные вещи.

Постучали в дверь комнаты. Это, конечно, хозяйка — пришла за деньгами. Я прикинулся спящим, надеясь, что она уйдёт. Не тут-то было. Она постучала снова.

Деревянная нога стояла на стуле рядом со мной, но мне было тошно, если бы кто-то её увидел. Я сунул её под кровать.

— Войдите, — сказал я тому, кто был за дверью.

Хозяйка просунула голову.

— У двери какой-то человек, говорит, что у него к тебе дело: не уйдёт, пока тебя не увидит, говорит.

— Что за человек? — спросил я, думая, что это сам жёлтый негодяй: если он...

— Большой костлявый, грубо говорит.

— Впусти его.

Кто же это мог быть, как не он, тот большой парень, который дал мне стул в тот давний вечер. Он сел у моей кровати.

— У меня к тебе два письма, — сказал он, — юрист передал. Я знал, что этого жёлтого карлика прижмут; я знал, что его заставят расстаться с деньгами. Я не ошибся, когда свёл тебя с юристом. Он сам...

— Дай мне письма, — перебил я его.

Он достал из кармана два письма. Положил их на кровать.

Наконец-то у меня были деньги. Я мог заплатить. Мне не придётся идти по миру. Мне не придётся идти на низкие уловки. Я долго смотрел на письма, прокручивая в голове то одно, то другое. Плата за сезон! До сорока фунтов! Я был богат. Бедный день больше никогда не постучится ко мне.

— Открой их, — сказал большой парень.

Я взял одно и вскрыл. Из него не выпало ни одной монеты.

— Это не от жёлтого, — сказал я.

— А другое?

Я снова посмотрел на письмо. На нём было имя Толстухи! У меня чуть душа не вышла.

— У тебя есть ещё одно, — сказал большой парень. Он протянул мне второе письмо. Я вскрыл его. Внутри не было денег. Я не мог читать. Перед моими глазами были только маленькие чёрные точки.

Большой парень взял первое письмо, которое я вскрыл, и начал читать вслух. Каждый смешок он выдавливал так, что было слышно через всю улицу.

— Клянусь душой, никогда бы не подумал, что ты из таких. Чёрт бы побрал. Разве она не гоняется за тобой? Разве она не нежна и любяща? А я всё это время думал, что тебе и вовсе нет дела до женщин! Но послушай это! Послушай! — и мой человек начал читать:

«Мой дорогой братец, дитя моё сердечное, береги себя. Ты ему нужен. Он не переживёт этого, если не вернёт тебя. Маленький клялся и божился, что не успокоится, пока либо ты не вернёшься к нему, либо один из вас не умрёт. Он встал на колени на большой дороге посреди ночи перед всем своим шоу, с Библией в руках, с непокрытой головой, а луна светила на него — о, если бы ты его видел. Это бы пронзило твоё сердце. О, если бы с тобой случилось какое несчастье, такими нежными мы были друг к другу...»

Каким бы злым я ни был, я не мог не рассмеяться. Большой парень издал свой старый рёв.

— Читай вслух, — сказал я.

Он начал снова:

«...Но тебе не было никакой пользы портить то прекрасное шоу, что было на дороге - а ты его испортил. Дурная слава пошла впереди нас — всё в шоу было ложью, говорили. Писали письма в газеты — и, поверишь ли? в одном из них сказали, что я сама была ложью, что я вовсе не такая тяжёлая  и толстая, как говорили! Я сначала думала, что это ты писал те письма, но когда мне показали то одно, я поняла, что ошибаюсь, потому что ты не стал бы лгать, и нет человека, который лучше тебя знал бы, какой у меня большой вес. Но я теряю плоть с каждым днём без тебя. Даже скелет от меня не останется, если ты не придёшь ко мне или не дашь о себе знать...»

Большой парень посмотрел на меня. В его глазах был смех, но мне было не до смеха. Меня злило, что он надо мной издевается. Я вырвал у него письмо.

— Она очень-очень по тебе тоскует, — сказал он, — тебе бы только жениться на ней, и всё было бы хорошо.

— Клянусь чёртом, если ты не замолчишь...

— Молодая красивая девушка — и она, наверное, красивая, а... молодая красивая, цветущая девушка, умирающая от тоски и разбитого сердца из-за тебя! — сказал он. — "Даже скелет от меня не останется, если ты не дашь о себе знать", — сказал он.

Я пригрозил ему костылём. Он только рассмеялся. Он не думал, что я серьёзен, но всё же отодвинулся от меня.

— Молодая красивая девушка, умирающая от любви к тебе, а он даже не даст о себе знать! Не пошлёт ей весточки, что он жив, что он в порядке! Стыд тебе! Мировой стыд тебе! А ты ещё и помолвлен с ней! Как же я был слеп, когда ты сказал нам в конторе юриста, что вы помолвлены! Я-то думал, ты шутишь, а тут, оказывается, такая драма! Срам тебе! Срам тебе! Тебе бы на ней жениться!

Сказав всё это, большой парень откинулся на стул и разразился хохотом. У меня в руках было другое письмо, и я читал его. Оно было от юриста лысого карлика, и тот угрожал судом из-за помолвки, которую я дал толстой женщине, и из-за лживых писем, которые я послал в газеты, оскорбляя лысого карлика и критикуя его шоу. Я не получу своих денег, пока не улажу оба вопроса. Чем быстрее улажу, тем лучше для меня. Сам жёлтый был бы доволен отдать мне мои деньги в качестве платы, но мне пришлось бы уладить дело с Толстухой по-другому.

Большой парень забрал оба письма и отнёс их юристу, чтобы тот всё уладил. Жёлтому придётся самому разбираться со своими счетами, как бы ни решился вопрос с женщиной.

— Не падай духом; ты ещё получишь свои деньги, — сказал большой парень, уходя, но бедняга не знал, что я не могу ждать, что у меня в мире нет ни единого рыжего пенса, что я уже голоден. На меня напало уныние, когда он ушёл. На сердце напала печаль. Какое же несчастье, что я вообще сюда вернулся! Останься я дома, так бы там и жил. Если бы между нашими островами был мост, я бы по нему пешком обратно пошел, хоть и на пол-ноги!

Снаружи прошёл бродяга. Я хорошо узнал звук его палок по каменным плитам улицы. Он, наверное, просил милостыню или торговал мелочью. Меня чуть не потянуло к окну, чтобы посмотреть на него — чтобы увидеть, каким я сам стану очень скоро. Но я не пошевелился в кровати. Деревянную ногу я не надевал весь день до самого утра, только думал, и это были не радостные мысли, а горькие, мучительные мысли, которые ранили моё сердце и терзали меня, острые, болезненные мысли, которые дают человеку понять, как мало в мире добра, как велико в нём неравенство, живые, горячие, злые мысли, что режут сердце и не дают ему снова смотреть на мир так, как смотрело раньше.

Я был голоден, и в ту ночь это был не только голод тела, но и голод сердца, и разума, и души.

XVII.
Я не выходил из дома два дня, и за эти два дня почти ничего не ел. На третий день я поднялся и выбрался наружу. И решил не возвращаться, пока не соберу столько, чтобы заплатить хозяйке, рано или поздно.
Сначала я думал пойти прямо в контору юриста, надеясь, что у него есть для меня письмо, но, взглянув на часы, увидел, что ещё нет и десяти: контора не открыта. Рядом был большой парк, и я зашёл туда, чтобы убить пару часов.
Это было маленькое лето святого Михаила, но солнце светило так же ярко, как в начале августа. Весь парк был забит людьми. Трудно было найти место даже для двух подошв. Только в одном углу было немного свободно.Но и там хватало народу, и все лежали на земле. Все они были бродягами и скитальцами. Большинство из них лежали лицом вниз. Другие — на спинах, глядя в небеса. Некоторые спали. Другие просыпались. Один ругался так, что расколол бы скалы Борна. Другой растягивался и чесался, и можно было подумать, что это тяжкая и ужасная работа.
Старые лохмотья, что на них были, если и пропускали холодный зимний ветер, то точно так же пропускали и тёплый солнечный свет. "Если у тебя нет торфа, грейся солнцем", — думали они все до единого.
Этот парк напомнил мне огромного, отвратительного гиганта в отвратительной проказе — ужасной болезни, что разъедала его плоть до костей, и на коже выступали большие чёрные пятна. И от боли, что причиняла ему эта болезнь, его кожа стала зелёной, как мне показалось, а в его плоти были судороги, от которых эти чёрные пятна то и дело дёргались.
Я тоже грелся на солнце, на груди этого отвратительного, больного гиганта.
· · · · · · · · · ·
Мне нет дела до чёрных пятен на его коже. Я лежу на спине. Вокруг меня огромные деревья. Ветер стонет в их вершинах. Листва весела и шумна, но это уже не та музыка, что была в начале лета. Они веселы по-особенному, в это время умирания. Каждый порыв ветра, что бьёт по жёлтым листьям, издаёт странный звук, словно хрипение смерти. Но остальные листья радуются и ликуют, что так долго держатся перед лицом смерти, что им уготована. Один из этих жёлтых листьев падает мне на голову. Я позволяю ему остаться там, где упал. Другой падает мне на рот. Они падают густо вокруг меня. В бродягах, что заполняют этот парк, нет ничего, кроме больших жёлтых листьев, что упали с какого-то дерева, как мне кажется...
У моего уха пучок травы. Когда ветер бьёт по нему, он ударяет меня по уху, и я притворяюсь, что этот пучок травы всё время зовёт меня посмотреть на него, что он живой. Но я не смотрю. Этот пучок травы злит меня. Я протягиваю руку, чтобы убрать его. Вижу жёлтого длинноногого жука, полумёртвого, на его вершине. Когда я шевелю пучок, он падает и поднимает ноги, чтобы защититься. Я замечаю, что их здесь много, того же вида, и все они выглядят полумёртвыми. Они впадают в спячку на зиму. Если бы я мог сделать то же самое! Я беру пучок. Кладу в рот. Жую его, как корова. Я притворяюсь, что это не от голода...
Голод! Кто бы подумал, что я буду голоден! Разве я не ел свой старый обед вчера? И разве деньги не ждали меня в конторе юриста. Возможно. Жёлтому не удержать мои деньги. В том письме, что он написал, была только шутка. Разве это не мои собственные деньги? Но я оставлю их в конторе юриста на месяц, на квартал, на год, если захочу. Если бы я пошёл за ними сейчас, этот прохвост-юрист подумал бы, что я в нужде. Я не пережил бы этого, если бы он подумал, что я голоден!
Не думая о себе, я затянул ремень на талии. Я жевал пучок травы у уха так долго, что рот позеленел от него.
Бьют часы. Колокол какого-то храма. Я слышу каждый удар. Один — два — три — четыре... Но не может быть ещё четырёх. Конечно, было только десять, когда я вошёл сюда. Юрист уже ушёл домой. Я не получу свои деньги сегодня. Мне нужно поторопиться.
Я резко встаю и иду так быстро, как только могу на своей пол-ноге. У меня кружится голова. Я шатаюсь из стороны в сторону на костылях, словно пьяный. Пьян я, конечно, — пьян от голода. Странные, безумные мысли, что приходят ко мне и уходят, как ветер, — это только мысли пьяного, только видения безумца. Смогу ли я дойти до ворот парка, не ударив палкой в правой руке о землю больше, чем сорок семь раз? Если получится, я буду уверен, что деньги Жёлтого в конторе юриста ждут меня. Если не получится, я останусь без них. Я сделал ужасное усилие, чтобы дойти до ворот, ударив палкой о землю ровно сорок семь раз. Ведь это я выполнял работу! Ведь это я зарабатывал свою удачу! Пот лился с меня ручьём, а солнце безжалостно пекло меня. Пожалели бы меня, ужаснулись бы, видя, как я корчусь и изгибаюсь. Я снова пошел в парк. Бросился на землю лицом вниз. На меня напало малодушие. Я начал плакать, и не заметил, как заснул.
· · · · · · · · · ·
Была ночь, когда я проснулся. Но по шуму, что доносился через парк из города, я знал, что это только начало ночи. После тёплого дня пришла холодная ночь, как обычно в конце осени. Моя одежда была не так уж плоха, но даже если бы и так, мне казалось, что холод пронизывает меня до костей.
Я быстро пересёк парк, как человек, у которого много работы. В голове не было ни одной мысли, кроме того, как лучше утолить сильный голод. "Еда — лучшее лекарство", — сказал я себе и начал смеяться. Люди, шедшие по улице, останавливались и смотрели на меня с удивлением.
Я вижу кусок хлеба на обочине тропинки. Может, его обронил ребёнок, пока шел в балаган Кокса. А рядом бродяга с полной уверенностью заявлял, что никогда в жизни не сделал ни единого движения, чтобы заработать на жизнь. Я оглох от их болтовни и оставил их там, где они с увлечением обсуждали балаганы Кокса, Бокса и Тротта.

· · · · · · · · · ·
Но очень холодно, и снова та отвратительная боль в желудке. Я жую остальную часть хлеба. Корка твёрдая, как камень, но мне так даже больше нравится, тем более что ее у меня совсем чуть-чуть. Какое огромное удовлетворение — вонзить свои белые острые зубы в неё. Я плотнее запахиваю пальто и иду дальше, пока пот не льётся со меня, пока я почти не падаю от слабости. Я вхожу в двор, где были конюшни.  Люди, копаются в мусоре. Старики, в основном мужчины и женщины, и когда некоторые из них протягивали свои тонкие пальцы и очищали грязь от этой пятнистой еды своими ногтями... Склоняясь над этими оловянными блюдами, в утреннем полусвете, пока большие гостиницы смотрели на них свысока, они были похожи на стаю огромных, ужасных, голодных, диких птиц, что клюют человеческие кости своими большими грубыми когтями в пустыне. Глядя на них, меня пробрала дрожь, как тебя пробирает, когда слышишь, как кто-то скребёт по стеклу.
Рыжая бабища! Неожиданно вспомнив ее, я подумал, что спасён. Я мог навестить её в любое время. Двинулся в путь, и если бы ключи от рая были в моём кармане, я не мог бы быть более радостным. Я почувствовал что волнуюсь. Громадная Рыжая Женщина приветствовала бы меня. Та  Женщина, что приютила меня, как мать. Может, эта Громадина спасла бы меня, как если бы я был Римским Императором.
И всё же комната была холодна и пуста для меня. Можно было подумать, что там никто не жил годами.
Меня охватила тоска. На сердце напала чёрная меланхолия от того, что той женщины, что приютила меня, как мать, нет здесь, чтобы приветствовать меня. А я так надеялся на этот привет от всего сердца!
Я ударил кулаком о пол там, где мы сидели вдвоём перед ярким огнём в тот туманный вечер давным-давно. Как дети Лира, я сложил песню — но только мои слёзы были словами. Я плакал и плакал и плакал, пока слёзы не ослепили меня. Я не знаю ничего, что так поднимает человеческое сердце, как плач, разве что смех, особенно когда слёзы приходят легко и свободно, как пришли ко мне в это благословенное утро. Так красиво и легко лились слёзы, что этот приступ плача очень помог мне в этом мире.
Запах и ржание лошадей доносились ко мне через щели в досках. Там был кто-то, кто мёл пол — мёл и мёл, и всё время мёл, и мне казалось, что никто никогда не работал так усердно с метлой с тех пор, как Ева взяла кусок дёрна, чтобы очистить свой дом. Это подметание сводило меня с ума, и это было знаком того, что голод не прошёл, даже если у меня была передышка от самих болей. Между двумя приступами голода я всегда обращал внимание на такие мелкие, назойливые вещи, и они сводили меня с ума. ...Другой приступ был уже недалеко. Как он придёт? Я даже не обратил внимания, мёл ли всё ещё тот человек внизу, в конюшне, или уже перестал. Меня мучил только следующий приступ голода, и ничто другое. Я никогда раньше не был так долго без еды и точно не знал, чего ждать. Тошнота? Нет — тошнота не приходит к человеку, если у него совсем пусто в желудке... но, может быть, тот человек внизу знает, где та Рыжая с лицом, как у Римского Императора. Если бы я это узнал, я был бы спасён.

XVIII.
Когда я увидел его впервые, меня охватила неприязнь, отвращение и ужас от того, насколько уродливым было его тело и облик. Это был старик — крошечный, сморщенный старичонка, сгорбленный и скрюченный настолько, что, казалось, он переломится пополам, если попытаться его выпрямить. Его лицо, казалось, было вырублено из гранита, но мастер не стал доводить работу до конца: она так ему опротивела своей уродливостью, что он бросил её на произвол судьбы, под дожди и солнце вечности.
Если в нём и теплилась какая-то мысль, кроме хитрости и коварства, это каменное, изрытое морщинами лицо не выдавало её. Когда я вошёл в дверь, он стоял у стены. Большая метла в его руке была гораздо выше его самого, и он сжимал её так, словно утопающий хватается за соломинку. Он не шелохнулся. Этот гоблин,  которого дьявол мог создать лишь для того, чтобы издеваться над человеческим родом и внушать к нему презрение. Ему придали лишь отдалённое подобие человека, но метлу оставили в его руке, чтобы доказать: это не человек, а то животное, в которое превратился бы человек без милости Творца. Время от времени среди людей попадаются такие живые напоминания об уродстве, которые против нашей воли показывают нам, как бы мы выглядели, если бы подобное существо появилось на заре человечества. Возможно, именно такого урода увидел Свифт, этот человек сатиры, ненависти и любви, прежде чем написал свою беспощадную сатиру о Гулливере среди йаху. Лошади в конюшне были такими лоснящимися, статными, свирепыми, упрямыми и прекрасно ухоженными, а он… Ох! Каким же уродливым он был со своим каменным лицом, перекошенными плечами, скрюченным, изуродованным телом и своим профессиональным атрибутом — высокой метлой, которая делала его ещё меньше, ещё ничтожнее и ещё страшнее, с глазами лишёнными жизни и, возможно, всякого понимания! Ох!…
Меня охватило отвращение. Смогу ли я вызвать у него хоть какую-то реакцию? Если я заору — тем самым ревом, каким ревел у жёлтого карлика, — испугается ли он? Если я со всей дури врежу ему по лбу, попытается ли он защититься?
(Наступил новый приступ голода. Я понял это по тому туману, что застилал мне глаза, пока я разглядывал человека с метлой. Я изо всех сил пытался сдержать странные мысли, которые нахлынули на мой разум, словно бурный весенний поток. Мне удалось заглушить их лишь на короткое время).
Человек с метлой какое-то время не шелохнулся.
— Эй! — гаркнул я своим старым, хриплым ревом.
Он приложил руку к уху. Он был глух. Я подошёл ближе. Он был обмазан грязью и навозом, и от него разило потом.
— Ты слышишь? — спросил я.
Он не шелохнулся. Он и впрямь был глух.
— Эй! — крикнул я ему прямо в ухо.
Толку не было, хотя я и надрывал глотку. Честное слово, от того усилия, с которым я втянул воздух, мой пустой желудок скрутило ещё сильнее.
Странные мысли снова начали наплывать на меня. Сдержать их было невозможно. Но в глубине сознания билась лишь одна мысль: как бы мне выведать, где теперь живёт Рыжая громадина.
Я снова гаркнул ему прямо в ухо. Лошади вздрогнули, но он лишь покачал головой, давая мне понять, что абсолютно ничего не слышит.
Моё терпение лопнуло.
— Чтоб тебе через год стало в семь раз хуже! — злобно выпалил я. —  ты сразу мне это не мог дать понять? Думаешь, у меня есть время и желание торчать здесь с тобой весь день?
Я развернулся и пошёл прочь. Пошел он со своей метлой! У двери стоял мешок с мукой. Я сунул туда руку и зачерпнул полную горсть.
Снаружи, у двери, стоял молодой парень, державший в поводу двух лошадей. Он только что подъехал.
— Ты не знаешь, где теперь живёт та большая женщина, что раньше снимала комнату наверху по лестнице?
— Большая Мэг?
— Она самая.
— Если я не сильно ошибаюсь, она за решёткой.
— За решёткой?!
— Ага. За решёткой — в тюрьме. Понимаешь, о чём я?
— О! Понимаю.
— Там она и есть, если я не сильно ошибаюсь. И, чёрт возьми, для зимнего жилья место неплохое… Как бы самому туда не загреметь… Если послушаешь моего совета, сам туда отправишься.
Меня взбесило, что он счёл меня нищим. Я уже придумывал, что бы такое ему ответить, чтобы он понял: дела у меня вовсе не так плохи, как он думает, но тут он протянул мне руку, и на его ладони лежал медный пенни.
— Купи кусок хлеба, — сказал он. — У меня больше нет.
Я схватил монету и пошёл прочь, не сказав даже «спасибо». Меня охватил дикий страх: вдруг он последует за мной и отберёт эти деньги обратно.
Но когда он не последовал за мной, в сердце закралось другое чувство. Меня охватил жгучий, вселенский стыд за то, что я взял у него этот пенни. Разве я не взял милостыню у конюха? Разве он не оскорбил меня, решив, что я голоден и что мне самое место в тюрьме? Мне было стыдно. Стыдно до скончания веков. Я больше не уважал себя даже на собачьем уровне. Это было куда хуже, чем просто попросить денег. В этом хотя бы был смысл. А вот взять подаяние — это был позорный поступок. Я решил вернуться и швырнуть ему эти грязные деньги, но тут мой взгляд упал на витрину, где лежали красивые маленькие булочки. Они стоили всего пенни. О! Какие же они были прекрасные! Вы никогда не видели булочек с такой аппетитной, румяной корочкой сверху и снизу! Я восхитился пекарем. Я восхитился фермером и его пшеницей. Я восхитился огнём и теми, кто добывает топливо из недр земли. Я восхитился продавцом, и сделал это самым лучшим для честного человека образом — я отдал ему свой пенни за одну из этих булочек.
И вот я с наслаждением жую эту прекрасную свежую булку, подрумяненную огнём.
Но как конюх догадался, что я голоден? (Я думал об этом судорожно сжимая булку в руках). Был ли у меня вид голодного человека? Я, конечно, был тощ. Но разве человек не худеет после тяжелой болезни? Разве его походка не становится слабой, сгорбленной и шаткой? Разве в его глазах не появляется странный блеск? Я заглянул в зеркало в витрине магазина.
Меня пробрала дрожь. Я с трудом узнал то отражение, которое увидел в зеркале. Я издал свой старый, хриплый хохот (сам не знаю почему) и бросился бежать по грязным, захудалым задворкам.
Всё, что я утром думал о человеке с метлой, теперь подходило мне самому как нельзя лучше. Люди, которые смотрели на меня, выводили меня из себя. Они оскорбляли меня. Но я чувствовал, что они имеют на это полное право: ведь если дьявол-насмешник создал того утреннего конюха, чтобы издеваться над человеческим родом, то, должно быть, он же создал и меня для той же цели. Я показывал язык каждому, кто на меня смотрел, и шёл дальше, с грохотом стуча костылём по каменной мостовой.
Какими то путями забрел в парк. Бросился на землю под дубом. Голова раскалывалась. Я откинулся на спину. Закрыл глаза. Передо мной заплясали сотни красок, смешиваясь друг с другом и создавая тысячи прекрасных, многоцветных картин. Они сменяли одна другую с такой бешеной скоростью, что мой разум уставал и сдавался под их натиском. Когда я пытался их прогнать, в ушах начинала звучать музыка, и эти мелодичные звуки менялись время от времени точно так же, как и картины…
Наступила ночь.

XIX.

Меня разбудил страшный шум, когда ночь была ещё в самом разгаре. Такого рёва, визга и гвалта не слыхивали отроду. Люди шли толпами и целыми полчищами прямо через парк. Там, куда они направлялись, нижняя часть неба была красной, и ввысь взмывали языки пламени, словно длинные узкие языки, жаждущие лизнуть крови.

Я толком не очнулся, как желудок снова начал меня мучить. Я сунул руку в карман, и среди всякого хлама, что там скопился — камешков, пуговиц, железок и прочего, — нащупал костяную пуговицу и сунул её в рот. Начал сосать слюну, что скопилась вокруг неё. Мне показалось, что это хоть немного уняло боль.

Люди всё ещё шли мимо меня целыми полчищами. Я не раз замечал одну странную особенность толпы. Толпа — как единый человек. Когда толпа в гневе, кажется, что и каждый её член в гневе. Можно сказать и наоборот: когда толпа радуется, радуется и каждый, кто в ней. Человека тянет идти туда же, куда и толпа, словно она властвует над ним. Мелкие капли воды в реке — все до единой текут в одну сторону.

Какой-то странной силой толпа завладела и мной. Я пошёл за ней.

Сначала у меня не было никакой мысли, кроме как раствориться в ней, но со временем я подумал, что, может, раздобуду еды или питья, а то и денег каким-нибудь способом.

При таком количестве людей и при такой спешке было бы против природы, если бы кто-нибудь из них не обронил кошелька, шиллинга или хотя бы пенса. Я держал глаза прикованными к земле, которая была ярко освещена пламенем пожара, но если кто и обронил что-нибудь, то не мне это досталось. Везунчиком меня не назовешь.

Горела большая фабрика. Улица перед ней была широкой, но и она была забита людьми. Там были большие люди и маленькие люди. Бедные и богатые. Рабочие и бездельники. Важные господа в белых рубашках и высоких чёрных цилиндрах, возвращавшиеся из своих лож. Были там и бездомные, как я.

Там были сотни пожарных, и они лили огромные потоки воды на пламя, что вырывалось из каждого уголка, вопреки всем усилиям, и поднималось всё выше и выше в небо с каждой новой попыткой. Когда эти языки пламени, что крепчали и набирали силу с каждой минутой, касались разных химических веществ, что были внутри фабрики, они вспыхивали удивительными красками — от ало-красного до пурпурного и серо-голубого; были белые цвета, жёлтые, синие, зелёные, и все эти разные цвета отражались на лицах людей, что стояли вокруг, глядя на пожар и на остов здания.

Это было удивительное зрелище. Перед фабрикой, на другой стороне улицы, был небольшой квадратный двор. Вокруг этого маленького двора шла каменная стена, и на ней стояла большая группа женщин, что работали на этой фабрике. Эти женщины яростно спорили.

Одни из них были радостны, веселы и счастливы, что фабрика горит. У этого места была дурная слава, и они там немало натерпелись. Другие же были подавлены и горевали о том, что потеряли работу. Что интересно, хозяин фабрики был не так уж печален, как некоторые из его рабочих. Да и с чего бы ему печалиться? Не велика потеря. С чего бы ему горевать, если он получит стоимость своих потерь обратно от Страхового общества? А что до тех, кто был весел и радостен, вы никогда не видели людей так довольных. И они были в бешенстве от того, что некоторые их товарищи по работе горевали из-за этого всполоха, что отрезал им путь к жизни. Они напоминали им о многих их товарищах, что погибли от яда в тех химических веществах, с которыми им приходилось работать. Они напоминали им и о том, что они сами там вытерпели. Они оскорбляли их и называли животными. У них похоже чесались кулаки. Но те из другой компании, не могли думать ни о чём, кроме тяжкой жизни, что их ждёт, пока фабрику не отстроят заново.

Среди радостных людей я заметил одну большую женщину. Она была явно в приподнятом настроении и подбивала своих подруг запеть весёлую песню, чтобы все видели, как они презирают эту фабрику и её хозяев. Начали весёлую песню, и пели её бойко и победно. Но в ней был и гнев. Все муки, все наказания, все дурные обращения, что они вытерпели на этой фабрике, они вложили в эту песню. Но радость всё равно была сильнее… разве дурное обращение и жестокие страдания не закончились, по крайней мере, на время?

Лица весёлых женщин и лица печальных женщин освещались одинаково. Я с трудом поверил своим глазам, увидев, что это Большая Мэг, моя старая подруга, та самая Рыжая громадина, стояла на стене и подзадоривала женщин. Да это была она.

Я подошёл к ней, чтобы заговорить.

В небо взметнулся кроваво-красный язык пламени. Большая Мэг издала крик, и никто не был бы настолько глуп, чтобы принять этот крик за крик горя. От других женщин тоже поднялся крик — ужасный крик радости, и они начали хлопать в ладоши. Женщины, что минуту назад горевали, теперь бросились обниматься с другими, и каждой, кто к ней подходил, Рыжая громадина издала ещё один крик.

Я подумал заговорить с ней. Она не узнала меня, так она была взволнована.

Пламя начало подниматься вокруг высокой трубы снаружи, словно сотни разъяренных гадюк.

— Упадёт! Упадёт! — кричала Рыжая громадина своим старым, хриплым голосом. Другие женщины повторяли тот же клич.

По мере того как пламя касалось химических веществ, что были внутри, оно меняло цвет. Оно переливалось всеми цветами радуги. Не было двух мест в этом адском пожаре, где пламя было бы одного цвета. Здесь — белое пламя. Там — жёлтое. В другом углу — кроваво-красное. И словно по волшебству, все эти разные цвета перемешивались так, что на мгновение оставался лишь один великолепный цвет.

— Кровь женщин, погибших от яда! — прокричал я своим старым, хриплым голосом.

Рыжая громадина услышала эти слова, но не знала, кто их произнёс.

— Кровь женщин, погибших от яда! — прокричала она во всё горло.

Кроваво-красные языки пламени всё ещё поднимались из фабрики.

— Кровь женщин, погибших от яда! — прокричали все женщины в один голос, так что каждый услышал этот клич. Услышал этот крик и хозяин сгоревшей фабрики. Его передёрнуло.

Наконец небо начало светлеть на востоке. Обугленные чёрные стены фабрики вырисовывались на фоне неба, словно чудовище посреди жертвенного огня диких людей, с четырьмя лапами в воздухе, молящими о пощаде.

Я начал волноваться так же, как и женщины.

— Повержена тварь, мучившая женщин! — прокричал я.

Подхватили этот клич. Толпа начала повторять его все вместе. В конце концов слово вырвалось из тысяч глоток одним великим криком.

— Повержена тварь, мучившая женщин!

Хозяин сгоревшей фабрики начал уговаривать констеблей очистить улицу. Он боялся этой разъярённой толпы. У его фабрики была дурная слава. И вот от теперь от нее остались только чёрные стены, да и те частично обрушились.

Огонь начинал угасать. Но время от времени вспыхивал белый язык пламени, словно ему не хотелось расставаться со старой, несчастной фабрикой. Когда эти языки пламени поднимались ввысь, все женщины издавали радостный крик. Хозяин фабрики разговаривал с начальником констеблей.

— Бросьте его в огонь! — сказала одна женщина.

— Бросьте его в огонь! — сказала другая.

Женщины были в ярости. Пришлось очищать улицу. Я увидел Большую Мэг наверху стены, она хлопала в ладоши, а её волосы развевались на ветру; я посмотрел снова, но её уже не было. В этой суматохе я чуть не потерял её из виду, но, должно быть, она меня узнала, потому что вдруг я почувствовал, как две сильные, крепкие руки обхватили меня, как подняли меня с земли, словно ребёнка, и начали целовать снова и снова.

Это была Рыжая громадина. Моя рыжая бабища.

Другие работницы тоже меня узнали. Они заметили, что это я начал выкрикивать кличи, и хотели унести меня с собой, чтобы отдать мне почести. Но Рыжая громадина пригрозила им, чтобы они меня не трогали, потому что она меня давно знала и я был для неё своим человеком.

Она не позволила мне идти пешком. Она несла меня всю дорогу, и, Господи! какая же она была сильная и могучая! Много славных героев не были так сильны, как она.

Другие работницы шли за нами. Они не отставали от нас, пока мы не дошли до дома Большой Мэг. И там они не разошлись, а остались снаружи и пели песни в мою честь, пока не рассвело.

XX.

Большая Мэг начала:

— Ну и до чего же ты себя довёл! На кого ты похож — на живого мертвеца! Куда ты пропал? Что с тобой случилось? Какое несчастье тебя постигло, что ты стал таким? Тебя будто жерновами перемололи! Господи, спаси нас! Говори же, говори, куда ты от меня пропал? Я и не думала, что ещё когда-нибудь увижу тебя, и не думала...

Когда Большая Мэг начинала говорить, никому другому не оставалось места для слов. Она выпаливала их, как лошадь, что скачет во весь опор. Когда она была взволнована, как сейчас, её было не унять. Тебе приходилось напрягать слух, чтобы не пропустить ни единого слова, они вылетали из её рта с такой скоростью. И это ещё не всё, что она хотела сказать.

Она схватила меня за голову и пристально посмотрела мне в глаза.

— О! Да ты вылитый мой дорогой братец, маленький Эамонн, благословение Божье его душе! Я никогда не видела такого сходства. Готовапоклясться святой книгой, что это он... если бы не то несчастье, что с тобой случилось. Бедняга, какой же он был красивый молодой человек, наш Эамонн...

Слёзы начали выступать у неё на глазах.

— ...И сколько раз я пыталась понять, почему я чувствую такую сильную привязанность к тебе, к человеку, которого видела лишь однажды до этого — и не могла разобраться в этом, пока не заснула ночью и не увидела лицо Эамонна, глядящего на меня сверху. Он был там, так же верно, как ты здесь. Мне казалось, что он стоит над той картиной вон там, и какой же жалостливый взгляд он бросил на меня! Мне казалось, что он хочет со мной заговорить, но не может... И глаза, что были на его лице, — это были твои глаза. И его рот! О, Господи!... и не было у меня другого брата, кроме него. Если бы он был жив, не была бы я в таком положении сегодня. Но воля Божья да свершится. Добро пожаловать воле Божьей... Но я тебя замучила своей болтовней — и, может быть... но какая же я дурочка? Ты просто умираешь от голода — я бы не ошиблась, если бы сказала, что ты не ел уже месяц... — и она начала готовить мне еду.

Я рассказал ей свою историю, но не стал упоминать про лысого карлика, боясь, что меня снова потянет на смех, пока я не поем.

Она поставила передо мной большую миску.

— Лучше не есть слишком много сразу, в первый раз, — сказала она, — немного молока, может быть...

— Это было бы лучше всего, — сказал я, хотя меня разбирал зверский голод, но я был осторожен.

Она принесла молоко и начала кормить меня, как кормят маленького ребёнка. С каждой ложкой, что я глотал, она клала руку мне на голову и начинала гладить мои волосы, и время от времени говорила, словно сама с собой: "миленький мой", "дитя моё сердечное", "братец мой дорогой", и другие ласковые слова.

Пока я пил молоко, она разложила перед огнём одеяло, и мне пришлось завернуться в него и лечь в кровать, пока она постирает мою рубашку.

Я так и сделал. Она села на стул у кровати. Держала меня за руку и смотрела на моё худое, измождённое лицо, на мои длинные тонкие пальцы, на большие синие вены, что вздувались на моих руках, на мою голову и шею. Она поняла, от какой жизни я так изуродовался. Она видела это, и по тому, как она перебирала мои пальцы своими пальцами, и по выражению ее глаз я понял, как сильно она меня жалеет.  Эти глаза становились всё более нежными, полными жалости и мягкости, так что казалось, она не может вынести этого, не сделав чего-нибудь, а не просто сидеть на этом стуле у кровати, не шелохнувшись.

Но она не могла больше сидеть. Она резко встала и поцеловала меня.

Тёплое молоко разгоняло кровь по моим жилам. На меня наплывало что-то вроде лёгкой дремоты, но это был не сон, а тот покой и блаженство, что делали меня похожим на спящего. Я закрыл глаза и начал думать о этой женщине, что всё ещё держала меня за руку.

Я не мог тогда точно понять, что за женщина она была, но с тех пор мне кажется, что она была похожа на бурный поток, который пытаются остановить: энергия и сила, что были в ней от природы, были смяты и согнуты, но не могли быть уничтожены. Она была из тех больших женщин, что не дают миру спать спокойно. Женщина, которая могла бы быть святой или дьяволом, в зависимости от того, что выпадет ей на долю.

Насколько тих я был, что она подумала, что я сплю. Она приложила свою щёку к моей и начала целовать меня робко и осторожно, словно пыталась сделать это так, чтобы я не заметил.

— Братец мой! Братец мой! — последнее слово, что я услышал, прежде чем сон одолел меня.

· · · · · · · · · ·

Я провёл у неё два дня. Она нашла мне жильё в доме ирландца неподалёку от её собственного жилья и обещала навещать меня.

XXI.

Район, где я теперь поселился, еще полгода назад был словно маленькой Ирландией. Англичане так его и называли «Маленькая Ирландиия». Хотя большинство здешних были родом из ирландской провинции Манстер, настоящих ирландцев (тех, кто сохранил язык и дух предков) среди них можно было пересчитать по пальцам. Казалось, здесь еще жили люди, унаследовавшие дар поэтов и бардов: не было ни одного человека, которого бы не знали соседи, причем знали не только его самого, но и весь его род. Все они были выходцами из одной и той же местности. По вечерам здесь шумно веселились: среди них можно было найти и волынщика, и флейтиста, и скрипача. Тот, кто мог точно и подробно пересказать всё, что написал Китинг в своей «Истории», жил здесь бок о бок с тем, кто не имел о ней ни малейшего понятия. И если этого знающего человека пытались переубедить, он лишь подходил к большому сундуку, который привез с собой из Ирландии, и доставал из него сверток, завернутый в льняную ткань. Раскрыв этот сверток, он извлекал большую рукописную книгу. Книгу с которой он буквально  пылинки сдувал. Он наглядно, черным по белому, показывал тебе, в чем ты ошибаешься. А когда он снова закрывал книгу, чтобы спрятать ее в большой сундук, он смотрел на тебя так, что тебе казалось, будто он вот-вот скажет: «Ну и кто ты теперь после этого?», хотя не произносил ни слова. И этот человек, который по ночам старательно читал историю и заучивал стихи, днем держал в руках кирку и лопату как рабочие инструменты.

Те обычаи и нравы, которые исповедовали кланы гэлов на равнинах и в горах Ирландии на протяжении сотен лет, эта маленькая община сохраняла в чужом городе. То гэльское наследие, от которого богатые ирландцы отреклись, чтобы подражать иностранцу, который с радостью столкнул бы их на дно великого моря, эти бедные люди хранили, как хранят благородную драгоценность. Они по-своему понимали, что ни у одного народа нет ни особых добродетелей, ни особых пороков, кроме тех, что перешли к ним от предков.

Эти люди сохранили черты, обычаи и язык своего народа. Их дети сохранили черты, но утратили язык и многие обычаи. Дети их детей утратили язык и обычаи, а также многие черты. А из тех гэльских черт, что не были утрачены, остались лишь дурные. Заводчики животных скажут вам, что при скрещивании разных пород в потомстве проявляются худшие черты обоих видов. Другие же, однако, утверждают, что проявляются лишь лучшие.

Я бы не стал утверждать, что обе стороны не правы, но первая сторона была бы абсолютно права, если бы изучала только жителей этого района. Когда я попал к ним, в живых оставалось не более сорока человек из тех, кто покинул Ирландию после голода. Среди них были и сказители, и хранители преданий, и музыканты. Но их время почти прошло. Были здесь и дети сказителей и хранителей преданий, и даже их внуки, но веры в них было мало.

Одним из этих стариков, покинувших страну после голода, был Шон О'Ахир, или «Молот», как его прозвали. Это прозвище он получил потому, что всегда любил поспорить, и когда он одерживал верх над тем, кто с ним не соглашался, он говорил лишь: «Вот еще один гвоздь в мою доску». Он носил большое пальто, которое принадлежало его деду, в любое время года. Неважно, какая стояла жара, он не снимал это пальто. Обычно он держал за спиной дубовую палку — большую палку, которую сам вырезал в родных краях, когда в последний раз навещал их. С тех пор как этот человек открыл пансион, в котором я сейчас живу, он не сделал ни единого рабочего движения. В округе жили старики, знавшие его родню на родине, и они говорили, что Молот — просто ленивый притворщик, и что это у него семейное. Но на них не обращали внимания. Его стул стоял снаружи у двери, где летом можно было укрыться от солнца, или внутри у двери, где зимой можно было погреться у огня. Внутри или снаружи, он не снимал большого пальто и не выпускал из рук дубовой палки. Его любимым времяпровождением было завидеть соседа-ирландца, уже не способного работать, и завести с ним спор. В конце разговора всегда слышалось его коронное выражение:

— Вот еще один гвоздь в мою доску.

Был ли Молот ленив или нет, но его жена Бригид ленивой не была. Всё хозяйство лежало на ней. Если бы она сама не убирала комнаты и не стелила постели, они бы так и остались неубранными. Если бы она не готовила еду (а готовить им приходилось только то, что они сами и добывали, и её это устраивало), они бы остались без еды. Если бы она не стирала одежду, она бы так и осталась грязной. Но даже сделав всё это, она ещё не заканчивала дневную работу. Ей редко так везло. Она работала с понедельника до понедельника, с восхода до полуночи, и работа у неё не кончалась. Ей не грозило, что она её закончит. На ней всегда лежала печать труда, она была мокрой, грязной и замазанной. А Молоту оставалось лишь сказать, когда она набрасывалась на него:

— Не много ты сегодня наработала, Бригид!

— Будь у меня настоящий мужчина, — отвечала она, — не на мне одной лежала бы вся работа... — И она продолжала, не давая ему и слова вставить.

Единственная, после разговора с которой у Молота не было возможности сказать свое любимое «Вот еще один гвоздь в мою доску», — это его собственная жена. Именно она всегда забивала этот гвоздь, и забивала его так глубоко, что у него не оставалось сил даже на эту фразу.

Их дети уже выросли и разъехались, кроме одного сына, которому было двадцать семь лет и который никогда не добьется успеха. Говорили, что он не в своем уме, но Бригид любила его больше, чем любого другого сына, которого она вырастила. Она никогда не называла его иначе как «бедное создание», а когда не называла, соседи и вовсе не знали его крестильного имени, хотя знали его с рождения. Местные звали его «Сын Молота». Отец его не любил, или делал вид, что не любит (говорили, что он считал: двое бездельников в семье - это уж слишком), и в конце концов стал называть его не иначе как «Козлик», из-за маленькой жесткой цепочки, которую тот носил. Эту цепочку за шиллинг купила ему мать — но этого  Молот не знал.

В тот день, когда была куплена эта цепочка, я как раз пришел к ним. Большая Мэг пришла со мной, чтобы представить меня хозяевам дома. Они знали, что я приду, и что Рыжая громадина будет платить им за мою постель столько-то в неделю. Этого я не знал. Я думал, что заведу у них немного друзей и смогу отплатить им, когда получу ту работу по мытью бутылок у владельца пивной, где я впервые встретил Лысого карлика; Большой Мэг пообещали, что эта работа достанется мне.

Они встретили меня очень тепло. Мне у них было бы очень уютно. У меня будет чистая, хорошая кровать в большой комнате вместе с шестью или около того другими «славными парнями», как называла их Бригид.

— Может быть, ты выпьешь чашечку чаю? — спросила она.

— Мы все выпьем по чашке, — сказал Молот.

— Поставь чайник на огонь, — крикнула она кому-то в другой комнате.

— Сейчас поставлю.

Это был женский голос, и мне показалось, что я его узнаю. Женщина вышла из комнаты с охапкой чайной посуды. Я как раз рассказывал Молоту о «Земельном вопросе», и сначала её не видел. Но если не видел я, то она увидела меня, и от удивления, что она меня увидела, вся посуда, что была у неё в руках, упала на пол и разбилась.

Услышав этот грохот, я поднял голову и посмотрел на женщину, с которой случилась эта неприятность, и, клянусь, я сам был в полном и совершенном изумлении.

Передо мной стояла Толстуха.

XXII.

Она нашла возможность поговорить со мной, прежде чем я лег спать. Она рассказала мне свою историю — то, о чем не написала в письме.

С тех пор как я покинул балаган, с той самой ночи, когда я устроил там переполох, у них ничего не вышло. На них легла дурная слава. Лучшие люди от них ушли. Жёлтый карлик запил...

— Где он теперь, — сказал я, — чтобы я мог его поймать и заставить...

— Бедняга! — сказала она.

— Где он, я спрашиваю? Где он? — закричал я, вне себя от ярости.

— Берегись его, — сказала она, — берегись его, родной мой.

Она не сказала мне, где скрывается этот негодяй. Но мне казалось, что она твердо уверена: он собирается меня убить. Мы сидели на подоконнике снаружи, стараясь говорить так, чтобы хозяева дома нас не услышали. Когда мимо проходил кто-то, нам приходилось замолкать, пока он не скроется из виду. Как раз в этот момент кто-то проходил мимо, и мне пришлось сделать вид, что я совсем не зол.

— Что привело тебя сюда? — спросил я.

— С тех пор как мы расстались, с тех пор как ты бросил меня одну, — сказала она, бросая на меня затравленный взгляд, — мне не стало лучше. Как я писала тебе в письме, я теряла плоть день ото дня от тоски по тебе... В конце концов решили, что я вовсе не достаточно толстая, чтобы выступать... Посмотри на меня теперь, — сказала она, вставая, — разве ты не видел много женщин, которые были бы гораздо полнее меня?

Она говорила чистую правду. За её спиной горел уличный фонарь, и я мог хорошо её разглядеть. Хотя она и похудела значительно, её всё равно можно было назвать полной женщиной, не прибегая к преувеличениям.

— Конечно, мне пришлось искать другой способ заработать на жизнь, — сказала она. — Я теперь здесь в прислугах. Я давно знаю хозяев этого дома. А что касается бедняги Альфа — так она называла Жёлтого карлика, — он сделал всё возможное, чтобы меня вылечить. Мне давали самую питательную еду и самые крепкие напитки, окружали роскошью и покоем. Но всё было напрасно. У меня не было аппетита от тоски по тебе... Когда я заговаривала о тебе, он думал, что я сошла с ума. Берегись его! Берегись его, говорю!

Она снова села рядом со мной. На её глазах навернулись слёзы. Я подумал, что она сейчас поцелует и обнимет меня, как делала это раньше, но она лишь взяла меня за руку и посмотрела на меня с тоской.

Мимо прошел итальянец с музыкальным инструментом. Он начал играть для нас мелодию на портативном органе.

— ...И в мыслях не было, — сказала она, крепко сжимая мои пальцы, — и в мыслях не было, что мне так повезет встретить тебя здесь.

— Но где ты его оставила? — спросил я.

— Бедняга! — сказала она. — Бедняга! Кому, как не ему, не везёт? Кто, как не он, оказался в таком положении? Жаль мне его сегодня! Покоя и мира он не знал с того дня, как ты устроил этот скандал, -  ты не имел права так поступать, ведь он хотел лишь одного — соединить нас брачным союзом. Ты не имел права так поступать, даже если и выпил лишнего...

— Но что с ним стало?

— О, разве что то, что его прекрасный балаган, который был на дороге более сорока лет, был разрушен. Меня там не было, когда случилась эта великая катастрофа — если бы я была, моё сердце разорвалось бы, увидев, как разгоняют такой прекрасный балаган, — но не было такого города, куда бы он ни приехал, где бы заранее в газетах не появлялись письма, предупреждающие окрестный мир о том, какие фальшивые чудеса он привёз. Горе мне и страдание! Эти лживые письма и погубили нас...

— Но кто писал эти письма?

— Он всегда думал, что их писал ты. Это и довело его до бешенства.

— Я?

— Он часто говорил, что никто другой, кроме тебя, не мог их написать. «Этот хромой-калека» — так он тебя называл, — «вот кто их пишет», говорил он. Но я-то сомневалась. Я не думала, что ты решишься разгромить балаган, пока я там... но он ни за что на свете не поверил бы, что разрушал его не ты — ни за что, — и, друг мой сердечный, он встал на колени там, в Слайго, и поклялся, что прольёт твою кровь... О, любовь моя, берегись его — у него всё ещё есть тот длинный нож, и он наточен...

— ...нож, на котором до сих пор видны следы крови! Два пенса! Два пенса с человека! — процитировал я Жёлтого карлика.

— Это вовсе не повод для шуток, — сказала она, и её прорвало на плач, — хотя ты всегда надо мной подшучивал — такая уж у тебя манера... Но что ты будешь делать, когда он придет тебя убивать? …О, боже мой! Если бы ты его видел! (Она подняла руки к небу). Если бы ты видел его там, в Слайго, в состоянии безумия! Он встал на колени посреди дороги в ту ночь, когда ему пришлось покинуть город, и начал говорить с длинным ножом, как если бы он был живым, и сказал: «Я говорил, что на тебе уже есть следы крови, — сказал он, — скоро на тебе будет и его кровь». Клянусь душой, он сказал это в глухую полночь, посреди той одинокой дороги внизу, в Слайго. Боже мой! Боже мой! Это привело бы тебя в ужас! А длинный острый нож сверкал в лунном свете! Ох, горе мне! (Она начала бить себя по коленям). Это было страшно!

Уголок моего рта дрогнул в улыбке, которую я пытался сдержать, пока она пересказывала историю Жёлтого, не спрашивая моего мнения. Она заметила эту улыбку.

— Если бы ты его видел, — сказала она, и слёзы снова навернулись на её глаза, — ты бы не смеялся. Ты бы не смеялся, если бы знал, какой страх я испытывала с тех пор, как мы расстались, боясь, что он набросится на тебя и заколет... Я часто просыпалась посреди ночи в холодном поту от дурных снов. Неделю назад мне приснился сон, и в нём были ты и Альф...

— Не называй его больше Альфом, — сказал я. — Называй его Жёлтым карликом. Это имя нравилось мне больше всего.

— В нём были ты и А-Аль... и Жёлтый карлик. Когда я посмотрела на тебя во второй раз, тебя уже не было. Он стоял над тобой. Тот длинный острый нож был у него в руке, и он сверкал в лунном свете, как в ту ночь на дороге в Слайго. Я закричала и проснулась... Вы стояли у меня перед глазами, когда я уже проснулась. Я чуть не потеряла сознание.

Она действительно была ко мне очень привязана. Я пытался понять, почему она так привязалась к такому человеку, как я, пока мы сидели на подоконнике пансиона в свете уличного фонаря. Я размышлял обо всех женщинах, которых когда-либо знал, и об их чертах. Я знал и красивых, и некрасивых женщин, тех, кого можно было любить, и тех, кого нельзя. Почему они отдают сердце одному мужчине, а не другому? И ведь второй мужчина часто бывает не лучше первого ни в манерах, ни в характере, по мнению всех, кроме самой женщины! Но, вероятно, они видят вещи не так, как мы. Найдутся ли две женщины, которые увидят в мужчине одну и ту же красоту?... Когда они видят, часто случаются ссоры... Но у меня пока нет ответа на этот вопрос. Впрочем мне это точно не грозит…

Я был так погружён в размышления, что не почувствовал, как рука Толстухи обвила мою шею. Возможно, она и сама не осознавала этого, так как была задумчива и смотрела куда-то вдаль. Она видела не уличный фонарь рядом с нами, не жалкие домики на другой стороне улицы и не прохожих, а нечто гораздо более прекрасное, древнее и милое её сердцу.

Когда я пошевелился, её размышления прервались. Она отдернула руку от моей шеи, словно пыталась сделать это незаметно для меня, и посмотрела на меня так, как смотрит ангел-хранитель на человека, ступающего на путь греха, и сказала:

— Берегись его, родной мой.

Я достал из кармана пистолет, который купил у моряка.

— Я буду к нему готов, — сказал я, показывая ей пистолет.

Увидев, что у меня есть пистолет и что я готов дать отпор, я, конечно, думал, что она обрадуется. Но, видит Бог, не тут-то было! Она начала плакать и надолго лишилась дара речи. Прохожие решили, что я сделал что-то, что довело её до слёз. Некоторые даже остановились, чтобы вмешаться, но, поняв, что никакой ссоры нет, пошли дальше. Когда к ней вернулся дар речи, от неё можно было услышать лишь: «Ножи, пистолеты и кровь!» «Они твердо решили убить друг друга!» «О, Господи, как я измучена!»

Я уже собирался уйти, когда она сказала: «Позволь мне поцеловать тебя».

Я позволил. Мне было её жаль. Она была в искреннем и глубоком отчаянии.

Я вошел внутрь и лег в постель.

Окно моей кровати находилось как раз над тем окном, у которого мы сидели. Она всё ещё была там. Я долго не мог уснуть. Я ворочался с боку на бок в постели, слушая храп людей, спавших в одной комнате со мной.

Почему она так боялась за Жёлтого карлика? Я думал, она будет рада его исчезновению. Но это было не так. Неужели она тоже была к нему привязана? И после всего, что он ей сделал? Женскую душу трудно понять. И как же дерзок и глуп тот мужчина, который утверждает, что понимает её! Посмотрите на этого Жёлтого карлика, а она к нему привязана! Почему? Завтра я должен буду задать ей этот вопрос...

Но я не буду ревновать его к ней, подумал я, и на моих губах снова появилась улыбка.

Я задам ей этот вопрос завтра... чтобы прояснить эту историю... чтобы узнать истинную причину...

Я услышал, как Толстуха легла спать в комнате, ближайшей к нашей, прежде чем сон наконец одолел и меня.

XXIII.
Проснулся незадолго до десяти часов. Не понял, что именно меня разбудило: в комнате спали всего двое, и, судя по всему, спали они крепко.
Протер глаза и уже готов был снова провалиться в сон, как вдруг в окно рядом со мной осторожно постучали палкой. Я выглянул. И кого же  увидел в соседнем окне — в окне её собственной комнаты? Конечно, Толстуху, с палкой в руке.
— Ну и крепко же ты спишь! — сказала она.
— Я просто вырубился.
— Вот чашка чая и кусок хлеба с маслом... тебе это пойдет на пользу, — сказала она, передавая мне завтрак. — Я полчаса пыталась тебя растолкать... Остальные двое, конечно, еще спят.
— Возможно... Но почему бы тебе просто не войти? — спросил я.
— Господи помилуй! — воскликнула она. — Ты еще не знаешь здешних порядков. Разумеется, Бригид заперла вашу дверь на ключ.
— Заперла на ключ! Зачем?
— Боится, что постояльцы, снимающие комнату на ночь, могут уйти, не предупредив её... А вот и она, слышу, как её ботинки стучат по лестнице... Увидимся позже, — и она внезапно скрылась из виду.
Я пил чай и размышлял. Двое других в комнате время от времени ворочались и вздыхали во сне. На улице, люди постоянно ходили туда-сюда. Снизу я услышал голос Молота. Мне показалось, что он стоит на том самом подоконнике, где мы сидели с Толстухой прошлой ночью. Я не успел допить чай, как услышал его коронную фразу: «Вот еще один гвоздь в мою доску».
Слышен был и голос его жены, Бригид. Она работала не покладая рук, но всё равно время от времени напевала:
«Я бы пошла с тобой на ярмарку,
О, моя милая Эйлин:
Я бы пошла с тобой на ярмарку,
О, моя милая Эйлин:
Я бы переплыла море с тобой...»
Сказав это, она тут же начинала куплет сначала, словно от усталости всё остальное вылетало у неё из головы. Слышна была и сама Толстуха, но она не пела, просто человек уж была такой… Как говорится — слон в посудной лавке.
Но что с ней такое, она, что привязалась сразу к двум мужчинам? Ко мне и к Жёлтому карлику! Уникальная женщина! И при этом эти двое, к которым она питала нежность, так ненавидели друг друга! И ведь между ними не было ничего общего: ни в манерах, ни в чертах характера, ни во внешности! Если бы один из них был ей по-настоящему дорог, разве стала бы она обращать внимание на другого?
Эта ситуация ставила меня в тупик. Но я был полон решимости её разгадать. Она меня нервировала, но я даже рассмеялся, когда понял, что начинаю ею интересоваться. Интересовала меня не она сама, а эта загадка, она тревожила меня…
Она ждала меня у двери, чтобы помочь спуститься по лестнице.
— Если у тебя есть время, — сказал я, когда мы оказались внизу, — я бы хотел поговорить с тобой наедине, где нам никто не помешает.
Она удивилась. Но если и удивилась, то и обрадовалась тоже: тому, что я проявил к ней такой интерес и заговорил с ней первым, не дожидаясь, пока она сама подойдет ко мне.
· · · · · · · · · ·
Около полудня мы отправились в конюшню позади пансиона. Там не было ни лошадей, ни какой-либо другой живности. Я сел на камень, который придерживал дверь открытой. Она села на траву прямо передо мной. Она и представить не могла, о чём я собираюсь с ней говорить. Толстуха не сводила с меня глаз, ожидая, что я заговорю, но меня немного заклинило. Я не знал, с чего начать.
— Ты ко мне привязана, — наконец сказал я.
— Разве ты сам не знаешь, что это так? — ответила она, и её щёки залились румянцем.
— И ты прекрасно знаешь, что мы с Жёлтым карликом не в ладах.
— Знаю.
— А ты с ним в хороших отношениях. Наверное, он тебе даже больше по душе, чем...
— Чем кто-либо другой. Кроме тебя, — сказала она.
Меня начала разбирать злость.
— И сдался он тебе? Разве ты не понимаешь, что он кормил тебя отборной едой не ради тебя, а чтобы набить свои карманы? Разве он не раскормил тебя до... до... до... не знаю уж до каких размеров... чтобы ты производила впечатление и приносила ему больше денег? Тебе так что - нормально. Мне на тебя смотреть противно!
Если я и злился, то не из-за того, что Жёлтый карлик сделал с ней, а из-за того, что он сделал со мной.
— Я... очень к нему привязана, — прошептала она, опустив голову, — но и к тебе я тоже привязана.
Это превзошло всё, что я когда-либо видел! Она была привязана к обоим! Она бы вышла за обоих замуж, если бы могла! Но ей было стыдно. Она всё ещё не поднимала головы. Может она не так уж и безнадежна?
— Если бы мы поженились, — сказал я, пытаясь докопаться до сути, — ты бы его тогда любила?
— Д-д-да, — пролепетала она.
— И меня бы ты тоже любила, правда?
— Любила бы. Любила бы. Очень сильно.
Бедняжка. Я помолчал некоторое время. Я подумал, что она плачет, но она вдруг вскочила и крепко схватила меня за руку. Толстуха сжала мою руку так сильно, что я не мог её вырвать. Она смотрела на меня с мольбой. Она, кажется сильно волновалась.
— Если я открою тебе свою тайну, — сказала она, — ты никому о ней не расскажешь.
— Не расскажу.
Толстуха помолчала, всё ещё опустив голову. А затем сказала:
— Это мой отец.
Я чуть не потерял сознание.
— Но он говорил мне, что никогда не был женат, — выдавил я из себя, когда ко мне вернулся дар речи.
— Не был. Но я родилась и выросла в этом доме, пока не ушла с отцом в балаган, — и она рассказала мне всю историю, но поскольку она не имеет прямого отношения к моим собственным злоключениям, я не буду на ней останавливаться.
Закончив свой рассказ, она быстро ушла.
Я погрузился в размышления, и размышлял так долго, что маленький наглый воробей, искавший крошки на полу, подлетел ко мне и сел на верхушку моего костыля, который я прижал плечом.
Итогом этих размышлений стало горькое осознание: я - слеп. Я ведь даже не догадывался, какая связь существует между Жёлтым карликом и той самой Толстухой, которую он собирался сделать моей женой.

XXIV.

Прошло уже три месяца, как я живу в пансионе Молота. Три дня в неделю я работаю в пивной — в том самом заведении, где впервые встретил Большую Мэг. Чищу посуду и бутылки в подсобке, но платят мне немного — всё-таки пол-руки и пол-ноги нет.

Сегодня у меня выходной, и я  даже не  встаю. Валяюсь в кровати в большой комнате, у того самого окна, через которое Толстуха передала мне в тот первый день чашку чая. И надо отдать ей должное — с тех пор она не забыла меня ни разу. Зимнее солнце ярко светит в окно; с улицы до меня долетают тихие, мягкие голоса детей, а двое мужчин, что вчера вернулись домой поздно и навеселе, пока не мешают мне — они ещё не проснулись. Сам Молот сидит у двери на улицу и беседует с одним из постояльцев. Ещё шестеро или семеро играют в карты и пьют пиво в комнате, что ближе всего ко мне. Время от времени я слышу, как они ругаются и ссорятся.

Вокруг меня на кровати разбросаны исписанные листы, но продолжить рассказ прямо сейчас я не в силах. Мысли, которые я хотел изложить, стремительно ускользают. Я просто не могу их ухватить, так сказать. Мне не по себе, я недоволен и собой, и миром. Я похож на старого льва с раной или на орла со скал, что потерял силу крыльев, — я изливаю своё сердце в досаде и отчаянии от того, что не могу прожить жизнь так, как положено человеку. Как же мне надоело это место! Как мне надоела эта шваль, что ютится у Молота! Как я ненавижу этих людей, что ругаются и божатся в комнате рядом со мной! Эти убогие, уродливые улочки! Этот отвратительный, предательский мир, что каждый день разворачивается у меня перед глазами! Эти муки, и горе, и сердечная тоска, и нужда! Эта нищета, что нависла над всем, как огромное облако, — самая отвратительная из всех болезней тела и души! О, Господи, если бы я только мог уехать отсюда! Если бы я мог снова наполнить свои лёгкие чистым, свежим воздухом Ирландии! Если бы в это окно, что рядом со мной, влетел хоть крошечный порыв того ветра, что сегодня волнует воды Голуэйской бухты! Но этого мне не дано. Видно, не суждено мне больше увидеть эту прекрасную, широкую бухту, или город на её берегу, или то озеро с островками, поросшими деревьями, или те высокие, огромные горы, что в детстве казались мне такими далёкими и вызывали моё постоянное изумление...

(Ладно, передохну: не могу я писать ни слова из-за шума, и гвалта, и ссор, что учинили игроки в карты.)

...Но нет такой тюрьмы, какой бы глубокой она ни была, где не нашлось бы хоть какого-то утешения. Посмотри-ка сюда, на того бородатого мужчину в доме напротив. Я вижу его, даже не поднимая головы от тетради. Сейчас он ушёл на работу. Вернётся он только в десять часов вечера. Дети ждут его. Он горячо целует каждого из них, но больше всех достаётся его жене... Я уже замечал это раньше, когда сидел писал, и меня брала зависть. Меня брала зависть к тому, что у него была счастливая жизнь, а у меня — несчастная. Передо мной вставали сотни картин, когда я видел тот уютный маленький домик на опушке леса; жена и дети в нём, ласка и любовь для меня самого... вот такая жизнь, как у того мужчины в маленьком доме напротив, была мне нужна...

Если бы я женился на Толстухе, разве она не родила бы мне детей? Разве, даже если бы я не любил её, не было бы много других в таком же положении, когда они поженились? И разве не часто, и не очень часто, любовь приходила уже после свадьбы? Она ведь не вызывает у меня теперь такого отвращения, как раньше, когда мы были вместе с Жёлтым карликом. И уж точно не то, что она потеряла в весе, так меня привлекло. Не в этом дело, а в том, как она старалась делать для меня всё. Если бы у меня оторвалась пуговица, кто бы пришил мне новую, как не она? Если бы моя рубашка была нестирана, кто бы её выстирал? Если бы она износилась, кто бы положил мне под подушку другую? Сначала я её на дух не переносил — а теперь, разве я не часто позволял ей себя целовать?... Может быть, со временем, когда я узнаю её получше, когда мы долго будем жить вместе, — может быть, тогда я полюблю её?... В следующий раз, прежде чем она попросит разрешения поцеловать меня, я сам поцелую её первым.

У того мужчины в доме напротив есть одна деталь, которая рушит мою картину. (Я лишь тешил себя мыслью, что он вернулся домой среди дня, чтобы снова увидеть жену, раз уж у него выдалась свободная минутка). Но нет, он просто ушел, взвалив на плечо большой молот. Я даже разозлился, что он не вернулся к жене, как я себе напридумывал…


...Но я себя ненавижу! Да не дай мне Бог! Неужели я так же плох, как те писатели, что думали, будто в этом мире есть только солнечный свет, и прекрасные цветы, и зелёные луга, где растут маргаритки, и лютики, и незабудки, что клонят свои головки и шепчутся друг с другом каждый раз, когда подует ветер? Неужели я так же ошибаюсь, сочинив этот роман о том бородатом мужчине, что вернулся только за своим молотом? Неужели я так же ошибаюсь, как те поэты, у которых две трети их трудов и их жизни — это лживые мечты, о которых никогда не было и речи, и небесные девы, которых никогда не было на небесах?

Да пропадите вы, игроки в карты! Почему вы не даёте мне сосредоточиться на своих мыслях? Ничего не поделаешь: не смогу я сегодня написать ни строчки из-за вас.

Снизу, с улицы, до меня долетают тихие голоса детей, что играют сами по себе. Сойду к ним и расскажу им сказку.

· · · · · · · · · ·

Я сижу на тротуаре, у края улицы, перед домом Молота. Вокруг меня собрались дети, человек сто. В пансионе открыты окна, и я вижу всех — и игроков в карты, и остальных. Но маленьким существам, что собрались вокруг меня, нет дела ни до старого, покосившегося дома, что разваливается от старости, ни до игроков в карты, что божатся и пьют пиво у окна, ни до Молота, что «забивает ещё один гвоздь в свою доску», ни до уродливой улочки, на которой мы находимся, ни до запаха помойной ямы, что время от времени доносится к нам на ветру. Они далеко отсюда; они в прекрасной, чудесной стране, где дети не знают голода, мужчины не знают гнева, а в сердцах женщин нет предательства.

«...и вошёл королевич в тот заколдованный лес, и повстречалась ему прекрасная девица...» — слышу я собственные слова; но королевич и девица не успели узнать друг друга, как появился человек по имени Кинг-Конг, один из постояльцев Молота, и увёл от меня часть моих слушателей. У него были полные карманы, и он начал раздавать яблоки самым маленьким.

Человек этот кажется мне странным. Учёный, вроде; говорили, что однажды он многого достиг, но потом его посадили на пять лет в тюрьму, и когда он вышел, он не мог ничем заняться, но его родной брат присылает ему каждые выходные по двадцать четыре шиллинга. Самые главные его черты — это привязанность к детям и большие познания в языках.

— Продолжай, — сказал он мне, — мои не поймут твою историю. Они ещё слишком малы.

«...и заговорила девица с королевичем, и рассказала ему, где растёт волшебное дерево с золотыми яблоками, и пошли они вдвоём, шаг за шагом, пока не дошли до дерева...»

Некоторые дети, что были с Кинг-Конгом, были недовольны, что он не даёт им больше яблок. Время от времени маленькая ручка тянулась в карман с яблоками, но он делал вид, что не замечает этой руки, пока яблоко не было вынуто из кармана. Тогда он хватал маленькую ручку, отбирал у неё яблоко и отдавал его другому ребёнку. Яблок у него было не так много, чтобы дать по одному каждому, по этой причине они и ссорились, когда он их раздавал.

Я сам ничего не мог сделать с этой толпой малышей, что собралась вокруг Кинг-Конга. Они были слишком малы, чтобы понимать сказки, и меня они побаивались — уж очень у меня было изуродованное лицо, — но всё равно время от времени находился смельчак, который просовывал свою кудрявую голову мне под мышку, и от него пахло сладостями.

«...В тот день дул сильный, хороший ветер, и стояли прекрасная девица и королевич под деревом, и услышали они самую сладкую музыку, что когда-либо слышало человеческое ухо, — это золотые яблоки звенели, ударяясь друг о друга...»

В глазах детей, что слушали меня, загорелся огонёк, и именно этот огонёк в их глазах был благодарностью рассказчику. Мне нужно было только видеть этот огонёк, потому что я знал тогда, что в их ушах звучит музыка золотых яблок, и они совсем не слышат мелодион, на котором играют в пансионе Молота. И каждый раз, когда я видел этот огонёк в их глазах, дети видели тот же огонёк в моих глазах — (огонёк, которого они никогда не видели в своих собственных глазах), и они смотрели на меня с изумлением в сердце.

Королевич не успел сорвать много золотых яблок, как меня прервали. Я услышал, как кто-то зовёт меня громким голосом:

— Михиль! Михиль!

Я поднял голову, и кого же я увидел в окне пансиона? Большую Мэг.

— Михиль! Михиль!

— Сейчас буду! — крикнул я ей в ответ своим старым хриплым голосом.

— Поторопись! Иди сюда. У меня важные новости! — сказала она.

Я хотел было сначала закончить свою сказку, но она мне не позволила. Пришлось идти внутрь. Игроки в карты услышали этот разговор и начали над нами подшучивать. Поднимаясь по лестнице, я услышал, как один из них начал рассказывать историю (ту самую, из-за которой утром дверь нашей спальни была заперта Бригид на ключ), — историю, которую можно рассказывать только в самом глубоком аду, и больше нигде.

И мне немного полегчало на душе, когда увидел, что двое или трое из игроков в карты потом вышли на улицу. Они не стали дослушивать эту историю.

XXV.
Дверь мне открыла Большая Мэг.
— Садись сюда, — грубо сказала она.
Я сел на стул и посмотрел на неё. Много людей я видел в ярости за свою жизнь, но такую — никогда. Глаза её горели. Лицо было перекошено. В голосе звенело бешенство.
— И ты собираешься жениться! — сказала она, пытаясь произнести это детским, невинным тоном, но у неё не вышло.
Я посмотрел на неё. Обвёл взглядом комнату. В дальнем углу стояла бедная Толстуха и вся дрожала. Лицо её было белым, как метёный снег, и на лбу выступил холодный пот.
— И ты собираешься жениться! — повторила Большая Мэг. — Что ж, поздравляю с выбором, — сказала она, и в её голосе прорвалось то бешенство, которое она пыталась скрыть.
Бедная Толстуха хотела что-то сказать, но другая женщина так на неё посмотрела, что та застыла в молчании.
— И они решили сделать это тайно от нас, даже не пригласив на свадьбу, — сказала она. Она пыталась говорить насмешливо, но если и была насмешка, то только от злости.
— Кто сказал тебе, что я собираюсь жениться? А если и собираюсь, то где невеста? — спросил я.
— Вот она, — сказала Большая Мэг, указывая на Толстуху, — и прекрасная, полная женщина, дай ей Бог здоровья.
Мне было одновременно и смешно и страшно. Если бы я действительно собирался жениться на Толстухе, какое ей дело? Какое ей отношение к этому? Разве я не волен жениться, если захочу? Но, может быть, Большая Мэг…
Она заговорила снова.
— Подойди сюда, дорогая, — сказала она другой женщине, — и поцелуй его.
Толстуха вздрогнула. Можно было подумать, что её ткнули булавкой. Она не встала.
— Ну ты и робкая! — насмешливо сказала Большая Мэг. — Разве мы не подруги?
Другая женщина не шелохнулась. Она была близка к обмороку.
— Я посмотрю в окно, — сказала Большая Мэг, — чтоб вы потерялись. Ну.
Она подошла к окну и выглянула. Она определённо любила меня и ревновала к тому, что другая женщина может меня получить. Я решил её позабавить.
— Подойди сюда, — сказал я другой женщине, — сядь рядом со мной.
— Давай, — сказала женщина у окна, не глядя на нас.
Толстуха встала и медленно подошла ко мне.
Она села на стул рядом.
— Поцелуй меня теперь, любимая, — сказал я, — хоть один поцелуй.
Женщина у окна была в бешенстве. Я видел, как у неё сжались кулаки, но разве она сама не велела её поцеловать?
— Хоть один поцелуй, дорогая, — сказал я как можно нежнее. Я боялся, что сейчас лопну от смеха. Толстуха подумала, что я серьёзно. Она наклонилась надо мной. Она поцеловала меня, но тут же другая женщина так отвесила ей пощёчину, что та упала на пол.
— Какой стыд! Какой стыд! — сказал я Большой Мэг.
— Встань, — сказала она женщине, что сидела на полу, — встань, говорю тебе, или...
Та встала.
— Иди вон туда и стой там, где я тебе сказала. Если ты пошевелишься...
Толстуха пошла. Другая женщина повернулась ко мне.
— Меня так и подмывает отплатить тебе тем же, — сказала она. — Если бы не твоё положение, — сказала она, — можешь быть уверен, тебе бы не уйти безнаказанным. Чтобы сын твоего отца и твоей матери сделал такое! Чтобы он женился на дочери гуся! Чтобы он женился на ней! Посмотри на неё! Посмотри на неё!
— Разве я не волен жениться на ком захочу? — спросил я, пытаясь её задеть.
— О, конечно, конечно, — сказала она со смехом.
Толстуха открыла рот, чтобы заговорить. Другая женщина посмотрела на неё. Рот так и остался открытым. Игроки в карты пели песню. Дети играли на улице; Молот спорил у двери; я и две женщины ссорились в комнате, если это можно было назвать ссорой, хотя на самом деле я просто потешался над собой. Две женщины друг против друга из-за меня! Из-за такого, как я! И эти две! Кто бы мог подумать о Большой Мэг! Я думал, что это материнская любовь! Но нет! Если бы это была материнская любовь, разве она была бы в такой ярости, когда подумала, что я собираюсь жениться на другой? Она ревновала. Я сделал вид, что очень привязан к Толстухе; можно было подумать, что она для меня дороже всех женщин на свете. Та подумала, что я серьёзно, и если она и была напугана, то радовалась до невозможности, что у Большой Мэг не получается разорвать помолвку. И, конечно, Большая Мэг подумала, что помолвка действительно есть, а я только и хотел, чтобы она так думала. Вот потеха-то была!
— Ты согласен разорвать эту помолвку, что ты устроил с дочерью гуся? — спросила Большая Мэг.
— Нет, — сказал я.
— Ты согласен разорвать помолвку? — спросила она во второй раз.
— Нет, — сказал я дерзко.
— Ты согласен разорвать помолвку? — спросила она в третий раз.
— Нет, — сказал я, и мне хотелось смеяться.
Она не сказала больше ни слова, а пошла к двери и позвала Бригид. Та пришла.
— Дай мне ключ, — сказала Большая Мэг.
— Разве он недостаточно... — начала Бригид, но Большая Мэг перебила её, и та не знала, что сказать.
— Дай мне ключ, — сказала она угрожающе.
Та дала ей ключ. Она ушла, заперев за собой дверь.
— Эта помолвка будет разорвана сегодня вечером, — сказала она, выходя. — Клянусь, что будет разорвана.
Я взорвался. Меня трясло от мысли, что она поверила, будто я собираюсь жениться на Толстухе, и что Толстуха сама в это поверила. Но зачем она заперла нас обоих?
Ко мне подошла Толстуха. Она села рядом. Она была милой и ласковой. Я подумал, что она встанет и начнёт меня целовать в благодарность, как делала это раньше. В её глазах была любовь.
— Я думала, ты согласишься, — сказала она. — Я ужасно боялась, что ты согласишься, — сказала она.
— Согласишься на что? — спросил я.
— Ну... что ты разорвёшь помолвку, — сказала она.
— Я не очень-то боялся, — сказал я.
— Я это знала, дорогой, я это знала, когда ты позволил ей запереть дверь, — сказала она.
— Но зачем ей было запирать дверь? — спросил я.
— О, разве ты не знаешь! Чтобы держать нас здесь, пока не придут твои родственники!
— Пока не придут мои родственники!
— Да. Разве ты не знаешь, что она послала за ними? — сказала она. — Разве ты не знаешь, что через пару часов здесь будут твой дядя и его дочь? Они искали тебя с тех пор, как в Голуэе произошёл тот скандал с балаганом. Это рыжая женщина сказала им, где ты. Она рассказала им, в каком ты состоянии...
— И мой дядя с дочерью будут здесь через пару часов, говоришь ты? — сказал я тихо и спокойно, хотя сердце моё колотилось.
— Будут. Разве Мэг тебе не сказала?
Я не ответил. Я был в смятении. Есть люди, которые, когда у них всё плохо, бегут за помощью к родственникам. Я никогда не был из таких. В самый тяжёлый день своей жизни я послал бы домой только хорошие новости. Но теперь мне было стыдно. Они узнают обо всём. Если бы я знал, что им известно всё, я бы их вообще не ждал.
— И она рассказала им, в каком я здесь состоянии, — сказал я.
— Рассказала.
— И рассказала им, что я был в Голуэе и по всей Ирландии как гусь и чудовище, и что меня показывал этот жёлтый карлик, который, как ты говоришь, твой отец: она рассказала им это?
— Рассказала.
— И что я ещё какое-то время скитался по миру без куска во рту: что она сама дала мне поесть, когда я был почти мертв: она рассказала им это?
— Рассказала.
— И, в довершение всего, наверное, рассказала им, что я помолвлен — что я помолвлен с женщиной, которая всю жизнь выступала в балагане и которая весила двадцать семь стоунов!
— О, Михиль! Михиль! Я никогда не весила двадцать семь стоунов: не весила, Михиль! не весила. Это мой отец так говорил...
— Она рассказала им это?
— Рассказала.
— И кто сказал ей, что была помолвка? — спросил я яростно. Потеха кончилась.
— Разве её нет, Михиль? Разве помолвка не была заключена давным-давно в Голуэе...? Я знала, что ты согласен, когда ты поцеловал меня в прошлое воскресенье — ты поцеловал меня сам, сам, Михиль... Я думала, ты только ждёшь, пока я соберу пенни. Я рассказала ей, что мы собираемся пожениться, Михиль... Она взбесилась... Чуть не убила меня, Михиль — она была как сумасшедшая. Она думала разорвать помолвку. Она сказала, что тебе будет стыдно перед родственниками... что тебе будет стыдно из-за меня, Михиль, и ты не женишься на мне... Чтобы мы оба это поняли, она заперла дверь... думая, что тебе будет стыдно... но я знала, что не будет стыдно: разве ты позволил бы ей это?
Она схватила меня за руку, когда закончила говорить. Но я отдёрнул руку. Я схватился за дверную ручку и начал её трясти. Она была крепко заперта. Мы оба были в ловушке. Когда игроки в карты услышали, как я трясу дверь, они начали смеяться и подшучивать над нами. Вот потеха-то!
Я был в бешенстве на себя. Я сам себя втянул в эту историю. Сначала это была шутка и насмешка. Я притворялся, что собираюсь жениться на Толстухе. Другая женщина ревновала, как я думал. А она на самом деле серьёзно пыталась разорвать помолвку, которой не было! Но теперь мне было стыдно. Я никогда не смогу вернуться домой. Деревенские сплетники будут смотреть мне вслед, когда я пойду по улице, и рассказывать друг другу, что видели меня в балагане как чудовище и сумасшедшего. Матери будут пугать детей, рассказывая им, что у меня в кармане "длинный острый нож со следами крови". А что подумает Мэри, моя двоюродная сестра, та женщина, на которой я думал жениться перед тем, как уехать из Голуэя, когда она увидит женщину, на которой я собираюсь жениться теперь?
Я снова схватился за дверную ручку и потряс её. Бесполезно. Я не мог выйти из комнаты. Дверь была тяжёлой. Замок был крепким. Мне придётся ждать, пока они придут.
Я сел у окна. Выйти через окно? Даже если бы у меня были в порядке ноги, я бы не смог.
— Михиль! Михиль! — сказала Толстуха, подходя ко мне.
— Отойди от меня, — сказал я, — или...
Она не подошла ближе. Это было странное свидание! Я сижу у окна, изливая своё сердце от стыда, и отчаяния, и злобы. А она сидит на кровати и льёт слёзы оттого, что я не разговариваю с ней, что я не близок с ней, что я не в восторге от того, что буду с ней, и она не знает, почему я так измучен.
·
·
·
·
·
·
·
Идёт снег. На уродливых, грязных улицах и на старых домах, что разваливаются от старости, лежит благородный белый покров. В пансионе не слышно ни звука. Все постояльцы пьют в пивной. Я сижу у окна, смотрю на них и жду своих родственников. Женщина сидит на кровати и тихо плачет. Она говорит:
— У меня есть ключ, если ты хочешь уйти до того, как они придут... если тебе стыдно... что... они... увидят... меня.
Слёзы слепят её и мешают говорить.
— Не уйду я!
— Если я пойду... если я пойду... вместе с тобой, Ми... Михиль.
— Пойдём, — сказал я, взяв её за руку, — пойдём.
Мы тихо и спокойно спустились вниз. Нас не остановили. Мы вышли на улицу.

XXVI.
Это была суббота вечером, когда я сбежал с Толстухой, и в округе шла настоящая сатурналия. Люди получили недельную зарплату и тратили её. Ещё до конца ночи здесь будут драки и потасовки. Женщина была со мной: но зачем я её взял с собой? Что мне с ней делать? Отправить её домой, в пансион? Или жениться на ней?
Я не смог решить этот вопрос на месте. Я лишь зашёл в пивную выпить кружку со своей возлюбленной. И как же она была весела и довольна тем, что наконец-то я достался ей!
Да, из злобы и отвращения к себе — за то, что не женился на Мери, когда был молодым и сильным, — я и сбежал с Толстухой. Они уже в пансионе, наверное. Как же удивится Мери, когда увидит это место! Что она скажет Молоту и его жене, и постояльцам? Что она скажет миру, который был у того молодого человека, когда-то завоевавшего её сердце? Какое мнение будет у неё о той женщине, которую он нашёл? Такое же, какое было у него самого о том мужчине, которого она нашла, наверное. Но она её не увидит...
(Женщина, что была рядом со мной, смотрела на меня с восторгом, пока я думал эти мысли.)
...Я был бы доволен, Мери, если бы ты её увидела. Тогда ты бы знала, что мне нет до вас никакого дела. О, если бы ты её увидела!
— Ты взяла с собой свою фотографию? — спросил я у женщины, что была рядом.
— Нет. Не было времени.
— Она всё ещё висит на стене, значит, — сказал я.
Висит. Ну и жалость же! Моя прекрасная фотография! Как же я хорошо на ней получилась! В тот день, когда её снимали! Тот день был лучшим в моей жизни!
Лучший день, говорю я? Нет, это был день, когда она была толще всего! Как бы ужаснулась Мэри, если бы её увидела!
Но дело близится к концу. Начинаются ссоры. Песни, и гвалт, и драки. Людей, и мужчин, и женщин, вышвыривают из пивных. Они ругаются и клянутся всеми семнадцатью чертями, грозясь устроить здесь настоящий ад. Громкие, непристойные слова летят по воздуху, от человека к человеку, как искры огня из пасти демонов. Тихие, нежные голоса детей. Громкие крики женщин, что плачут. Свирепые, яростные голоса мужчин, что дерутся.
— Мне нужно навестить Шона Мак Доннху, прежде чем мы уйдём из этого района, — сказал я женщине.
— А я буду ждать тебя здесь?
— Не жди. Пойдём со мной.
Мы двинулись через снег.
Шон был молодым человеком, который очень интересовался ирландским языком. Если бы не он, я бы не написал ни слова: не исписывал бы бумагу этими историями. У него была большая, роскошная комната, и любой ирландец мог зайти туда. Когда он снял эту комнату, он мало знал по-ирландски, но многому научился от стариков, что приходили к нему в гости каждый вечер.
Мы дошли до дома. Поднялись по лестнице и заглянули через стеклянную дверь в большую комнату. Мы оба чуть не упали. Кто бы там был, как не мой дядя, и Мери, и Большая Мег, и сам Жёлтый карлик, беседующие с Шоном. Когда женщина, что была со мной, увидела внутри своего отца, она исчезла, как ветер. Она боялась, что он её утащит. Но я остался у двери и смотрел внутрь.
Мери Ни Ли стояла посреди комнаты и смотрела на своего отца, что сидел в большом кресле у огня. Этот благочестивый человек смотрел на Жёлтого карлика с изумлением. Рыжая женщина тоже смотрела на Жёлтого карлика, и тоже с изумлением. Этот честняга извергал из себя слова, как из мешка. Время от времени Мери Ни Ли открывала рот, чтобы заговорить, но не могла вставить ни слова. О, если бы она знала, что я стою у двери! Если бы она знала, что я с нетерпением жду звука её голоса!
— Мне нужна моя дочь, — говорил Жёлтый карлик, — моя дочь, говорю я, и я не уйду из этого дома, пока не увижу её. Кто украл у меня мою дочь? Кто её украл? Где вы её прячете? Мне сказали, что она здесь. Что её видели в компании этого проклятого дьявола, что разрушил мой прекрасный балаган... что он заставлял её выйти за него замуж... Где вы их прячете...?
Он начал обыскивать помещение. Искал здесь, искал там. Искал под столом, под стульями и везде, и плакал всё это время. Это был тот же самый Жёлтый карлик, что и всегда. Мне показалось, что он был как будто пьян; он не выглядел так хорошо, как когда я впервые его встретил. Но длинный кривой нос и острый подбородок были при нём, и они все также  пытались поцеловать друг друга, пока он говорил.
Маленькая фотография, о которой мы уже говорили, была у Рыжей женщины. Она отдала её Мери Ни Ли.
— И это она? — сказала та с отвращением.
Жёлтый мужчина подошёл к ним. Он схватил фотографию и начал её целовать.
— Моя дочь! Моя прекрасная, стройная дочь! Эта нежная, ласковая женщина, что так же невинна, как не родившийся младенец.
У Мери Ни Ли на губах появилась лёгкая усмешка. Я не знал, смеётся ли она надо мной и моей жене, или над Жёлтым карликом, но это меня очень разозлило.
— Я говорю тебе, что её здесь нет, — сказала Рыжая женщина, — разве я не заперла их, пока не придут эти благородные люди...
— Где она? Где она, моя дочь? — говорил Жёлтый карлик. — Это благородное сокровище, эта сияющая звёздочка, часть моего мира, так быстро отнятая у меня этим грязным вором, а вы ему помогаете... О! Господи, как же я измучен сегодня!
Он ударился о стул. Он положил голову между рук и начал раскачиваться взад-вперёд. Те, кто там был, думали, что ему очень грустно от того, что он потерял дочь; я же думал, что это часть его актёрской игры.
Маленькая фотография была у моего дяди, и он смотрел на неё. Время от времени в его глазах мелькала усмешка, но она тут же исчезала.
— Я же говорил тебе, что в нём всегда была странная жилка, — тихо сказал он дочери. — Он привёз это с собой из семьи её отца.
— Если бы не это, у него не хватило бы безумия, чтобы жениться на ней, — сказала дочь, глядя на фотографию.
— Бедняга неплохо устроился в жизни.
— Неплохо, — сказала дочь, — и если бы не я, он бы так и остался дома...
— Такова его судьба, — сказал её отец.
— Разве не он добивался её и увёл от её бедного отца? — сказала дочь.
Они смотрели на "бедного отца", который изливал своё сердце от тоски по дочери, если это было правдой. Им было его жаль. Я был уверен, что они думали, что я законченный дьявол, кровопийца, который отнял у него средства к существованию, украл его дочь, оставил его бедным, опустошённым. Я думал о том, как лучше всего сделать, чтобы дать им понять, что мне нет до них никакого дела, что я не уважаю ни их, ни их мнение. Тот стыд, который я сначала испытывал от того, что они услышат эту историю, что я буду жалким объектом сострадания перед моими земляками, — теперь во мне не было и следа его. Мне было суждено не оставить ни следа на земле моего отца больше никогда; мне было суждено сжать полной горстью песок Ирландии на причале Портларджа, когда я сошёл на берег с Жёлтым карликом; мне было суждено сжимать этот песок так, что кровь проступала сквозь кожу; мне было суждено оставаться вдали от самого дорогого мне места на свете. Но я думал, что смогу получить удовлетворение; я думал, что смогу насладиться местью тем людям, которые были всему виной; я думал оскорбить их каким-то образом; унизить их, пристыдить, растоптать...
Толстуха пришла на верх лестницы, чтобы посмотреть, что я делаю. Я сделал ей знак подойти ко мне. На улице проходила группа мужчин и женщин, и они пели. Я знал по их голосам, что они наполовину пьяны. Я знал, что среди них были некоторые постояльцы Молота. Я сказал Толстухе позвать их. Она так и сделала. Они подошли ко мне, человек десять, мужчины и женщины, неся жестяные банки, полные пива, мокрые от снега, оборванные и грязные. Толстуха взяла меня под руку; кто-то открыл нам дверь, и мы вошли внутрь.
Толпа последовала за нами.

XXVII.

Всё, что случилось со мной с тех пор, как я уехал из дома, чтобы заработать немного денег и жениться на этой благородной женщине, которая теперь была передо мной, — всё это прошло перед моим взглядом. Авария, которая сделала меня калекой и чудовищем; позорная жизнь, которую я вёл с Жёлтым карликом; помолвка, которую он изначально подстроил, голод, и нужда, в которой я жил, ожидая свои деньги; то, как Большая Мэг меня выходила; пансион Молота со всеми его ворами и бродягами; то, как мне пришлось сесть за стол с отбросами города; то, как Толстуха вилась за мной; — всё это и ещё больше я видел, как оно приходит и уходит в ярких картинах перед моими глазами.

Я знал, что мой дядя — человек добрый и благочестивый. Я знал, какое дурное мнение у него о пьяницах. Тот, у кого не было столько же богатства, сколько у него самого, не заслуживал его внимания. Тот, кто был богат, по его мнению, непременно  был избранным Богом. Его дочь, Мери, та женщина, что однажды подарила мне любовь своего сердца, не была того же мнения, но часть того же склада была и в ней.

Мне хотелось бросить им в лицо свое презрение. Мне хотелось дать им понять, какое мнение я о них имею.

— Вот женщина, на которой я собираюсь жениться, — сказал я, когда они подошли ко мне.

Они посмотрели на нас обоих с изумлением. Они не сказали ни слова, но вежливо поклонились Толстухе.

Жёлтый карлик был немного в стороне от нас. Шон Мак Донна и Большая Мэг держали его. «Где мой нож? Где мой нож, я спрашиваю, чтобы я мог всадить его ему в брюхо?» — кричал он своим старым хриплым голосом. Его дочь была позади меня, и её трясло. Но, по правде сказать, она быстро пришла в себя. Она встала между мной и Жёлтым карликом. «Сначала ты всадишь нож в меня, — сказала она, раскинув руки, чтобы защитить меня.

Мой дядя и его дочь смотрели на толпу, что вошла вместе с нами.

— Они пришли на свадьбу, — сказал я им; — это мои друзья, — сказал я; — я вас с ними познакомлю, — сказал я.

Они не возразили. Они были слишком вежливы. Но мне показалось, что Мери Ни Ли вот-вот заплачет от досады, что оказалась в такой компании.

— Кинг-Конг, — сказал я.

Этот человек подошёл и вежливо им поклонился.

— Поговори с ним, — сказал я дяде, — на любом языке, на каком говорят сегодня в Европе, и он тебе ответит.

Мой человек поклонился снова, вежливо и учтиво.

— Ты учила французский в монастыре, — сказал я Мери Ни Ли.

Кинг-Конг попытался сказать немного по-французски, но был слишком пьян, чтобы говорить на каком бы то ни было языке. Ему пришлось сесть.

— Это Мак Фрайли, или «Погоди-ка», как его зовут, — сказал я.

Мой дядя и его дочь поклонились ему.

— Если тебе нужен боец, позови его, — сказал я.

Мой человек поклонился им.

— Шеймос О'Шихан, — сказал я, и ко мне подошёл большой, могучий мужчина. Можно было подумать, что он развалит дом, если захочет.

Они поклонились ему.

— Добро пожаловать. Добро пожаловать, благородная леди. Вы тоже пришли на свадьбу, наверное?

Это было первое слово, которое было сказано, и это было последнее слово, пока я не познакомил их со всеми, кто там был, так же вежливо и учтиво, как если бы я был в королевском дворе.

— Теперь ты знаешь, Мери, — сказал я, — что у меня в этой стране нет недостатка в друзьях.

— Какие ужасные эти люди, — сказала она тихо.

— Ужасный это мир, — сказал её отец; — я бы не поверил, что сын моей родной земли окажется в таком месте и в такой компании. Я бы не поверил... О, если бы твоя мать была жива... Михиль!

— Да.

— Правильно было бы тебе вернуться домой вместе с нами...

— Мне здесь лучше. Разве я не собираюсь жениться...

— Что ты нашёл в ней? У тебя есть хоть капля рассудка?... Михиль, — сказал он через минуту, — Михиль, — сказал он дружелюбно, — если у тебя есть желание жениться, Михиль, я найду тебе женщину в Голуэе, красивую молодую женщину...

— Я сам думал найти здесь красивую молодую женщину, — сказал я, перебивая его, — но у меня не вышло. Она вышла за другого, — сказал я, и посмотрел на Мери.

Они оба замерли в молчании. Жёлтый карлик всё это время пытался прорваться ко мне, но двое держали его. Люди, которых я привёл, чтобы познакомить с моими родственниками, спокойно обсуждали свадьбу.

Я повернулся к Жёлтому карлику. Я сунул руку в карман брюк и достал пистолет, который купил у моряка в ту давнюю ночь. Я принял боевую позу.

— Мерзавец ты этакий, — сказал я угрожающе, — где мои деньги?

Все, кто там был, собрались вокруг нас. Они схватили обоих противников.

— Отберите у него пистолет, — сказал один.

— Отберите у него нож, — сказал другой.

Началась потасовка. Каждый старался влезть. Мой дядя и его дочь стояли в стороне, глядя на этот гвалт, в ужасе. Маленькая Толстуха была между нами двумя и кричала.

— Нож, Пистолет, Кровь! Они хотят убить друг друга. У меня это уже в печенках!

Но Большая Мэг налетела, как вихрь с заснеженных гор, и разметала всех, кто был там.

— Лень мне, а то бы за шиворот вас обоих. Ну и бойцы, нечего сказать! Настоящие герои! — сказала она.

Было улажено. Я посмотрел на Мери, и она дрожала. Ей хотелось быть где угодно, только не там, где она была.

Я подошёл к ней.

— Ты думал убить этого бедного старика? — спросила она.

— Я бы его ещё убил...

— Не говори так, Михиль.

— Я бы не сказал этого и не сделал бы этого, если бы он этого не заслужил. Дьявол! — сказал я, глядя на него. Он посмотрел на меня, и взгляд его не был добрым.

— Михиль, — сказала женщина, что была рядом со мной, положив руку мне на плечо, — Михиль! — сказала она.

— Да.

— Ты так изменился, Михиль! — сказала она, глядя на меня с тоской.

— Изменился? — сказал я со смехом, — только то, что я стал старше, что я на пол-ноги и на пол-руки, и что я не так красив, как был, когда ты проявила ко мне интерес, когда я уехал из родного дома, чтобы заработать немного денег...

Слёзы были в её глазах. Она попыталась сдержать их, но у неё не очень вышло.

— Ты такая же меркантильная, — сказал я ей вдруг.

Пришли слёзы. Мне не было её жаль. Мне было наплевать на все, что между нами было.

— У того мужчины, за которого ты вышла, было много денег, — сказал я, — я бы никогда не заработал столько... еще бы у него было столько же ума, сколько...

Я не смог закончить фразу. Она начала обильно плакать. Мне было приятно, что мне удалось заставить эту благородную красивую женщину, которая разрушила мою жизнь, плакать. Если бы не проклятая тяга к деньгам, что была у неё и у её отца, у меня была бы другая история. Ей устроили помолвку с никчемным парнем, но зато с деньгами, чего у меня никогда не было, кроме тех двух с половиной фунтов, что мне дали, когда со мной случилась авария...

— Если бы у него было столько же ума, сколько денег, он бы на тебе не женился, потому что знал бы, что ты полюбила не его: если бы у тебя было столько же добра...

— Замолчи, — сказала она, зло перебивая меня.

Я хотел было продолжить, но она повернулась ко мне.

— Замолчи, — сказала она, — и не поноси того, кто ушёл... да простит ему Господь...

— И умер? — сказал я с изумлением.

— Ты ничего не слышал?

— Ни слова. Если бы услышал...

— Он погиб три месяца назад. Он упал с лошади, возвращаясь с ярмарки.

Мы оба замолчали. Жёлтый карлик и мой дядя были в углу. Шон Мак Донна, Большая Мэг и ещё двое или трое — в другом углу. Толпа, которую я привёл, была весела. Там женщина пьет пиво, а вон там мужчина играет музыку. Один хвалит помолвку. Другой её ругает. Снег бьёт в окно. Злые голоса, тихие голоса, грубые широкие голоса доходят до нас с улицы. Та женщина, на которой я давно хотел жениться, рядом со мной, ставшая вдовой; та женщина, на которой я, к счастью, не женился, сидит сама по себе и смотрит на нас.

Первой заговорила Мери.

— Нет ни одного дня с тех пор, как ты уехал из Голуэя, Михиль, — сказала она, и в её голосе было волнение, — нет ни одного дня с тех пор, как ты уехал в первый раз, когда я не молилась бы Богу за тебя.

Её рука снова была на моём плече. Она смотрела на меня с нежностью.

— А ты молился за меня хоть раз? — сказала она. — Ты когда-нибудь просил Бога направить меня к моему счастью...?

— Вряд ли такое было, — сказал я.

Она убрала руку с моего плеча. Она отстранилась от меня.

— О, как же ты изменился, — сказала она, — как я была не права, что отпустила тебя тогда… да простит меня Господь.

Какой-то мужчина в конце комнаты начал петь песню. Я сделал знак Толстухе подойти ко мне. Ей дали стул рядом со мной. Мери Ни Ли отошла к своему отцу. Началась музыка. Начались песни. Свадьба была в разгаре.

· · · · · · · · · ·

Работа шла полным ходом, когда я улизнул от них. Я вышел на улицу. Они не заметили, как я ушёл. Если бы и заметили, вряд ли бы они подумали, что я не собираюсь возвращаться. Вряд ли бы они за мной погнались. Разве я не показал им, что я об них думаю? И притащил эту компанию перед Мери Ни Ли! Благородная красивая женщина! Какой же я был глупец, думая, что мне будет стыдно перед ними? Это им должен быть стыдно! Если бы не они, не был бы я в таком дерьме!

Я шёл через снег так быстро, как мог, и радовался, что унизил их, оскорбил и пристыдил.

Но что это? Маленькая грязная улица. Снег превратился в кашу под ногами людей. Серо-зелёный цвет. Группа мужчин, женщин и детей. Они очень рассержены. В ужасе. Все в шоке.

На мокром, грязном, серо-зелёном снегу лежит молодая женщина. Она не шевелится. Рядом с ней мужчина, большой молот брошен на землю рядом с ним, он пьян; пятеро мужчин держат его; все хотят тут же убить его. Женщина, что лежит на снегу, — это его жена. Тот молот, что брошен на землю, — его (разве я не видел его сегодня утром, как он его нёс с собой?), и если женщина не мертва, то её новорождённый младенец мёртв...

Пришёл доктор и полицейский. Арестовали негодяя. Полумёртвую женщину понесут сейчас в больницу. Тело младенца завернули в саван и понесут в морг.

Снег снова начинает идти. Людям словно бояться уходить. Можно подумать, что они приросли к этому месту, и толпа всё растёт. Полупьяные приходят в себя. Полицейским приходится удерживать их подальше от того места, где упала женщина. Они расследуют это ужасное происшествие, восстанавливая событие по порядку

И прежде чем унесли мужчину, и его жену, и его мёртвого младенца, что лежали на снегу и были отнесены в больницу, мне показалось, что это похоже на глаза злого зверя, которому не понравился человеческий род, — окна в маленьких чёрных домах по обе стороны, освещённые изнутри. И разве не эти глаза смотрели сверху вниз с насмешкой на маленькую группу людей в их мокрых лохмотьях, и на женщину, что лежала полумёртвая на снегу, и на младенца, который никогда не видел света, и на пьяного отца, которого схватили полицейские?...

Меня охватил ужас.

Я почувствовал сердцем, что в том месте, где я стоял, совершилось великое дело, дело ужаса. Я не мог там оставаться. Сила совершённого поступка изгнала меня оттуда, та же сила притягивала туда тысячи других. Сбежать как можно дальше от этого места, сбежать в Ирландию - вот все что я хотел. Покинуть этот уродливый мир, в котором я был уже так долго. Оставить Толстуху позади... Если бы я женился на ней, я бы, наверное, точно убил её, как этот негодяй убил свою собственную жену...

Проходя мимо больницы, я увидел мальчика-карлика. Он шёл за носилками с телом матери. Я узнал его; разве я часто не рассказывал ему сказки, ему и его маленьким товарищам? Сын того мужчины, что целовал свою жену каждое утро, сын того мужчины, что убил свою жену молотом.
Эта картина — мальчик-карлик, следующий за телом своей матери к двери больницы…

Я ушёл, и дьявол пожирал моё сердце.

XXVIII.
Весна ещё не пришла, но я и мои товарищи ждём её.
Недалеко я ушёл той ночью, когда было совершено преступление. Я не перешёл через то поле, что казалось мне частью тела плачущего великана, на котором лежали несчастные.
Они там до сих пор. Но теперь это уже не похоже на чёрные пятна на плоти великана. Нет, это похоже на следы тюленьего жира, оставленные на берегу после прилива. И долго, очень долго они будут ждать прилива, который снова понесёт их. Но разве прилива они ждут? Далеко он от них. Весны они ждут, когда придёт сила и жизнь во всё живое. Солнца они ждут, что согреет их кости. Когда смогут они двинуться бодро и смело по всей стране, такие же независимые, как короли.
Пока не придёт то время, мне и им приходится оставаться здесь. Если Бог не поможет, мне придется остаться здесь навсегда. Если бы только у меня осталась сила моей ноги! Сила моей ноги! Как странно звучит! Но когда человек голоден, когда у него нет духа и он в отчаянии, когда ему приходится проводить ночь под дождём и зимним ветром, едва прикрытый, не то зло, что поразило его давно, больше всего его мучает, а то плохое состояние, в котором он находится сейчас. Но если бы у меня была сила моей ноги, разве я не смог бы проложить себе путь так же хорошо, как и бродяги, что вокруг меня сейчас. И так же верно, как у перелётных птиц появляется желание полета с наступлением зимы, так и у них появляется потребность в движении.
Никогда зло, что было на мне, не мучило меня так сильно, как когда я увидел, как они уходят один за другим весной. О, если бы я мог покинуть этот проклятый город!
· · · · · · · · · ·
Весна сегодня действительно пришла. Солнце ярко улыбается на небе, как мать, что хочет дать своим детям всё счастье и всю радость, что в её силах. Вода в том пруду, что был под ледяной коркой две недели назад, — смотри, сегодня это серебряное озеро, танцующее в лучах солнца! А ветер с юга! Как он прекрасен! Даже в этом городе ему рады. Сок поднимается в деревьях. Нет травинки в поле, в которой не было бы силы и жизни. Лёжа здесь на траве среди несчастных, мне кажется, что человек с острым зрением мог бы видеть, как растёт трава. Я кладу голову на землю... Что-то упало мне на нос. Я схватил это. Тонкий длинный зелёный жук, что проснулся после тяжёлого зимнего сна. Моё собственное сердце забилось. Ко мне пришла бодрость. Я положил жука, что упал на меня, на старую бумажку, что осталась на земле зимой. Я начал внимательно его изучать. Некоторые из бедняков увидели меня. Они подошли ко мне. Может, я нашёл монетку в траве. Они начали искать. Я совсем не слышал их рядом со мной. Я удивлялся большому волнению, что было вокруг меня.  Я не слышал их, но они услышали слово, что я сказал:
«Бог силён.»
Был там старик с благочестивым видом. Своей длинной белой бородой и благородным лицом он напоминал Моисея работы Микеланджело… но, услышав это слово, что я сказал, он начал богохульствовать и ругаться, и призвал все семнадцать чертей. Он клялся Библией и Господом на небесах, клялся святым жезлом, что богов давно нет. Красная рубашка не причинила бы быку столько зла, сколько имя Бога причинило этому голодному белобородому старику, что напомнил бы тебе Моисея.
Были и другие, что вторили ему. У них явно чесались руки. Была и другая группа, которая, похоже, думала, что я насмехаюсь над ними. Эти тоже были настроены агрессивно. Другие были разочарованы, что не нашли ни копейки, которую искали в траве. От них исходила угроза. Все были злы. Они прогнали меня с поля.
· · · · · · · · · ·
Не смей насмехаться, Михиль, не пытайся скрыть от себя, что ты сильно голоден. Какая тебе от этого польза? Если ты съел кусок хлеба и мяса, что рабочий оставил на тарелке в трактире, что тебе стоит это, Михиль? Разве не то же самое, что просто перевариться в твоём животе? Нет тебе не будет легче если туже затянуть ремень на животе. Разве он уже не затянут максимально туго? А с таким видом тебе не найти хорошую работу Михиль.
Должность сторожа, о которой я думал эти дни. Разве я не был бы хорошим сторожем? Разве не я был бы зорким и дальновидным, чтобы выполнять свои обязанности как следует? Я получил бы хорошее уютное жильё. У меня была бы своя маленькая комната. Там были бы мои книги и моя бумага. Меня ждал бы чистый здоровый ужин, когда я возвращался бы домой после ночи. Окна комнаты были бы на восточно-южной стороне дома, так что солнце светило бы в них каждое утро, когда я возвращался бы домой. Толстуха? Разве не повезло мне, что я не женился на ней? Разве не повезло мне, что я оскорбил своих родственников? Они больше не будут меня преследовать...
Джордж Фотт, я восхваляю тебя. Если бы не ты, белый Джордж Фотт, я бы был без работы долго. Да преуспеет мир с тобой, Джордж. Да будет у тебя жена по твоему желанию, Джордж! Да будут у тебя послушные дети, Джордж!
Завтра ночью я буду сторожить тебя, Джордж. Плохой мир пройдёт. Придёт новый мир.
Я посмотрел в лужу, чтобы увидеть, как я выгляжу, не слишком ли плохо?. Мне показалось, что нет. Я был в хорошем состоянии, да. Когда у меня будет этот фунт в неделю, я смогу одеться. Фунт в неделю! Человек не сможет жениться на этом... но если женщина тоже зарабатывает? Если бы у неё был ещё фунт, тогда жить можно было бы… и я не был бы слишком стар, когда дети вырастут вокруг меня. Мне ещё не тридцать... если бы у нас было два фунта в неделю, мы могли бы откладывать немного каждую неделю. Может, мы смогли бы собрать столько, чтобы смотаться в Ирландию на лето. Десять фунтов хватило бы... Но я не смог бы навестить свой родной дом, пока все не забудут о моих приключениях, когда я был… я был вместе с Жёлтым карликом.
Разве не повезло мне, что я не женился на его дочери?
Женщина, которая была бы у меня (женщина, которая  у меня есть, я должен сказать, потому что я уже нашёл её в мечтах); женщина, что я бы выбрал, была бы высокой и смуглой; её глаза были бы цвета терновника; её щёки — цвета розы; и её рот... Я вспомнил всех красивых женщин, что когда-либо были в мире, от Елены греческой до наших дней, и мне казалось, что ни одна из них не была так прекрасна и благородна, как та женщина, что есть у меня — та женщина, что есть у меня в мечтах. Я забыл о голоде. Мне не было дела до этого жалкого мира. Разве не всегда были эти прекрасные женские компании рядом со мной? Разве они не говорили со мной? Разве не было у меня прекрасного разговора с той женщиной, через которую была разрушена Троя? Она была рада, что её имя всё ещё на устах людей; она была счастлива, что я думал о ней. «Моё имя будут петь, — сказала она, — будут петь моё имя до конца времён», и ветер унес ее. Тогда пришла Дейрдра, любовь Нойси, и я лежал на спине в поле... и это была не печальная Дейрдра, а победоносная славная Дейрдра; но когда я подумал задать ей вопрос о Детях Уснеха, она ускользнула от меня. Прекрасные женщины, что разрушили королевства, прошли надо мной через небо: была Гормфлайт ирландцев и Донна Эльвира испанцев в этой печальной компании; другие прекрасные женщины, что подняли свои страны — Жанна д'Арк на белом коне, с мечом в руке, и многие другие, кого я не узнал. Была Медб и Клеопатра египетская, рядом, гордые и величественные, и гордые надменные женщины рядом с ними; женщины, что принесли убийства и раздоры, чтобы исполнить свою волю...
Великие люди, что проезжали в своих прекрасных блестящих каретах, не видели этих небесных видений. Несчастные, что лежали на земле, не видели их. Калека, и только калека, видел их.
· · · · · · · · · ·
Но если ты не прогонишь видения, Михиль, не получишь ты ту должность от Фотта. Проваливай, Елена! Уходите, Медб и Клеопатра!... Что вы медлите там? Разве вы не знаете, что мне нужно умыться в том пруду внизу, что мне нужно почистить свою одежду, чтобы я выглядел хорошо, когда я предстану перед Джорджем Фоттом, чтобы получить работу?
Я очень спешу. Уходите быстро, говорю... но можете вернуться — когда я буду при должности.
· · · · · · · · · ·
Моё проклятие на тебе, Джордж Фотт! Проклятие святых на тебе, Джордж! Проклятие ангелов на тебе, Джордж! Проклятие слабых на тебе! Проклятие сильных! Проклятие братьев, проклятие священников, проклятие епископов на тебе, вороватый Джордж Фотт! Проклятие матери на тебе, Джордж! Проклятие её детей! Да поразит тебя мир, Джордж! Да ляжет камень тяжело над тобой!
Разве не ты дал мне хороший совет, неудачник Фотт? Идти в дом бедных! И ты думал, что я пришёл советоваться с тобой? Ты думал, что я прогнал благородную компанию, чтобы пойти советоваться с тобой, вороватый Джордж? Было время, и если бы ты сказал мне это слово, ты бы скоро оказался на земле, Джордж! Но то прошло и пришло это. Нет во мне сейчас силы ударить. Нет у меня духа для этого. Есть во мне только желание проклинать тебя... моё проклятие на тебе, Джордж Фотт!... Может, моё проклятие было бы сильнее, если бы я написал его на бумаге... и я написал его, сидя под дубом, посреди поля, в Лондоне, Англия, этим прекрасным весенним утром, восемнадцатого апреля тысяча девятьсот семнадцатого года.
· · · · · · · · · ·
Я жду спокойную компанию, ту которую прогнал, чтобы навестить Джорджа Фотта. Но они не приходят ко мне; приходят ко мне только мрачные мысли, и я не могу их прогнать, чёрные мрачные мысли и опьянение голода...
· · · · · · · · · ·
Но не всегда мрачные мысли мучили меня. Я получил пару пенни за то, что держал лошадь. Я купил кусок сыра и хлеба. Я выпил стакан пива. Я пошел на поле и сел под дубом. Радость пришла в моё сердце. Я почувствовал, как кровь пульсирует в моих жилах. Солнце светило на меня. В поле было много людей, но они не знали, какая радость была в сердце калеки, что пел песни от всего сердца под дубом...
· · · · · · · · · ·
Бедного человека нашли мёртвым под дубом, посреди поля, в Лондоне, Англия. Некоторые из этих бумаг были в его кармане. Рядом с ним был пистолет, но из него никогда не стреляли. Это была только игрушка, что подвела человека, что нёс его. Рядом с ним был старый нож, старый тупой сломанный нож, и им он был убит... но не думал мой бедный друг, что тот пистолет, что он купил у моряка, подведёт его — но разве не подвёл его мир?


Рецензии